Читать книгу "Хроники пепельной весны. Магма ведьм"

Анна Старобинец
Хроники пепельной весны. Магма ведьм

© Анна Старобинец

© ООО «Вимбо»

1

Кай взял в руки уголек и попытался сосредоточиться. Младенцы орали – надсадно и непрерывно. Даже если один ненадолго смолкал, захлебнувшись собственным криком, вопли другого становились еще пронзительней, словно он пытался голосить сразу за двоих. Мать качала обоих на руках и тихо напевала какую-то заунывную песню, а может, просто скулила.

Кай нагнулся и нарисовал большой черный круг на каменном полу церкви. Снова сверился с книгой и прочертил угольком вертикальную линию, разделяя окружность на две равные половины. Он впервые проводил ритуал (все близнецы за время его службы в Кальдерской церкви рождались мертвыми и не нуждались в обряде), но чувствовал себя довольно уверенно: «Магма ведьм» была снабжена весьма подробной инструкцией, а также наглядными иллюстрациями.

Он взял в руки священный плод и поместил в центр круга. Плод был, конечно, не натуральный – примитивная реплика из обожженной глины с нарочно отколотым с одной стороны кусочком и торчащей из верхушки вязальной спицей, имитирующей плодоножку. Кай сам его изготовил и освятил.

– Положи их в круг, – повелел он женщине. – Одного на левую половину, другого на правую.

– Как мне знать, который из младенцев должен быть слева, а какой справа? – Голос ее дрожал.

– Клади как хочешь, это не важно.

– Мне страшно, святой отец.

– Чего ты боишься, Марья, дочь Инги?

– Я боюсь, что положу малышей неправильно и Господь наш Джи из-за меня их перепутает.

Кай улыбнулся:

– Так не бывает. Господь никого не путает.

Женщина шмыгнула носом и положила орущих младенцев в круг.

После того как мать разместит новорожденных близнецов должным образом, служителю Церкви полагается вопросить об их истинной природе Того, Кто Знает Ответы на Все Вопросы. Вопросив, служитель должен взяться за плодоножку пальцами правой руки и придать священному плоду вращение, закрутив его со всей силой, какую даст ему на это благое дело Господь наш Джи. Тот младенец, к которому ближе окажется священная выемка плода, признается зачатым от сатанинского семени и лишенным души, ибо таков ответ Господа. Тот, к которому плод развернется целым и гладким боком, признается наделенным душой и зачатым от семени человечьего, ибо таков ответ Господа.

– О Господь, ответь: в ком дьяволово семя, а в ком человеческое? – перекрикивая вопли младенцев, вопросил Кай, после чего взялся за спицу правой рукой и крутанул священный плод так сильно, как только мог.

Когда глиняное яблоко остановилось и Великий Джи указал на того, в ком проросло семя дьяволово, диакон Кай позволил матери поцеловать дитя на прощание, хотя это было не принято.

2

– Сожгите все платья, которые она сшила. И все рубахи, белье… – епископ Сванур сухо закашлялся, – покрывала… скатерти… все… в костер!

– Вы это уже приказывали, владыка. Все сожжено, как вы и распорядились, три дня назад.

– Я помню, что я приказывал, Чен! По-твоему, я выжил из ума?!

Зря он повысил голос – от этого усилился кашель. Сотрясаясь в приступе, Сванур скрючился на постели. Тут же подоспела служанка Лея, приподняла его голову, сунула под подбородок медный немытый таз, но приступ в этот раз не перешел в рвоту. Больше нечем. Просто сухие спазмы. Эта тварь, эта бездушная нечисть высосала из него всю влагу, все жизненные соки до капли.

Епископ Сванур отодвинул от себя таз, откинулся на подушки и произнес еле слышно:

– Тело мое немощно, но разум кристально ясен.

– Конечно, владыка. – Староста Чен почтительно склонил голову.

– Ты лично убедился, что никто не приберег ничего из одежды?

– Я приказал обыскать все дома в Чистых Холмах, владыка. Действительно, две женщины тринадцати и пятнадцати лет пытались спрятать свои наряды, но их замысел был раскрыт, а платья конфискованы и брошены в костер.

