Читать книгу "Девочки. Семь сказок"

Ребенок

И как она теперь? Счастлива?

Вполне. Но длится счастье недолго. Не успела она оглянуться, как забеременела. Не успела опомниться, как округлилась и потяжелела.

Король ждет не дождется появления сына и наследника.

– Хотя дети… они, знаешь ли, стоят недешево, – говорит он. – Ты бы садилась за прялку время от времени, а, милая?

– Ты ведь обещал, что двадцати тюков хватит, – напоминает она. – Навсегда.

– Да-да, конечно. Но ты все же попробуй, по чуть-чуть, каждый день, – бормочет Жорж. – На всякий случай.

Ребенок у нее в животе растет, а с ним растет и тайна. Она омрачает все, даже ее счастье – больше, чем девочка ожидала.

Отец то и дело наведывается во дворец. Он доволен и горд: ведь его дочерью все так довольны, так горды. Но она не улыбается. И никому не рассказывает почему.

– И не пытайся понять, – советует королю тесть. – Женская душа – потемки.

Рождается ребенок, девочка.

Жорж слегка разочарован, но быстро приходит в себя. Ведь всегда можно попробовать еще раз. И тут же призывает кормилицу: он-то никогда ничего не делал сам, а потому и мысли не допускает, что мать захочет сама кормить своего ребенка. Кормилицу зовут Элин.

– Так ты сможешь сосредоточиться на других вещах, милая, – говорит он жене. – Может, наведаешься в подвал? Попытаешься еще разочек?

Она кивает, но в подвал не идет, а сидит целыми днями наверху и смотрит на дочь, на ее глазки, носик, нежно-золотистые кудри.

«Больше мне ничего не нужно, – думает она. – Никогда». Потому что «не слишком сильно любить» не очень-то получается. Ей все время хочется быть рядом с малышкой, всегда держать ее на руках.

О тайне она никому не говорит. Но каждый день чувствует приближение неизбежного. Хотя и надеется, что все обойдется, что, быть может, ей все это привиделось. Или что она как-нибудь наберется смелости и расскажет Жоржу. А тот вступится за нее: «Мою дочь? Отдать этакому уродцу? Да ни за что!» И отправит человечка в ссылку, или прикажет обезглавить, или разорвать надвое.

Надо бы рассказать. Каждый день она собирается это сделать.

Но молчит.

Сидит у кроватки и смотрит на дочку, потом на дверь. И опять на дочку.

Вот малышка уже поднимает головку, вот пробует что-нибудь ухватить, вот уже улыбается матери, которая не смеет улыбнуться в ответ.

И тут дверь распахивается.

– Чего испугалась? – спрашивает человечек. – Знала ведь, что приду. А слово я держу, девочка.

Человечек протягивает руки. Он даже розовую дорожную люльку прихватил.

– Ну же, давай ее сюда.

– Ни за что! Ни за что и никогда! – кричит она, хватает малышку и прижимает ее к себе. – Элин, зови стражу! Принцессу хотят похитить!

– Похитить? – фыркает человечек. – Обо всем договорено, как полагается. Сиди, Элин.

– Ты ее не получишь! Не видать тебе моего ребенка!

– Да не кипятись ты! Можно подумать, я ее съем!

– Съешь?! – Она прижимает девочку к себе еще крепче.

– Нет конечно, я ведь не варвар! – возмущается человечек. – Мне всего лишь нужна… компания, я пожилой человек, одинокий. Вот и все, честно. Я прекрасно ее воспитаю. Уже записал в весьма престижную школу… Да тут и спорить не о чем, девочка.

Она все мотает головой.

– Нет, нет, прошу… – Она разражается слезами. Младенец тоже. И, толком не понимая почему, принимается всхлипывать и Элин.

– Здравствуйте пожалуйста! – восклицает человечек. – Я и не ожидал, что ты такие слюни разведешь. Ну же, возьми себя в руки.

– Прошу вас, не забирайте ее, прошу вас, господин, э-э-э…

Человечек каменеет.

– Прошу, господин… какой? Ты ведь знаешь, как меня зовут, не так ли, девочка?

– Э-э-э…

– Я тебе и визитку вручил. Ты ведь ее прочитала? – Из маленьких глазок брызжет холодное пламя. – И не запомнила! А ведь я столько для тебя сделал!

