Читать книгу "Хроники пепельной весны. Магма ведьм"

4

Епископ Сванур был совсем слаб, и в церковь его доставили на носилках. Стоять он не мог, поэтому староста распорядился установить у алтаря золоченый стул. Чен лично вложил в бесчувственную ладонь епископа Священное яблоко и лично сжимал своими пальцами его пальцы, чтобы оно, не дай бог, не вывалилось. Согласно традиции, посвящаемый в сан должен был принять яблоко непосредственно «из руки епископа», в но в своде правил, по счастью, не говорилось, что епископ обязан эту руку сам протянуть. Поэтому кальдерскому диакону велели самостоятельно вынуть плод из бессильной руки – что тот и сделал, довольно бесцеремонно, после чего приложился к священному плоду без всякого, как показалось старосте Чену, благоговения.

– Благословляю тебя на служение в Святой Инквизиции, Кай из рода Пришедших по Воде, – прохрипел епископ Сванур. – Отныне ты игумен, и именовать тебя до́лжно пастырем. Аминь.

– Благодарю, владыка, – отозвался Кай. Особой благодарности Чен в его голосе не заметил.

Вся церемония продлилась не больше пары минут, и новоиспеченный епископ выглядел даже как будто разочарованным. Священное яблоко он просто сунул в карман сутаны, и Чен пожалел, что выбрал для церемонии оловянное, да еще и попросил иконописца Густава покрыть его позолотой. Такому неотесанному – даром что из знатного рода – и непочтительному служителю Церкви, принимающему высочайшее благодеяние как должное, достаточно было бы вручить простой глиняный плод.

Да что там плод. Даже роскошное убранство Золотой церкви – с оконными ставнями из натурального дерева, с сияющими, переливающимися стенами, – к огромному разочарованию Чена, не произвело на гостя особого впечатления.

Единственным, что его заинтересовало, была Священная яблоня в тяжелом горшке, по случаю церемонии принесенная из церковной оранжереи Тысячи Факелов. Их дерево божьим промыслом было действительно уникальным. Во-первых, оно достигло невиданного размера и доходило старосте Чену почти до пояса. Во-вторых, в этом году оно зацвело. Кай долго любовался растением, спрашивал, как его поливают, чем удобряют, сколько факелов используется для обогрева и освещения, был ли хоть один плод. Услышав, что дерево ни разу не плодоносило, Кай вдруг принялся ощупывать ветви, ствол и цветки с полуоблетевшими лепестками – без всякого трепета, как будто он был садовником, а не церковнослужителем.

Как отрадно, что он здесь ненадолго. Сделает дело и удалится.

Когда церемония завершилась и епископа унесли, Чен распорядился, чтобы в церковь привели Анну.

– Нижайше поздравляю вас с посвящением в сан игумена, пастырь Кай из рода Пришедших по Воде. – Староста протянул свежеиспеченному игумену святую иконку. – Теперь вы вправе судить судом Инквизиции и приговаривать пособников дьявола к казни. Сейчас сюда введут ведьму…

– Давайте лучше завтра? Я спешу, меня ждет стремянный.

– Вам нужно будет развернуть иконку темной стороной к ведьме, только и всего, пастырь Кай. Это вас задержит не больше чем на минуту. Вот, собственно, и она!

Стражники как раз ввели Анну со связанными руками и колодками на ногах. Болячки на ее пальцах гноились. Она шла ссутулившись, и за спутанными волосами, с прошлого суда отросшими ниже плеч, не видно было лица. Чен заставил себя дышать ртом, чтобы не ощущать ее призывный колдовской запах и не поддаваться на ее чары.

Кай рассеянно мазнул по ней взглядом и с раздражением спросил старосту:

– Предлагаешь мне казнить неизвестную женщину без суда и следствия за минуту?

– Следствие и суд уже были. Епископ изобличил в ней ведьму. Остался лишь приговор.

– На чем основана уверенность, что она ведьма?

– Вы подв-гх-кх!.. – От возмущения, а может, от взгляда ведьмы, наблюдавшей за ним сквозь патлы, Чен поперхнулся словами. – Вы подвергаете сомнению выводы епископа Сванура, автора опуса «Магма ведьм»?! – Староста понизил голос, чтобы не услышали ведьма и стражники. – Выводы человека, оказавшего вам такое благодеяние?!