– Их наказали?

– Я вынес им строгое порицание.

– Только и всего? За сокрытие ведьминого тряпья их следует наказать плеткой!

– Воля ваша, владыка. Плеткой так плеткой. – Староста покорно кивнул, но Свануру показалось, что в узких его глазах мелькнула тень осуждения.

– Ты со мной не согласен, Чен?

– Кто я такой, чтобы вам перечить, владыка Сванур.

Епископ оглядел сутулую фигуру Чена гноящимися глазами. Тот стоял, по своему обыкновению уставившись в пол. Идеальный староста. Когда Чен сомневался в решениях Сванура – а такое никогда не случалось безосновательно, – он не только оставлял сомнения при себе, но и избегал смотреть владыке в глаза, ибо сказано: не оскорби Хранителя Яблони ни словом, ни взглядом. Извлекать из старосты его ценное мнение приходилось с не меньшими усилиями, чем выцеживать каплю чистой воды из глыбы черного льда. Постепенно для таких случаев у них сложился, можно сказать, ритуал.

– Ты всегда служил мне верой и правдой, Чен, – по традиции начал епископ, но от первой же ритуальной фразы почувствовал такую усталость, что сразу перешел к заключительной: – Возрази мне.

– Кто я такой, чтобы возражать епископу? – ответил староста, обращаясь к прикроватному коврику.

Вот упрямый косорылый самолюбивый гордец! Хочет весь обряд целиком…

– Ты служил мне верой и правдой, – сдался епископ. – Ты мой наместник в Чистых Холмах. Ты спокоен и рассудителен. Твоими стараниями моя церковь – самая красивая и величественная на всех островах. Я доверяю тебе как старосте и как другу. Говори со мной смело, ибо сказано Великим Джи, Который Знает Ответы на Все Вопросы: «Враг должен подчиняться беспрекословно, а другу дозволяй возражать». Чен из рода Наездников, возрази мне.

Ради этой последней фразы Чену и нужен был ритуал. Ради этого фамильного титула, которым староста на самом деле не обладал. Он родился у безродной матери, а значит, сам был безроден. Его полное имя звучало как Чен, сын Софии; но, когда он родился, сходство его с косоглазым Ваном из рода Наездников, ныне уже покойным, было столь очевидным, что никто из жителей Чистых Холмов не сомневался, что Чен – от него. Да к тому же все знали, что именно Ван придумал ребенку имя – вполне характерное для Наездников. Жена Вана, как и большинство женщин из рода Ледяных Лордов – включая, собственно, и супругу епископа Юлфу, – страдала бесплодием. Кроме Чена косоглазых детишек в деревне не было. В общем, Чен, судя по всему, доводился Вану единственным сыном. И единственным продолжателем рода Наездников. По закону человеческому и божескому епископ был не вправе присвоить Чену родовой титул официально (безродный гражданин мог сделаться знатным, лишь выкупив себе титул у королевской семьи, но золота и дерева на это требовалось столько, что за всю историю Блаженных Островов таких случаев было не больше трех). Однако же Сванур мог – не часто, чтобы не входило в привычку, – просто слегка польстить старосте. Сделать человеку приятное.

– У меня возражение по поводу наказания плеткой, – покраснев от удовольствия, сказал Чен. – Обе женщины из знатных родов. Семьи будут возмущены. И к тому же здоровье обеих весьма пошатнулось из-за ведьминой порчи. Плетка их доконает.

Епископ Сванур поморщился:

– Как эти знатные дуры объяснили свое поведение?

– Обе сказали, что причина их проступка – неземная красота ткани. Им хотелось сберечь наряды небесновидного цвета.

Сванура замутило, и он прикрыл глаза, чтобы не видеть, как кружатся золотые стены и потолок. Неземная красота… Да, конечно. Даже он, глубокий тридцативосьмилетний старик из рода Хранителей Яблони, он, священнослужитель, автор трактата о порождениях зла, – даже он угодил в ловушку, впал в ересь и заблуждение, не учел, что неземная красота не обязательно исходит из рая, а может быть творением ада. Дьявол оказался коварен: через ведьму подсунул жителям деревни небесновидные одеяния, словно сшитые из лоскутов облачения самого Господа. Гладкий шелк неземного цвета – цвета неба, которое смертные видят лишь в сновидениях. Даже он, епископ, сначала поверил, что ясные небеса его снов, пропитавшие ткань сорочки невозможной, не существующей в природе голубизной, – это божий дар, а не проклятие Сатаны. Даже он. Что уж говорить о молодых знатных дамах.