Она ищет в путанице своих мыслей имя и не находит.

Человечек делает несколько шагов по направлению к двери. Потом оборачивается.

– Вот что я тебе скажу, девочка: даю тебе время. Завтра в пять часов пополудни я вернусь и заберу малышку. Если только ты не… не окажешь мне любезность и не вспомнишь мое имя. Полное имя. Тогда ребенок останется у тебя. По-моему, чрезвычайно щедрое предложение.

Дверь захлопывается.

– Кто это был? – пугается Элин.

– Хотела бы я знать… – тихо шепчет девочка, зарывшись в волосы дочери.

– Моего ребенка? Ты пообещала отдать моего ребенка? Да как тебе такое в голову взбрело?

С дочкой на руках она стоит в тронном зале, Жорж сидит на троне, на часах уже почти пять. Целый день она изо всех сил пыталась вспомнить имя человечка. А когда это не удалось, найти старое платье, в кармане которого должна была остаться визитка. Они с Элин перерыли все шкафы во дворце. Но платья не нашли.

А теперь она во всем призналась.

– Я жутко на тебя зол, – говорит король. – И очень разочарован. Выходит, ты не сама пряла! Если б я только знал… – Он смотрит на нее, но не договаривает. – Ну да ладно, я, конечно, прикажу казнить этого человека. Не волнуйся, куколка. Кто посягает на моего ребенка, посягает на меня.

Она слегка выдыхает и качает малышку. «Тише, тише, – думает она. – Отец тебя спасет».

– Похитить ребенка, ради всего святого! – Король трясет головой. – Кому только в голову мог прийти такой отвратительный…

– Здравствуй, Жорж.

Двери открываются, и пол тронного зала перерезает длинная тень.

– О!.. – слабо восклицает король и сглатывает. – Это вы!

Человечек невозмутимо семенит по мраморному полу. Подойдя к трону, он подмигивает девочке.

– Мы с твоим муженьком старинные знакомцы, разве я не рассказывал? Нет? И Жорж не рассказывал? Кстати, он задолжал мне кучу денег. И вот сегодня я подумал: а не пора ли вернуть долг?

Она видит, как муж вжимается в трон и загнанно смотрит на нее.

– Деньги кончились, – шепчет он. – Милая, у тебя внизу, в подвале, ничего не завалялось?

– Видишь, девочка, я везде поспел, – говорит человечек. – За это стоит выпить. И выкурить хорошую сигару. А потом дело за вами, дети мои: либо вы отдаете мне долг, либо называете мое имя. И назвать его должен не ты, Жорж, это не в счет. А нет – так я отправляюсь восвояси с вашей милейшей дочуркой. Выбор за вами.

Мажордом Пьер уже несет поднос с рюмками и пепельницами. Выпив, король вновь обретает свой привычный румянец.

– И как ты могла такое забыть! – распекает он жену. – Ох уж эти женщины… важные вещи в их умишко не помещаются.

Что ж, за это можно и выпить.

К счастью, в этот самый миг распахиваются двери и в зал вбегает раскрасневшаяся Элин с перепачканным платьем в руках. Она нашла его под кучей грязного белья, в самом низу, в самом дальнем углу прачечной. В кармане – белый бумажный комочек.

Девочка разворачивает его и читает. Ах да! Вспомнила.

Пьер наливает королю Жоржу и господину Штильцхену еще по рюмочке. Мужчины пьют и наблюдают за ней. Она стоит с ребенком на руках. Пока что молча.

Тронный зал наполняется синим дымом. Стрелка часов медленно подползает к пяти.

– Что ж, говори, – велит король. – Это всего лишь формальность, милая. Покончим с ней.

Она набирает побольше воздуха и спрашивает:

– А как зовут меня?

Повисает пауза.

– Сейчас речь о другом, девочка, не об этом я спрашиваю, – наконец произносит господин Штильцхен.

– А я – об этом, – отзывается она. – И я жду ответа. Как меня зовут?

– Можно подумать, ты вправе здесь задавать вопросы!

– Как меня зовут?

– Но, дорогая… – вмешивается король. – Милая, вопрос не в этом. Вопрос в том…

– Как меня зовут? Не знаешь?