– Какое «такое» благодеяние? – с вызовом переспросил этот наглец нарочито громко. Лицо его, однако же, покраснело, будто даже его собственной коже было стыдно за его дерзость.

– Епископ Сванур только что произвел вас в игумены. Такая честь крайне редко выпадает таким, как вы.

– Каким – «таким»?

– Не единоклеточным.

– Так в чем же благодеяние? – Кровь отхлынула от лица Кая, и веснушки на бледном фоне теперь казались темными, как снежинки. – Он сделал меня инквизитором, чтобы я помог ему казнить ведьму. Так введи меня в курс дела!

– Воля ваша, пастырь. – От обиды голос старосты дрогнул.

Какая неблагодарность. Разочарование Чена было тем горше, что ведь именно он придумал призвать и облагодетельствовать порченого диакона из Кальдеры.

* * *

Неслучайно еще вчера, сразу же по приезде, тот произвел на старосту впечатление человека, не обученного хорошим манерам. Это в лучшем случае, а в худшем – нарочно попирающего нормы приличий. Буквально с порога гость принялся вести себя вызывающе. Не высказав благодарности за оказанную ему честь и даже не осведомившись о здоровье епископа, он сразу стал говорить о своем утопленном муре и категорически отверг великодушное предложение Чена выбрать любого другого из стада, а про утопленника забыть.

Затем он потребовал растопить огромную глыбу льда и выпарить из нее целый чан воды, чтобы он мог принять ванну, – ему, мол, необходимо «освежиться с дороги» и устранить запах пота. Обычные средства гигиены – надушенную тряпочку и ароматический тальк – кальдерец с ходу отверг: подавай ему просто воду. Да где это видано: мыться?! Да еще и «с дороги». Взбалмошная, нелепая прихоть! Сама королева принимала ванну два раза в жизни – в день бракосочетания с королем и в день его похорон.

– Разумно ли ради устранения запаха подвергать свою жизнь смертельному риску? – тактично осведомился у Кая староста, но тот ответил в том духе, что опасности в мытье нет.

«Что ж, хочет помереть от заразы, которая проникнет в него с водой через открытые поры кожи и гениталии, – на здоровье, – рассудил тогда староста и приказал набрать гостю чан. – До завтра в любом случае доживет. А значит, успеет пройти церемонию посвящения в сан, а после сделать то, зачем призван. Приговорить ведьму к казни».

К немалому удивлению старосты, здоровье Кая после ванны не пошатнулось, хотя он помыл даже голову. В мокром виде его волосы показались Чену почти обычными, но, просохнув, снова стали рыжими, точно лава, – Чен впервые видел шевелюру такого цвета. Золотисто-бежевой россыпи мелких пятнышек на носу и щеках он тоже раньше ни у кого не встречал. Эти несмываемые пятнышки, насколько староста помнил из сказок матери, именовались веснушками – в честь мифического сезона, который назывался «весна» и который в древности якобы наступал между зимой и летом. Почему эти пятна, согласно языческому поверью, появлялись «весной», староста не знал. Но вот в том, что они действительно въелись в кожу диакона намертво и не смывались водой, сомнений не оставалось.

За обедом гость продолжил чудить. Когда служанка Лея предложила ему свежего молока, он отказался взять грудь, а попросил, чтобы ему подали сцеженное и прокипяченное, как простолюдину.

И это еще притом, что у Леи, как у всех женщин Чистых Холмов, был первый день течки, и терпкая завеса кроваво-слизистых испарений и похоти густо стелилась в воздухе. Сам староста Чен с утра уже дважды соблазнился и овладел Леей в перерывах между заполнением бухгалтерского гроссбуха, встречей с иконописцем, подготовкой к церемонии в церкви и прочими хлопотами. Кай между тем не проявил к служанке ни малейшего интереса – как будто ничего не почуял вовсе.

Когда же настало время отхода ко сну и Чен проводил диакона в опочивальню во флигеле епископского поместья, вручил ночную вазу и пожелал хорошенько выспаться перед завтрашним посвящением, гость просто потряс его совершенно диким вопросом, где искать выгребную яму.