– Хорошо, без плетки. Но я на восемь недель отлучаю их от Золотой церкви. Пусть ходят в Церковь безродных. – Епископ покосился на служанку, сидевшую на коленях подле его кровати с тазиком наготове. – Туда же, куда и Лея.

– Да, владыка.

Епископ Сванур опять закашлялся – тоненько и трескуче, как будто внутри его хрустел и ломался лед, – и задал вопрос, на который заранее знал ответ. Знал по себе.

– Когда все небесновидные изделия сожгли на костре, стало ли людям в деревне лучше? Кто-нибудь из тех, кто хворал, пошел на поправку?

– Нет, владыка.

– Кому из жителей хуже всех?

– Вам, владыка.

– Прикажи обыскать все дома еще раз. Если порча не уходит, значит, что-то где-то осталось. Что-то еще не сожгли.

– Да, владыка. – Чен уставился в пол.

– Что опять не так?! Говори, Чен из рода Наездников.

– Вы правы, владыка. Что-то еще осталось. И все мы знаем, что именно. Я это знаю, и вы, и даже служанка Лея. Осталась собственно ведьма.

– Раз у меня даже служанка все знает, пусть она тогда скажет, как мне извести бездушную ведьму! – Сванур раздраженно уставился на Лею. – Ну? Что молчишь?

Лея замотала головой и спрятала лицо в вонючем тазу. Вряд ли она вникла в смысл сказанного. Просто поняла, что епископ на нее вдруг разгневался, причем за что-то, связанное с бездушными ведьмами. Значит, она провинилась и будет наказана.

– Вы ее напугали, – с легким укором произнес староста и погладил Лею по колючему затылку. Ее обрили наголо сегодня с утра, но волосы уже слегка отросли. Волосы у безродных женщин быстро растут.

– Что надо сделать, Лея? – ласково спросил Чен. – Что надо сделать с ведьмой, чтобы ты ее не боялась?

– Надо ее сжечь, – прошептала Лея.

– Видите, владыка. Безродные чуют зло – получше, чем дамы в небесновидных платьях. Велите казнить бездушную Анну – и все в деревне наладится.

– Ты знаешь, что сейчас я не в состоянии это сделать. Как только я стану лучше владеть рукой… как только я смогу удержать в ней священную иконку – я сразу вынесу приговор.

– Воля ваша, владыка, – согласился староста с ковриком на полу.

– Ты снова со мной не согласен.

– Кто я такой, чтобы не соглашаться с епископом.

– Ты служил мне верой и правдой… – простонал епископ и содрогнулся в спазме. Служанка подставила тазик, и он изрыгнул в него скудную порцию желтой пены. Облегчения это не принесло. Лея поднесла к его губам Золотое яблоко, и Сванур к нему приложился, но это тоже не помогло.

Нужно было произнести ритуальные фразы для Чена. Говорить было трудно, но Сванур знал: Чен не выносил, когда нарушался привычный для него ход вещей. Потому он и был таким замечательным старостой. Потому у них в Чистых Холмах все эти годы царил идеальный порядок. Пока Анна не скормила дьяволу свою душу.

– …Ты мой наместник… в Чистых… Холмах…

– Не надо, владыка. Я вижу, вам тяжело.

Староста Чен взглянул на онемевшие руки Сванура. Тот пытался поднести их к лицу, но руки не подчинялись: бессильно раскачивались и подергивались, как сухие ветки яблони на ветру.

Лея обмакнула тряпку в воду, смешанную с муравской кислотой, чтобы протереть епископу рот и бороду, но тот отвернулся. В последние дни Сванур отказывался от умывания, исходя из того, что ведьма заразила холерой и без того не слишком чистую воду. В результате он выглядел неухоженным и запущенным, как какой-то безродный нищий, хотя Лея честно о нем заботилась, а в опочивальне его стояла такая вонь, что даже жена епископа, Юлфа, перестала туда заходить.