– Конечно знаю!

– Да? И как же?

– Просто… сейчас вылетело из головы. Я, э-э-э…

– Жорж, ты что, не помнишь, как зовут твою собственную жену? – хихикает господин Штильцхен.

– Ну знаете ли! – взрывается король. – Я ведь не всегда зову ее по имени! Я обычно говорю… э-э-э… милая или… э-э-э… Впрочем, ее отец в курсе, может, спросить у него? Пьер?

– В свидетельстве о браке тоже должно значиться имя, – услужливо подсказывает мажордом.

Пока мужчины напряженно совещаются, а лакеи бросаются искать свидетельства о браке и рождении, девочка нежно закутывает дочку в одеяльце. Потом берет сумку для подгузников, надевает удобную обувь, чмокает Элин в щеку и выходит из дворца.

За оградой начинается лес. Вдали простираются пашни, по небу плывут барашковые облака. Солнце согревает лицо, день выдался мягкий.

Такой мягкий, что кажется, будто он заключает ее в объятия.

Такой мягкий, что можно легко просунуть сквозь него руки и дотронуться до того, что по ту сторону.

Волк

I

Девочка за обеденным столом учит историю. «Темные века» – так называется глава. Рядом картинка, на ней грубыми жирными линиями выведена фигура в черном капюшоне. Палач размахивает молотом, который вот-вот обрушится на человека, привязанного к большому колесу. Позади на двух виселицах болтаются повешенные.

«Представь себе, – гласит подпись: – что ты средневековый преступник и лежишь без сна и весь в поту в ожидании ужасной кары…»

В учебнике истории много таких фраз:

«Вообрази, что ты охотишься на мамонта в степи, и из оружия у тебя – лишь деревянное копье…»

«Только подумай, как страшно было нашим первооткрывателям в этом новом, незнакомом мире…»

– Прекрасно! Таким образом история оживает у вас в головах, – любит повторять учитель.

Девочка рассматривает рисунок так долго и внимательно, что даже с закрытыми глазами может вызвать в памяти каждую деталь.

«Вот он, последний час», – думает она.

– Да пропади ты пропадом! Будешь работать или нет?! – На углу стола мама дубасит по клавиатуре. – Доставить продукты бабушке – неужели это так сложно?

– Бабушке? – Девочка отрывает глаза от учебника. – Почему вдруг?

– Я ей обещала, – объясняет мама. – Опять она заболела, когда у меня ни минуты свободного времени.

– Я могу отнести, – предлагает девочка.

Но мама не слушает. Она разговаривает с экраном.

– «Доставим в тот же день», ага! Не можете – не обещайте! – Она принимается стучать по клавишам, обновлять страницы. – Ну да, конечно, система перегружена. Знаешь, кто здесь на самом деле перегружен?

Девочка снова поднимает глаза, проверяя, ждет ли мама ответа, – нет, не ждет.

– А мне как раз некогда! Сегодня – некогда. – Мама со вздохом подносит к губам пустую чашку. – Но почему, собственно? Почему у меня даже нет времени навестить родную мать, когда это необходимо?

Скорее всего, она и сейчас не ждет ответа. Мамино место за столом – как постепенно сжимающаяся клетка. Она держит под рукой все, что ей может понадобиться: чашки, все нужные бумаги, пачку жвачки, чтобы бросить курить, низкокалорийные крекеры, чтобы не набрать вес, телефон, ноутбук, зарядные устройства.

Девочка снова утыкается в книгу. Там палач все так же замахивается молотом. Вот-вот раздробит привязанному кости, в первую очередь – в руках и ногах, чтобы подольше помучить. Зеваки будут встречать каждый замах радостными воплями. И только когда дробить станет нечего, палач нанесет смертельный удар. Девочка снова закрывает глаза. История оживает у нее в голове.

«Бей! – кричит публика. – Бей! Круши! Крооо-ви! Крооо-ви!»

«Но этого не произойдет», – думает она. Палач на картинке будет вечно замахиваться молотом, а привязанный к колесу человек вечно ждать удара. И бояться. Может, даже визжать от ужаса. Но не дождется. Уже тысячу лет он лежит, застыв во времени, и смотрит на молот, который все не падает.