– Помилуйте, святой отец, зачем вам ее искать?! – изумился Чен. – Не ваша это забота. Служанка один раз в день опустошает все вазы в доме.

– Поэтому я и спрашиваю про яму, – густо покраснев, сказал Кай. – Я вынесу вазу сам, не дожидаясь прихода служанки.

– Вы не привыкли к слугам?

– Я не привык к вони.

Кай улыбнулся старосте Чену противоестественно целыми и чистыми зубами. Ни одного гнилого и выпавшего. Похоже, он даже рот промывал водой!

* * *

И вот теперь этот порченый стоял перед Ченом в его любимой Золотой церкви и на глазах у бездушной ведьмы нагло требовал доказательств, что она ведьма.

– Вывод епископа основан на том, что Анна, дочь Ольги, обладает неоспоримыми признаками бездушия. Эта женщина имеет нерасслаивающиеся, крепкие ногти и пятна дьяволовой гнили на коже. Ее раны заживают мгновенно, а старение, напротив, замедлено. От нее исходит особый запах. Она течет вне сезона. Будучи портнихой, эта ведьма навела холеру и порчу на всю деревню посредством нарядов, окрашенных в несуществующий цвет. Она сама призналась в этом под пытками.

– Что значит «несуществующий» цвет?!

– Она использовала ткань цвета неба, которое мы видим только во сне.

– Небесновидная ткань? – заинтересовался игумен. – Можно посмотреть образец?

– Все изготовленные руками ведьмы изделия, естественно, сожжены! – с возмущением ответил староста Чен. – Я ввел вас в курс дела, пастырь. Теперь, ради Великого Джи, укажите на ведьму иконкой, которую я вам дал.

Игумен Кай повертел иконку. Поцеловал Священное яблоко, украшавшее светлую сторону. Пощупал пальцем трещины, избороздившие темную. Затем приблизился к ведьме, зажав иконку в правой руке. Он уже начал поворачивать ее правильной, темной стороной к ведьме, когда она откинула волосы и посмотрела ему в глаза. Пастырь Кай застыл.

«Сейчас он выронит иконку, – в панике подумал староста Чен. – Неужели тварь и этого лишит рук?!»

Кай не выронил иконку. Но и не повернул ее темной стороной. Убоялся? Или околдовала?

– Среди признаков бездушия ты упомянул внесезонную течку, – произнес он. – Я, однако же, ощущаю по запаху, что течка у нее прямо сейчас, как и у всех прочих женщин Чистых Холмов.

Вот про это Чен не подумал. Не предусмотрел. Не учел, что ведьма способна потечь по собственному желанию, а не по господней воле, когда угодно. Этот Кай вчера проигнорировал запах служанки Леи, но запах ведьмы – совсем другое. Если ведьма в течке, ее власть над мужчиной, особенно если тот неопытен и слаб духом, умножается многократно. Нужно было срочно повлиять на происходящее, пока она его совсем не околдовала.

– Внесезонную течку упомянул не я, а епископ, – твердо заявил Чен. – Вы считаете возможным не доверять епископу Свануру?

– Я услышал перечень доказательств ее бездушия от тебя, а не от епископа. Как бы ни было, обязанность инквизитора – подвергать любое высказывание сомнению, ибо дьявол искусен и может попутать даже благочестивого.

– Уверяю вас, пастырь, у нее это не первая течка за год. Совсем недавно была еще одна, вне сезона…

Чен поймал себя на том, что он как будто отчитывается, оправдывается. Перед этим самонадеянным выскочкой, которого он сам же и превратил в инквизитора. В голове зашумело.

Кай подошел к ведьме вплотную и осмотрел ее руки:

– Когда ей вырвали ногти?

– Около недели назад.

– Не похоже, чтобы раны мгновенно зажили. И я не вижу крепких ногтей. За неделю они вовсе не отросли.

– Она умеет залечивать свои раны. Просто сейчас не хочет.

– Отчего же не хочет? Гнойные раны на пальцах – это весьма болезненно.

– Эта тварь притворяется, пастырь.