– Я скажу все, что думаю, без церемоний. – Староста взглянул в глаза Свануру. – А вы уж не обижайтесь. Мне, владыка, больно смотреть, что она сотворила с вами. Умоляю, распорядитесь, чтобы ее казнили. Просто так, без всякой иконки. Как обычную воровку или убийцу. Все вас поймут, владыка.

– Бог меня не поймет! – тоскливо отозвался епископ. – Я же сам описал процедуру для случаев колдовства. Как гласит «Магма ведьм, уничтожающая… бездушную…» – Он закашлялся, не в силах произнести полное название собственного трактата.

Верный Чен договорил за него:

– «Магма ведьм, уничтожающая бездушную нечисть и греховные ереси подобно кипящему пламени». Да, я знаю, владыка. Там говорится, что церковнослужитель, стоя у алтаря, должен взять святую иконку в правую руку и темной стороной указать на ведьму. Тогда ведьма считается приговоренной к казни в огне.

– Видишь? Анну невозможно приговорить, пока рука мне не подчиняется, – отдышавшись, сказал епископ.

– Это заколдованный круг, владыка. Чтобы ее сожгли, вы должны вынести приговор. Чтобы вынести приговор, вы должны почувствовать себя лучше. Но пока вы не вынесли приговор, ее не сожгут. А пока ее не сожгут, вам не станет лучше, владыка! Ведь вы ее главный враг! Вы – Хранитель Священной Яблони, за это она терзает вас больше, чем остальных! Вы свято чтите закон человечий и божий, а бездушная этим пользуется! И мучает, и унижает вас изощренно!

Епископ кивнул. Да, большего унижения, чем на том заседании суда Инквизиции в Золотой церкви, он даже представить себе не мог. И все, все люди знатных родов были свидетелями его унижения… Епископ попробовал сжать руку в кулак. Полное бессилие. Слегка пошевелить указательным пальцем – вот максимум, на что он был способен с тех пор, как попытался вынести смертный приговор Анне. Он помнил ее глаза. Он смотрел ей прямо в глаза, сжимая в руке иконку у алтаря. Сначала в них был страх. Но когда он так и не смог развернуть иконку темной стороной к ней, когда его рука онемела и отнялась и он уронил священную реликвию на каменный пол и гладкая ее поверхность покрылась уродливой сеткой трещин, как будто сам Злой Брат исполосовал иконку дьявольским когтем, – тогда он увидел, как страх сменился в бездушных глазах насмешкой. Она улыбалась. Закованная в цепи, со спутанными отросшими патлами, в вонючей тюремной робе, ведьма насмехалась над ним, и пальцы ее кровоточили, а вокруг греховных сосков расползались темные пятна…

Снова мучительно закружились стены опочивальни. Когда епископ совсем ослаб, он приказал их позолотить, чтобы они напоминали ему о любимой церкви, до которой он больше не мог дойти. Золотая опочивальня. Золотое яблоко. Золотая церковь. Только очень богатый человек мог позволить себе столько золота – но от ведьминых происков не спасает богатство, и лекари, сколько им ни плати, бессильны… Нужно будет распорядиться о всеобщем молебне, провожая глазами стены, подумал Сванур. Он как будто лежал в повозке, а запряженный в повозку мур раз за разом трогался, трогался, трогался с места… Нужно, чтобы все жители Чистых Холмов пришли в Золотую церковь помолиться о его здравии… Или лучше сразу за упокой?.. Интересно, в раю такое же пронзительно ясное небо, как и во сне, или все же небесновидный – это цвет ада?..

– Нам пора казнить эту тварь, владыка! – Голос Чена сбросил епископа с шаткой повозки дремы, и тот со стоном открыл глаза. – Я знаю, как это сделать, не нарушая законов божьих и человечьих.

– Говори, – одними губами шепнул Сванур.

– В вашем трактате сказано, что приговор ведьме может вынести не только епископ, но и другой церковно-служитель в сане не ниже игумена.