И этого не случится. Никогда.

Может, такая кара еще ужасней.

– Да делай же, что тебе говорят, железяка тупая!

Мама нехорошо ругается и тут же просит прощения. Она всегда извиняется, когда нарушает собственные запреты, словно извинение отменяет поступок. Можно подумать, девочка давным-давно не знает все ругательства, даже самые ужасные. Можно подумать, она не замечает, когда мама порой курит тайком и наливает себе лишний бокал вина. Можно подумать, девочку это волнует!

Она смотрит в окно. Прошел дождь, на сером небе проступили синие прогалины. Если сказать, что она хочет подышать свежим воздухом, мама, пожалуй, разрешит. Детям полезен свежий воздух.

– Давай я схожу, – предлагает она, и на этот раз мама поднимает на нее глаза.

– Сходишь? Куда?

– К бабушке. Отнесу продукты.

– Ну нет, – не соглашается мама. – С ума сошла? Это слишком далеко.

II

Он легко может пробежать целый круг без остановок и без одышки. Хорошо. Значит, не в такой уж он плохой форме.

Но это может означать и то, что лес стал еще меньше. И, честно говоря, так оно, скорее всего, и есть. Хотя об этом они не договаривались. Он не все помнит, но такое ведь не забудешь? Разве шла об этом речь в разговоре с лесником?

Кажется, лесник был здесь совсем недавно. А может, и давно.

Месяцы назад. Годы.

Если каждый день бегать по одному и тому же кругу, недолго и умом тронуться. Начинаешь видеть то, чего нет. Мелькающую среди деревьев добычу. Убегающих оленей, хихикающих зайцев. Ах, зайчики…

«Поймай же меня! – тихо поют они. – Эй, разиня, я здесь, за деревьями! Нет, тут. Нет, там. Нет, здесь, ротозей!»

И он уже бежит, задыхаясь, оскальзываясь, кружит на месте, разевает пасть и хватает… пустоту.

Потому что нет здесь никаких зайцев.

Так вот, лесник. Он даже ружье с плеча не снял. Дубинка так и осталась висеть на поясе. Неужели трудно погрозить ей, хоть чуточку? «Назад, зверюга! Назад! А не то мозги вышибу!» – что-нибудь в этом роде. Хотя бы просто из вежливости.

Надо было его сожрать прямо на месте, вот что. Подождать, опустив морду, покорно уткнувшись взглядом в землю, как ручной, как холоп. Но при этом внимательно следить за всем, за каждым движением, за каждым шагом. Навострить уши. Напрячь мышцы мощных лап в ожидании подходящего момента…

А ведь был, был подходящий момент. Он помнит, когда именно: когда этот тип случайно перелистнул сразу два листочка того проклятого контракта. И вынужден был перелистнуть обратно. И на миг забыл о стоящем перед ним хищнике. Вот когда.

Прыжок, лапы ему на грудь, клыки в шею. Кусать, рвать, терзать. И вот добыча уже при смерти, лежит, истекая кровью, так и не смекнув, что произошло. А ты давай жрать да прихлюпывать. На ненавистных бумажках – кровавые отпечатки лап. И так до тех пор, пока от лесника не останется ничего, кроме остывающего мяса в разорванных камуфляжных штанах, пока земля не покроется красными ошметками плоти.

Никакого контракта. Никакого уговора. Никаких правил. Ничего.

– Вы не можете не согласиться, – сказал лесник.

Ну хоть на «вы», и на том спасибо.

– Вы будете полностью обеспечены. Единственное, что мы от вас просим, – это не пересекать утвержденную границу. Забор послужит чем-то вроде напоминания. Теоретически вы можете сквозь него пробраться, но на вашем месте я бы не стал. Особенно с передатчиком на шее.

С чем-чем? Где?

Только тогда он будто очнулся по-настоящему, только тогда заметил, что с ним что-то сделали. Надели что-то на шею. Он тряс головой, скреб лапами, пытался сорвать эту штуковину, но ничего не вышло. А когда он принялся носиться туда-сюда в надежде сбросить ошейник, у уха что-то запищало.