– Может быть, и так. Не волнуйся, Чен, сын Софии, – голос пастыря донесся до старосты как будто сквозь волны, – я разберусь в этом деле в самое ближайшее время. Но сейчас я должен спешить. По пути занесу вашу яблоню в оранжерею. Ей вредно так долго стоять в нетопленом помещении.

Пастырь Кай положил на алтарь иконку, подхватил горшок и быстрым шагом вышел из церкви.

Обессиленный, Чен присел на позолоченный стул. Ведьма улыбнулась уголком запекшихся губ.

5

Оранжерея располагалась напротив здания церкви, на согреваемом подземным горячим источником участке земли. Кай вошел, поставил Священную яблоню на алтарь, сделал несколько коротких вдохов и выдохов, привыкая к запаху удобрений, и оглядел помещение. Лук, капуста, картофель, свекла, морковь, петрушка, горшки с бегонией, фикусы. Вереницы факелов, окна в пол и прозрачные вставки на потолке – здесь все было сделано по уму. Если хочешь что-то выращивать в вечном холоде, в вечных сумерках, то выцеживай из тусклых небес весь свет до последней капли, как ртуть из блеклой руды. И добавь к этой стылой ртути свет от огня. И пар горячих источников. И содержимое выгребной ямы.

– Тут действительно тысяча факелов? – спросил Кай.

– Да, пастырь. – Садовник поклонился то ли игумену, то ли яблоне и осенил себя святым кругом. – Спасибо, что принесли ее. Я тревожился, как бы она не простыла в церкви.

Садовник взял лейку и принялся поливать Священное древо. У него были грязные руки с расслоившимися ногтями и безволосая бугристая голова с шелушащейся, растрескавшейся кожей на макушке, лбу и щеках. Постоянно ковыряющийся в земле, он сам напоминал корнеплод, остро нуждавшийся в поливе и удобрении.

– Как тебя зовут? – спросил Кай.

– Йон, сын Софии.

– Ты добился невероятных успехов, садовник Йон. Даже вырастил плодоносящую яблоню. Чем ты ее поливаешь?

– К сожалению, я недостоин вашей похвалы, пастырь. Эту яблоню я поливаю водой из растопленного священного льда. Но она, хоть и зацвела, плодов никогда не давала.

– А известно ли тебе, Йон, что за вранье священнослужителю полагается смертная казнь?

Лейка в руке садовника затряслась, и несколько капель священной влаги упали на пол.

– Да, пастырь. Клянусь Богом, я…

– Погоди клясться Богом, Йон, сын Софии, пожалей свою душу. Сатана сожрет ее, если ты врешь. А ты врешь, я знаю. Я изучал ботанику. На Священном дереве было яблоко. – Кай коснулся пальцем одной из веток. – Здесь остался обломок от плодоножки. Где плод, садовник?

Йон упал на колени, грохнув лейкой о каменный пол и расплескав священную воду.

– Пощадите, пастырь! – Садовник ткнулся шершавой лысиной в мокрое пятно на полу. – Простите меня, грешного! Не казните!

– Кто-то, кроме тебя, знает про яблоко? Чен? Епископ?

– Нет, пастырь.

– Вот и славно. Куда ты дел яблоко? Продал?

– Нет, клянусь!

– Опять клянешься?

– Да, клянусь Великим Джи, это правда! Я его не продавал!

– Что ж, тем лучше. Если хочешь избежать казни, отдай мне плод.

– У меня его нет.

– Где плод?!

– Я не знаю, пастырь! Это все ведьма! Я в тот день как раз собирался продемонстрировать плод епископу… Это был сюрприз, я боялся говорить про плод раньше, чем он созреет, чтобы не сглазить… Я вложил в это дерево столько труда и сил!.. Поливал и удобрял, молился, опылял цветки освященной кистью!.. Этот плод был для меня все равно что сын!.. А она все разрушила! Когда я увидел, что плод исчез, я решил вообще не признаваться, что он созрел!.. Тем более что епископ в тот день совсем слег, пришла только его жена. Я ничего не сказал ей. Я боялся, что меня прикажут казнить, раз я не уследил за Священным плодом…

– Расскажи подробно, как было дело.