– Какие еще игумены, что за вздор? Похоже, ведьма лишает тебя рассудка, – с досадой простонал Сванур. – В Чистых Холмах нет служителей Церкви, кроме меня. Ты об этом прекрасно знаешь.

– Вы правы, владыка, – почтительно кивнул Чен. – Кроме вас здесь никого нет. Но мы можем призвать служителя Церкви с другого острова.

– Слухи уже распространились. Ни один игумен Блаженных Островов не согласится сюда приехать после того, что она сделала со мной в церкви. Никто не хочет лишиться рук.

– В Кальдере есть тот, кто согласится. – Узкие глаза старосты Чена блеснули азартом.

– Нет, все-таки она помутила твой разум, – вздохнул епископ. – В Кальдере поселок на тридцать человек. Там крошечная церковь и нет никакого игумена. Только диакон.

– Все верно, владыка. Вы призовете его, здесь произведете в игумены, и он приговорит ведьму. Он не упустит такого шанса.

– Шанса лишиться рук?

– Шанса получить повышение в сане, о котором до сей поры не смел и мечтать.

– Не смел мечтать… – задумчиво повторил Сванур. – Он порченый, этот диакон?

– Вы, как всегда, проницательны, владыка.

– Сколько ему лет?

– Семнадцать.

– М-да, староват для дьякона… Есть жена, дети?

– Нет, он один, владыка.

– Тем лучше, – возбужденно кивнул епископ. – Отправь в Кальдеру гонца. Сегодня… Прямо сейчас!

– Сейчас уже темнеет, владыка…

– Делай, что сказано! Нет времени ждать! – Епископ закашлялся. – Жизнь уходит… На счету каждый час…

– Воля ваша.

Чен приложился к онемевшей руке епископа и покинул опочивальню. Служанка хотела выйти следом за ним, но Сванур остановил ее:

– Зажги свечи.

В последние дни он, точно ребенок, боялся оставаться без света. Во тьме ему казалось, что за пределами опочивальни нет больше ни роскошного дома, ни жены, ни слуг, ни деревни, ни церкви – а есть только ад, и этот ад надвигается, и сквозь золоченые стены просвечивает кипящая лава, выхлестывающая из пасти Пожирателя Душ.

Служанка зажгла три свечи.

– Юлфа сегодня ко мне зайдет?

– Она отдыхает, владыка. У нее был приступ мигрени. Просила передать вам свое почтение.

– Какое же это почтение, когда жена не заходит к мужу! – Епископ хотел рассмеяться, но получилось только закашляться.

– Позволите идти?

– Нет, постой.

Ни есть, ни пить епископу не хотелось, но больше всего не хотелось остаться в полутемной комнате одному. Поэтому он сказал:

– Покорми меня, Лея.

– Конечно, владыка.

Она опустилась перед ним на колени и обнажила грудь.

3

Мур перешел с привычной бодрой рыси на шаг. Чем ближе было море, тем медленнее он плелся и тем чаще оглядывался назад. Потом и вовсе остановился.

– Давай, Обсидиан, не ленись! – Кай пришпорил мура.

Тот неохотно сдвинулся с места, но через пару метров снова уперся. Кай сильней вдавил шпоры в отверстия, проделанные в броне скакуна. Тот вздрогнул, но не двинулся с места. Считалось, что муры слушаются только кнута, а речь не воспринимают, но Кай не использовал кнут. Он верил, что мур понимает если не сами слова, то уж интонацию точно.

– Я знаю, Обси, ты хочешь обратно в стадо, – сказал он как можно ласковей и погладил черный блестящий круп. – Я обещаю, что мы вернемся. Но не сейчас. Сейчас надо ехать. Нельзя стоять на месте, оцепенеешь.

Обсидиан горестно опустил голову, как бы соглашаясь с неминуемостью такого исхода, и застыл. Кай вытащил из сумки сушеный гриб и предложил муру, но тот не разомкнул челюстей и не шелохнулся. Кай сам откусил кусок шляпки, остальное убрал. Наверное, он все-таки зря взял Обсидиана. Хотел как лучше – но если мур здесь оцепенеет, они просто погибнут оба. Пешком, без мура, он до пристани не дойдет, там ведь нужно перебраться через Ледяной Холм. Вернуться в деревню тоже вряд ли получится. Слишком далеко. Слишком холодно.