Чем ближе он подбегал к забору, тем громче пищало, верещало, ревело; сердце бешено колотилось, он прижал уши, но это не помогало, ничто не могло заглушить звуки, наполнившие голову. Писк прекратился, только когда он отбежал подальше, еще дальше, еще, пока, побежденный и обессиленный, со свистящей башкой не свалился у ног лесника, который все это время просто стоял и ждал. Ружье так и висело у него на плече. К дубинке он и пальцем не притронулся.

– Вот я о чем, – сказал этот гад. – Что до сигнала – мы его тоже слышим. Если он будет звучать слишком долго, можете не сомневаться: мы срочно прибудем, чтобы сопроводить вас обратно к утвержденной границе. Полагаю, к насилию прибегать не придется. Мы действительно очень рады тому, что вы поселились в нашем лесу. Островок настоящей дикой природы – нам бы очень хотелось его сохранить. Ведь мы уже столько потеряли, вы не находите?

В его карих глазах светилась искренность. Как будто волк и лесник были согласны друг с другом, желали одного и того же.

Тогда, в тот самый миг, надо было его разорвать. Ай как жаль, что он этого не сделал!

Потому что потом рвать стало нечего. То, чем его каждый день кормят, в одно и то же время, в условленном месте, давно умерло. Так давно, что никакого удовольствия. Поначалу он еще тряс «добычу», катался с ней по опавшей листве, подвывая и пуская слюну, будто пытался ее одолеть. Но потом перестал. Поест немного, а бо`льшую часть не тронет.

Не то чтобы он не чувствовал голода. Он отчаянно, беспрестанно голоден. Но есть эту падаль?

– Распишитесь здесь. Отпечаток лапы тоже подойдет, – с улыбкой сказал лесник.

И он послушно дал лапу.

Раб, вот он теперь кто. Тряпка. Декоративная зверушка.

III

По настоянию мамы она надела огненно-красный дождевик со светоотражающими полосками на рукавах, спине и капюшоне. «Ходячий светофор», – думает девочка, шагая по тротуару мимо многоэтажек с пакетом в одной руке и телефоном в другой. Ее видно всем, если с ней что-нибудь случится, жители домов тут же выбегут на улицу, позвонят в полицию.

Но что здесь может случиться?

Брусчатка тротуара уложена ровно, как по линейке, маленькие палисадники аккуратно огорожены, даже деревья-саженцы крепко привязаны к столбикам, местами сразу к четырем. Чтобы росли не абы как, а прямо вверх, как задумали градостроители.

По капюшону барабанит дождь. Да эта прогулка ничуть не лучше домашки!

В кармане вибрирует телефон: «Направо». Девочка знает дорогу и без его помощи, но мама во что бы то ни стало хотела спланировать маршрут.

«Через 500 метров поверните налево».

Прямая улица. Еще одна. И дальше, за последними домами, – опять по прямой, мимо кладбища.

– Ты не боишься? – уточнила мама. – А то я все же тебя отвезу. Найду время.

– Не надо, мам, правда.

– Но на кладбище не заходи, этого я не хочу.

– Разве нельзя помахать дедушке?

– Издали помаши. За ограду не ступай.

– Ладно, издали.

За оградой, под тяжелыми мраморными плитами стройными рядами лежат мертвецы. Она забыла, где похоронен дедушка: все могилы похожи друг на друга. Может, помахать всем сразу? Но кладбищенские ворота гостеприимно распахнуты. Раз – и девочка уже внутри.

«Второй ряд, – думает она. – Нет, третий». Сапоги хрустят по гравию.

От всех этих людей остались лишь имена, высеченные на гладких плитах. «Дорогой отец». «Покинул нас слишком рано». «В объятиях Всевышнего». Родился, умер, родился, умер. Одни надгробия прямо стоят под дождем, другие лежат, вода на них собирается в лужи.

Сзади могильные камни покосились, заросли мхом, чьи они – не разобрать.