– Это произошло две недели назад. Я украшал оранжерею к приходу епископа Сванура и его жены Юлфы. Собирался сообщить им благую весть – что у нас появился плод! На Блаженных Островах единственная плодоносящая яблоня – в королевской оранжерее, а теперь – и у нас! Ровно в полдень я услышал с улицы детский крик – такой звонкий, что он заглушал бой часов, – выглянул в окно и увидел женщину с младенцем. Я, естественно, пришел в изумление, ведь для новорожденных не сезон. Всем известно, что течка у женщин Чистых Холмов бывает в конце зимы. В середине лета они рожают, и к следующей зиме дети уже подрастают и самостоятельно ходят. Беспомощных младенцев зимой просто не бывает! Но этого женщина несла, запеленатого, на руках. Она свернула к Золотой церкви, и я… совершил чудовищный грех.

– Что ты сделал, садовник Йон?

– Я захотел увидеть зимнего младенца поближе. Мне стало любопытно, кто его мать. Я выбежал во двор и не запер дверь. Оставил Священную яблоню в открытой оранжерее.

По-прежнему стоя на коленях, садовник зажмурился. В уголках его глаз набухли две мутные маленькие слезинки и медленно покатились по шершавым, растрескавшимся щекам – как будто он выжал из себя последние капли влаги.

– И что же? Ты разглядел их?

– Да, пастырь, – не открывая глаз, сказал Йон. – Младенец был действительно новорожденный. Совсем грудничок. А женщина… То была ведьма. Анна. Ее еще не арестовали, но все уже к тому шло. От церкви ее уже отлучили. Ей было запрещено приближаться даже к подземной Церкви безродных, не говоря уж о Золотой, но Анна все равно подошла.

– Что было дальше, Йон, сын Софии?

– Она приоткрыла дверь и, убедившись, что внутри пусто, вошла в церковь вместе с младенцем. Исчадия ада, они не боялись Бога! Я сразу вернулся в оранжерею – но яблока уже не было. Она его забрала.

– Кто?

– Ведьма. Она выманила меня из оранжереи и похитила плод.

– Но ты же только что рассказал, что за ней последовал. И что ведьма на твоих глазах вошла в церковь. Как она могла в это же самое время похитить плод? Получается, это сделал кто-то другой?

Садовник открыл наконец глаза и уставился на Кая со смесью страха и удивления. Через несколько секунд удивление как будто впиталось в сухую, воспаленную конъюнктиву и остался один лишь страх.

– Вы испытываете меня, пастырь? Всем известно, что ведьма может находиться в двух местах сразу. Это сказано в «Магме ведьм».

Кай сделал глубокий вдох, наполняя легкие смрадом оранжереи. Потом медленно выпустил воздух, стараясь долгим и ровным выдохом задуть знакомый, непрошено вспыхнувший огонек раздражения. То было злобное, не приставшее игумену раздражение – не против садовника, а против себя самого, – которое Кай испытывал всякий раз, когда описанные в богословских трактатах сверхъестественные явления противоречили здравому смыслу или законам физики. Не то чтобы Кай не верил тому, что написано в «Магме ведьм». Просто некоторые пассажи он трактовал не буквально, а скорее как аллегорию, иносказание. Фраза «ведьма способна находиться в двух местах сразу» могла означать, что ее контроль над разумом завороженного необычайно силен. То есть образ ее отпечатан в сознании завороженного столь ярко и явственно, что, даже когда ведьма от него далеко, она все равно контролирует разум завороженного, словно стоит во плоти перед его внутренним взором.

Когда подобная трактовка сталкивалась с чьим-то наивным, неизвращенным доверием к Священному тексту, Кай чувствовал себя ущербным, неполноценным. Как будто он опять был семилетним подростком, усомнившимся в том, что кто-то знает ответы на все вопросы, и слышал голос матери, причитавшей: «В тебе недостаточно веры, боженька от тебя отвернется». Как будто он опять был десятилетним студентом, с воодушевлением изучавшим естественные науки, а мать разочарованно говорила: «Ты читаешь книги еретиков. Ты отворачиваешься от боженьки». Как будто он опять был одиннадцатилетним выпускником университета, мучительно выбиравшим, кем быть: ученым или священником. Как будто он стал священником лишь для того, чтобы доказать и себе, и матери, что он не отвернулся от боженьки, а боженька – от него.