Наверное, нужно было согласиться с гонцом. Гонец, прибывший вчера из Чистых Холмов, настаивал, чтобы Кай ехал с ним – немедленно, прямо ночью, на епископском гнедом муре. Но Кай сказал, что поедет засветло и на своем. Мол, не хватало еще замерзнуть. Температура даже летними ночами опускалась ниже нуля, что уж говорить о зиме.

– Не примет твоего мура наше стадо, – сказал гонец.

– Примет. Я знаю способ.

На самом деле он вовсе не был уверен, что способ его сработает. Но оставить Обсидиана в Кальдере означало обречь его на верную смерть. Мур был с норовом и никому, кроме Кая, не подчинялся. Пока Кай им пользовался, все было нормально. Но уехать на несколько дней, просто закрыв его в стойле, было решительно невозможно. Потому что муры никогда не должны простаивать. Муры должны работать. Неизбежно в отсутствие Кая его передали бы другому наезднику. А любого другого наездника он бы сбросил. После этого путь один – скотобойня. Непокорных муров всегда забивали на мясо.

Все кальдерские муры принадлежали князю Аскуру из рода Ледяных Лордов. Князь даже не знал своих муров по номерам. Тем более не знал, что муру номер сорок четыре Кай дал имя Обсидиан. Считалось, что муры не заслуживают имен. На мурах можно ездить, воевать и строить тоннели. Их мясо и яйца едят, их кислотой промывают раны, из их брони делают щиты, из их кокона плетут шелк. Но звать их по именам неприлично. Не принято. Да они и не отзываются.

– Пожалуйста, Обси. – Кай потрепал скакуна по тонкому сочленению между головой и переднегрудью. – Нам нужно двигаться дальше. Мы должны попасть в Чистые Холмы. Я знаю, ты никогда не уходил так далеко от стада, и все же, пожалуйста, сделай это ради меня.

Обвисшие усики мура затрепетали, и Кай протянул к ним руки. Очень медленно, превозмогая оцепенение, тот завел оба уса за голову и вложил в раскрытые ладони хозяина. Кай сжал руки – осторожно, чтобы согреть, но не повредить. Так они постояли с минуту, и Обсидиан обреченно побрел по направлению к морю.

* * *

Кай увидел их у подножия Ледяного Холма – гнедого мура, впавшего от холода в анабиоз, и замерзшего насмерть гонца. Там вообще лежало много покойников, но их было не видно под антрацитовыми сугробами. А епископского мура и его седока снег еще не успел замести. Полусогнутой окоченевшей рукой гонец сжимал примерзший к ладони кнут. Все же лучше иногда применять слова. И уж точно не следует путешествовать по ночам.

Нужно было помолиться об упокое души погибшего, но имени его Кай не помнил, поэтому вместо заупокойной прочел псалом о встрече живых и мертвых, он тоже годился к случаю:

– …И во дни апокалипсиса сон человечества сбудется наяву, снег состарится и станет белесновиден, а купол мира небесновиден. И сойдет Господь в слепящем сиянии на Блаженные Острова, чтобы дать последний ответ, и живые станут мертвыми, ибо зададут последний вопрос, а мертвые поднимутся из могил, и целителен станет им синий яд небес. Да будет так во имя Великого Джи, аминь.

Одинокая снежинка упала на фасеточный глаз оцепеневшего гнедого мура, следом за ней – другая, и уже спустя пару секунд снег повалил густыми, темными хлопьями. Словно Тот, Кто Знает Ответы на Все Вопросы, устал смотреть на бесполезно вздернутый кнут и решил поскорей присыпать его ледяной небесной золой.

Кай подумал, что снегопады в последнее время как будто выцвели, потускнели. Раньше он запрокидывал голову и видел, как кружатся в воздухе блестящие черные хлопья, а сейчас снежинки почти сливались с невыразительным, блеклым небом. Может, правда настают последние времена и снег седеет от старости? Впрочем, вряд ли дело тут в апокалипсисе. Скорее в возрасте. Это в юности все кажется блестящим и ярким. А ему семнадцать. Юность уже закончилась.