Интересно, бывают здесь привидения? Не сейчас, когда светло и рядом шумит шоссе, а, скажем, безлунной ночью? Когда задрожит земля, тоскливо запиликает скрипка и надгробия задвигаются в такт музыке… Когда из-под земли вылезет мертвая рука, крышка гроба медленно откроется, и оттуда что-то поднимется, что-то изъеденное червями, с пустыми глазницами, что-то такое…

Ну да, как в парке развлечений. Однажды она провела в «Замке с привидениями» целый час и смотрела, как каждые десять минут появляются одни и те же призраки, та же рука приподымает ту же крышку под одну и ту же мелодию. Сквозь которую слышится поскрипывание механизма. На седьмой раз крышка застряла – страшнее этого ничего не произошло. Тут же явился рабочий с ящиком инструментов, и ее вместе с толпой посетителей попросили выйти наружу.

Нигде не написано, как умерли здешние покойники: в жестокой агонии, в ужасных мучениях или в результате дурацкого несчастного случая. А может, их убили? Придется самой все додумывать.

Дедушка как-то взял ее с собой в церковь, куда изредка захаживал. Кровоточащие сердца, изрешеченные стрелами святые, пронзенные гвоздями ладони, судорожно сжатые руки – у нее глаза разбежались. Кто бы мог ожидать такого от скучного деда?

Ей хотелось вернуться в церковь, но мама не разрешила.

– Я так рада, что мне больше не нужно туда ходить, – сказала она. – Еще не хватало, чтобы ты увлеклась этими бреднями.

А дед умер скучно, как жил: в кресле за газетой. Оплакивал ли его кто-нибудь? Бабушка внушила себе, что нужно быть храброй и жить дальше. Мама, кажется, вздохнула с облегчением.

Сама же она старалась. «О дедушка! – написала она в дневнике. – Мой дорогой дедушка! Я не могу без него жить, я всегда буду его оплакивать…»

Но, только написав, сразу поняла, что это чушь. Ничего ужасного – по-настоящему ужасного – не произошло.

А, вон он, лежит под камнем из розового мрамора. Имя, годы жизни. Она старается вздохнуть погрустнее:

– Ох, дедушка!

Телефон жужжит: «Ты уже на месте?»

IV

Пип-пип-пииииииип…

Он сходит с ума.

«Мы тут же прибудем, чтобы сопроводить вас обратно к утвержденной границе», – сказали ему. Но никто не идет. Еще ближе к забору?

Пипипипипипипип… Никого.

Неужели ему этого хочется?

Да, черт подери, похоже, что да.

Весь день у него в голове бродят шальные мысли. А в брюхе урчит от голода. Вот только жрать эту безвкусную мертвечину не хочется. Хочется чего-нибудь живого, чего-нибудь сопротивляющегося. Чего-нибудь испуганного.

«Пусть придут, – думает он. – Пусть все придут, с сетями и с палками, с огнем!» Он с ними сразится. Пусть стреляют! Выстрел дробью – это ему знакомо, этим его не напугаешь. Немного поколет, пожжет, но он выгрызет дробины, и пусть в боку будет меньше мяса. Он волк, а не пугливая овечка. Немного похромает, нестрашно.

Вот только дробью они больше не палят. Стреляют какой-то мерзостью. Один укол – и сам себя не помнишь. Башка будто затягивается тиной, мысли тают, тьма утягивает за собой. А когда наконец выбираешься на свет, чувствуешь только тошноту, головокружение и злость. И лапы не слушаются. Ну уж нет, перебьемся.

Он отходит от забора. Не сто́ит. Не сегодня.

Писк затихает, он снова слышит собственные мысли.

«Ты что, слюнтяй? – вопрошают они. – Овца?»

Кто сказал, что на этот раз выйдет так же? Трусливый заяц! Ленивый пес! А вдруг сегодня все сложится иначе, а вдруг сегодня – твой шанс, Волк? Нельзя его упустить! Что, если ты побежишь короткими перебежками, от дерева к дереву, уклоняясь от иголок, а когда за тобой погонятся, заманишь преследователей в яму, которую вырыл, помнишь? И еще палки разложил вокруг – о них так легко запнуться. Может, они в них застрянут, может, споткнутся, выронят ружья, грохнутся подбородком о край и не успеют моргнуть, как ты уже вонзишь клыки в их мягкую плоть…

Нет-нет, так нельзя. Ты же дал слово и лапу, помнишь? Ты декоративная зверушка – таков уговор. Только поэтому тебе разрешили остаться. А нет, так набьют шерстью и отправят в музей. «Наглядное пособие» – всплывают в памяти черные буквы на белой бумаге. Соблюдай договор, будь честным волком, будь…

Будь она проклята, эта честность! Каждый день она отгоняет его от забора. Каждый день, но не сегодня.