– Да, я тебя испытывал, Йон. Хорошо, что ты знаешь текст «Магмы ведьм». Так и быть, я дам тебе возможность избежать казни…

– Спасибо, пастырь, благослови вас Господь! – Садовник попытался поцеловать сапог Кая, но тот отдернул ногу.

– …но для этого ты должен кое-что сделать.

– Что, пастырь? Я сделаю что угодно! Готов носить необработанную власяницу на голое тело! Поститься всю жизнь! Молиться денно и нощно!..

– Не надо поститься, молиться и носить власяницу, – устало ответил Кай. – Раз яблока нет, отдай мне все остальное.

– Не понял… что остальное, пастырь?

– Капусту, свеклу, морковь, картошку… Ты должен отдать мне свой урожай и никому об этом не говорить. Бегонию и фикусы можешь себе оставить.

– Но… пастырь… – Садовник вытаращил глаза с сеткой полопавшихся сосудов. – Как же я объясню старосте Чену, куда исчезли все овощи?!

– Мне все равно. – Кай пожал плечами. – Скажи, что ведьма украла.

– Но она же сидит в темнице! Это все знают!

– И что с того? Все знают, что она может находиться в двух местах сразу.

6

Когда Кай приблизился к загону, боевые муры заволновались и выстроились шеренгами в стойлах, угрожающе скалясь, клацая жвалами и всем своим видом показывая, что они намерены защищать родное стадо от чужака.

– Твоя одежда пахнет твоим муром, – сказал стремянный. – Боевые муры от этого с ума сходят. А рабочие-копатели сейчас вообще разнесут муравник к чертям. Мы ж рабочих наших специально натаскиваем, чтоб они, как учуют запах чужого стада, сразу же шли в атаку.

– Зачем рабочим идти в атаку? – удивился Кай.

– Ну а как еще их заставишь копать? – в свою очередь удивился стремянный. – Они ж только запахи понимают. Если нужно быстро прорыть траншею, допустим, в подземный грот, мы в том гроте чужими феромонами капнем, и рабочие тогда впадут в ярость и сразу же лаз проделают. У меня в муравнике любые феромоны имеются, от всех стад со всех островов.

– И кальдерские? – нахмурился Кай.

– Теперь и кальдерские, – ухмыльнулся стремянный. – Вчера нацедили… В общем, на, надень вот. – Он снял с себя и накинул на плечи Каю плащ, пропахший мурами Чистых Холмов.

Пастыря замутило. Они вошли в муравник, и та же вонь, которой была пропитана ткань плаща, накрыла и стремянного, и Кая, и плащ тошнотворной плотной завесой. Кай вынул из мешка лист капусты, чуть размял его в пальцах и приложил к носу.

– Что, пастырь, воняет тебе наша животинка? – Стремянный кивнул на капустный лист, и в кустистой его бороде чуть приоткрылась кривая щель, обозначавшая, по-видимому, улыбку. В щели виднелись коричневые останки зубов, похожие на гнилые пеньки в зарослях сухого лишайника.

– Воняет, – согласился Кай.

Запах местных муров был совсем не такой, как у кальдерской породы. Кальдерские, в том числе его Обси, пахли раздавленной цитрусовой цедрой (в университетской оранжерее у них был плодоносящий грейпфрут, и Кай навсегда запомнил горько-пряный, но в то же время свежий, праздничный запах плодов и шкурок). Здешние пахли лежалым сыром, сделанным из молока больной женщины.

– Ничего. Принюхаешься, привыкнешь, – покровительственно утешил Кая стремянный. – Все привыкают.

И, словно самому стремянному в силу привычки концентрация вони казалась сейчас, наоборот, недостаточной, он сунул в приоткрывшуюся в мохнатой бороде щель самокрутку из ягеля и глубоко, с наслаждением вдохнул едкий, вонючий дым. Одна затяжка – и самокрутка стала вдвое короче.

Стремянного звали Виктор, он был безроден, но к Каю из рода Пришедших по Воде позволял себе обращаться на «ты». Конечно же, это было чудовищной фамильярностью, но Кай не сделал ему замечание. От этого человека зависело сейчас слишком многое.

Боевые муры чуть успокоились, но усы их все равно тревожно подрагивали, когда Кай проходил вдоль стойл.