По широкой дуге Обсидиан обошел оцепеневшего мура и мертвого всадника и приблизился к крутому, практически вертикальному склону. Было слышно, как рокочет и пульсирует море по ту сторону Ледяного Холма.

В основании холма, в проделанных топорами людей и жвалами муров выбоинах проглядывал дар Великого Джи – священный слой прозрачного льда. Этот лед можно было растопить как угодно, даже просто в ладонях, и испить, не выпаривая, и остаться живым и здоровым.

Мур поднялся на дыбы – Кай увидел, как раздулись и набухли липкой гемолимфой подушечки его передних и средних лап, – и всадил крючковатые когти в отвесную поверхность склона ровно в том месте, где кончался божественный чистый лед и начинался обычный. Черный, человечий, нечистый.

…На вершине холма Кай осенил себя яблочным кругом, прижался к Обсидиану всем телом и закрыл глаза. Да, подъем на муре по вертикали тяжел и опасен – но выносим. А вот спуск настолько страшен для человека, что лучше его не видеть. Все равно повлиять уже ни на что нельзя. Пусть Господь все управит. Господь и мур. Под холмом, под темным саваном снега, с той стороны, откуда они пришли, погребены были те, кто замерз. С этой стороны – те, кто сорвался. Если Каю суждено было присоединиться к последним, он предпочел бы, чтобы это случилось во тьме.

– О Господь, да будет воля твоя, а не Злого Брата, да будет царствие твое…

Пока мур спускался, Кай пытался молиться, но постоянно сбивался с текста и ловил себя на том, что вместо молитвы шепчет: «Обси, милый, не подведи».

Кай открыл глаза, только когда паромщик его окликнул. Мур топтался у пристани, уставившись фасеточными глазами на холодную воду и опасливо протянув к ней усы. Он прежде не видел моря.

– Переправить на другой остров, святой отец?

– Да, на Чистые Холмы. Я сяду в лодку. Для мура – плот.

– Пло-от? Для этого? – Паромщик выглядел удивленным. – Зачем животное в чужой табун тащишь? Где ж тот гнедой, что с Чистых Холмов? На нем гонец вчера прибыл.

Кай молча покачал головой. Паромщик помрачнел, нарисовал в воздухе святой круг и пошел крепить к лодке плот.

* * *

Они плыли около двух часов. Кай и паромщик – в лодке, Мур сзади, с пристегнутыми к плоту конечностями. Он, впрочем, вел себя очень смирно и даже дополнительно присосался к доскам всеми шестью ногами.

Паромщик пытался завязать разговор: то сетовал на частые снегопады, то рассказывал сплетни из жизни знати, то хвастался, что раздобыл древесину для новой лодки – почти целое бревно прибило волной прямо к берегу, что это, как не дар Великого Джи? Кай упорно молчал, но паромщик сдаваться не собирался: зачем-то перейдя на шепот, предложил раздобыть для «женушки» Кая новое платье, такое же, как у самой королевы, и при этом совсем не дорого. Кай сказал, что «женушки» у него нет.

– Как так? Из знатного рода – а не взяли себе супругу? – изумился паромщик. – Супруга – она ведь только для вас, а для других неприкосновенна, не то что эти шалавы безродные!

Кай не ответил, и паромщик наконец смирился и замолчал.

Когда из тумана проступили очертания Чистых Холмов, Кай встал, подошел к корме и повернул по часовой стрелке рычаг, управлявший плотом. Плот заскрипел и вместе с привязанным муром перевернулся вверх дном.

– Прости меня, Обси.

Кай вдруг вспомнил университетскую лекцию, где им объяснили: если знать температуру морской воды, можно с точностью рассчитать, сколько времени понадобится живому существу, чтобы утонуть. Каждый градус – минута.

В обратную сторону закономерность тоже работала. Из того, сколько длилась агония мура, Кай сделал вывод, что температура воды была на полтора градуса выше ноля.

Когда доски перестали подрагивать, а с поверхности исчезли последние пузыри, Кай вернулся на свое место. Берег был уже близко.