– Может, просто выберешь себе одного из этих? – Виктор широким жестом обвел загон.

Кожа рук его была изъедена кислотой.

– Это старые ожоги. – Стремянный перехватил взгляд Кая. – Наши муры не агрессивны. Все животные молодые, объезженные, здоровые. Бери любого.

– Нет.

– Ну, как знаешь. Тогда нам вниз.

Стремянный распахнул люк и направился по узкой винтовой лестнице в подземную часть муравника. Спускаясь следом за ним, Кай заметил, что привыкшие к верховой езде ноги Виктора выгибаются при ходьбе колесом, словно принимая форму невидимого седла. Стремянный был жилист, крепок и волосат. Растительность на лице мешала определить его возраст: он мог быть и хорошо сохранившимся тридцатипятилетним дедком, и вполне еще не старым двадцатилетним мужчиной с рано выпавшими зубами.

В подземной части муравника содержались личинки и куколки с рабочими мурами-няньками. В отдельном, особо отапливаемом гнезде – королева-матка со свежей кладкой.

Стремянный вывел из загона одну из рабочих нянек:

– Такая подойдет, пастырь?

Кай осмотрел пасть и зоб самки, прощупал оба желудка и кислотные железы на животе, потом молча открыл мешок и скормил ей полкочана капусты, пару свекольных клубней, несколько картофелин и морковок. Наевшись, муриха завалилась на бок и принялась вылизывать себе пузо, стимулируя выработку кислоты. Это было хорошо. Очень хорошо. Так еда у нее переварится быстрее и легче.

Пока муриха слизывала с живота кислоту, Кай смотрел, как три рабочие няньки панически мечутся по кукольному загону, пересчитывая и перекладывая туда-сюда коконы.

– Тупые они, – равнодушно сказал стремянный. – При них же сегодня забрали на шелкопрядильную фабрику десять коконов, а они уже и забыли. Теперь вот ищут. Тупицы.

– Ты разве не любишь муров, Виктор, сын Греты? Зачем же ты тогда стал стремянным?

– Так чё ж их любить? – удивился Виктор. – Бессмысленные животные. Но людям полезные. Людей любить надо. Работа моя – людям на пользу. А ты, что ль, любишь муров, а, пастырь?

– Своего люблю, – сказал Кай.

Виктор хмыкнул:

– Чего ж ты тогда его утопил?

– А ты знаешь другие способы ввести мура в чужое стадо?

– Нет, способов других нет. Но зачем ему стадо, если ты только на день приехал? Уж один-то день мы бы мура твоего отдельно от всех подержали.

– Я предполагал, что могу задержаться, – ответил Кай. – А муры, как ты знаешь, дольше трех дней без стада не могут. Они социальны.

Дождавшись, когда сытая нянька перестанет вылизываться и встанет на все шесть ног, Кай взял ее под уздцы и, следуя за стремянным, повел в дальний конец коридора – туда, где в отдельном загоне на теплой подстилке неподвижно лежал Обсидиан.

Он больше не пах цитрусом, как все муры из его стада. Он вообще ничем не пах – если не считать едва уловимой нотки олеиновой кислоты. Масляный аромат смерти. Муры выделяют его, когда гибнут.

Единственный способ ввести мура в чужое стадо – утопить в ледяной воде. Мур впадает в глубокий анабиоз, выработка феромонов полностью прекращается, запах стада уничтожается, если остатки пахучего секрета остались в железах, они легко сцеживаются, после этого новый секрет уже не выделится. Дальше мура отогревают, выводят из анабиоза и обрабатывают феромонами местного стада. Чтобы стадо поверило, что он не чужак, а один из них. Чтобы сам он в это поверил.

Способ очень рискованный. Если мура передержать в ледяной воде, если мур ослаблен и истощен, если техника разморозки была неправильной, если что-то, что угодно, пошло не так, или просто Великий Джи не был милостив – мур может и не проснуться.

Так случается.

Так случилось с Обсидианом. Скрюченным знаком вопроса он застыл между жизнью и смертью, и попытки его отогреть хоть и приводили пару раз к рефлекторным подергиваниям конечностей, из ледяного сонного междумирья вывести его не могли.

Оказавшись в одном загоне с чужаком, нянька встала на дыбы и прижала усики к голове. Исходивший от нее запах тухлого сыра усилился. Стремянный подхватил стоявший рядом с Обси пустой бидон, приблизился к испуганной мурихе, ловко повалил ее на пол и принялся выцеживать из протоков грудных и брюшных желез пахучую жижу.

Наполнив бидон, Виктор выплеснул содержимое на Обсидиана, растер по экзоскелету, снаружи и изнутри измазал приоткрытую пасть. Нянька сразу успокоилась, присмирела, сама подошла к неподвижному муру и принялась ощупывать его усиками.

– Тупые они, говорю же, – прокомментировал стремянный. – Вот только что она брыкалась от ужаса, а теперь уже верит, что они из одного стада. Сейчас кормить его будет. Больной – корми. Сплошные инстинкты и ноль мозгов. Как таких любить-то?

– А как нас любит Великий Джи? – внимательно наблюдая за мурихой, спросил Кай.

– Так мы ж не тупые, пастырь.

– Ну это кто как.

Рабочая нянька принялась отрыгивать в приоткрытую пасть Обсидиана переваренную жидкую кашицу. Из-за свеклы жидкость была багровой, и казалось, что муриха кормит его собственной кровью.

– Свекла – хорошо, – произнес стремянный. – Там сахар. А вот картошка, морковь – никакого толку. Состояние у твоего мура тяжелое. Фрукты ему нужны. Особенно если б яблоко. В нем и витамины, и святое благословенье – сплошная польза.

Нянька закончила кормление и отошла.

– Яблока у меня нет, – с тоской отозвался Кай и погладил мура по неподвижной спине. – Ну же, проснись, мой мальчик.

Мур не пошевелился.

– Он у тебя, кстати, не мальчик, – с некоторым злорадством сообщил Виктор. – Рабочие муры – это недоразвитые самки.

– Мой мур – не рабочий. – Кай погладил Обси по голове. – Он самец.

– Не может быть! Тебя обманули, пастырь. Самец – он безмозглый и живет от силы пару недель с единственной целью – оплодотворить королеву и тут же сдохнуть.

– Меня не так легко обмануть, – сказал Кай.

Стремянный, недоверчиво сопя, вгляделся в брюшко Обсидиана и ошалело поднял глаза на Кая.

– Кастрирован, – кивнул тот. – А крылья сами отсохли.

– Кто с ним такое сделал?..

– Я сам.

– Зачем?!

– Ну, ты же сказал: самец живет две недели, оплодотворяет самку и умирает. А я хотел, чтобы Обси жил долго.

– У него что, имя было? – снова изумился стремянный.

– У него и сейчас есть имя. Обсидиан.

– Встречал я таких, как ты, пастырь. – Стремянный ухмыльнулся, и из зарослей бороды опять показались гнилые пеньки зубов.

– Каких – «таких»? – Кай почувствовал, что краснеет. Он слишком легко краснел и ненавидел за это свою чрезмерно тонкую кожу и горячую кровь.

– Любителей муров, – отозвался стремянный. – Ты думаешь, он «твой мальчик». У вас есть контакт. Он привязан лично к тебе. Он помнит твой запах. Именно тобой он объезжен… На самом деле он просто часть механизма. И привязан он только к матке. Перевести ее из стойла в другое место – и он тупо за ней последует. И никогда к тебе не вернется.

– Тем не менее он последовал за мной в Чистые Холмы, – сказал Кай. – Он ушел от своей матки.

– Потому что ты его бил. По доброй воле мур от стада своего не уходит.

Кай хотел было ответить, что не использует кнут, что Обсидиан поддался на уговоры, – но промолчал. Все равно ему не переубедить этого пропахшего тухлым сыром и ягелем, обожженного муравской кислотой человека без возраста. Кай смотрел на своего полумертвого мура и вспоминал услышанную в детстве сказку – или, может быть, просто ересь. Что якобы муры когда-то в древности были крошечными, размером с человеческий ноготь, и у них даже не было легких. Вот бы Обси был сейчас маленьким, с ноготок. Вот бы взять его в ладонь и согреть…

– Может, если нет яблока, муру поможет теплое молоко? – спросил Кай.