Сегодня все по-другому, сегодня ему все осточертело.

Сегодняшний день пахнет приключениями.

Он бежит, воет, скулит. Ошейник отчаянно верещит – плевать! Пусть придут, пусть уже все случится! Пусть случится хоть что-нибудь!

Что угодно. Только не тишина и покой.

V

В лесу кто-то воет.

Девочка останавливается и прислушивается. Что там?

Конечно, не то, на что это похоже. Наверное, просто собака, которой наступили на хвост где-нибудь в ухоженном саду одного из новых домов. Или чей-то шуточный рингтон.

Но не волк, нет, такого быть не может.

И все же она опять слышит вой. И опять.

Девочка оглядывается. Небо серое, дождь моросит себе дальше, мертвецы лежат в мертвой тишине за опрятными оградками. Но вой делает мир вокруг шире, лес вдали – выше, темнее.

Там кто-то есть. Точно есть.

Все-таки волк.

С тыльной стороны кладбище окаймляет ряд кустов – живая изгородь, сквозь нее легко пролезть. За ней начинается лес. От изгороди его отделяет канава, на той стороне – забор из семи нитей колючей проволоки. «Вход воспрещен, – предупреждает проволока. – Здесь опасно. Вернись откуда пришла».

Она не останавливается. Кусты пытаются ее удержать, но девочка легко раздвигает ветки.

Телефон опять жужжит, она не обращает внимания.

Канава. Сапоги проваливаются в топкую грязь вперемешку с мокрыми листьями. Пакет с продуктами цепляется за что-то и рвется. Из дырки вываливается упаковка шоколадного печенья. Но девочка ее не поднимает, она лезет дальше.

На краю канавы – забор из колючей проволоки, за ним – темные деревья, их голые ветви торчат, как мертвые пальцы. Снова слышится вой. Теперь гораздо ближе.

Подтянувшись, она выкарабкивается и сквозь нити проволоки вглядывается в лес.

Там! Вон он!

Кто-то мечется между стволами, не человек – ниже ростом и намного проворней. Она слышит топот лап, шорох потревоженных листьев, тяжелое дыхание. И еще – какой-то тихий писк.

Ее собственное дыхание учащается, она хватает натянутую проволоку обеими руками. Колючки, о которые можно больно пораниться, совсем рядом, ну и что?

Вот он, остановился.

Он крупнее любой самой большой собаки. Шерсть серо-черная, глаза желтые, из пасти то и дело высовывается красный язык и облизывает губы.

Он выглядит как волк, пахнет как волк. Их взгляды сцепляются.

«Вернись! – жужжит в кармане телефон. – Следуй маршруту!»

VI

Провалиться мне на этом месте! Вот откуда этот запах!

Добыча, там добыча! Совсем рядом! Не заяц, кто-то другой. Человечий детеныш, девочка, красная как кровь, нежная на вкус, нескорая на ногу. Юная, беззащитная, сладкая, аж слюнки текут. И так близко! Челюсти уже подрагивают, язык скользит по губам, предвкушая это красное, сочное…

Он делает шаг к забору. И еще один.

Но тут… о, этот писк, писк! Голова взрывается оглушительным верещанием. Его мозг, мозг хищника, словно сжимается от этого звука, съеживается от страха. Лапы не гнутся, застывают на месте.

«Вперед! – понукает он себя. – Ей не уйти! Прорвись сквозь проволоку, схвати добычу – и наешься досыта, натешишься вволю, а упустишь ее – беда на твою волчью голову».

Да, но писк. Да, но лесник. Но укол, шерсть, наглядное пособие…

Обезумев от писка, он жмется к земле.

Они все стоят и стоят, он по одну сторону проволоки, она по другую.

VII

Волк за забором прижимается к земле.

«Сейчас набросится», – думает она и закрывает глаза.

Еще чуть-чуть. Еще чуть-чуть, и она завопит, громко и пронзительно, ее вопль сотрясет лес, она развернется и побежит, а чудовище помчится за ней. Забор его задержит, но нити проволоки отстоят далеко друг от друга, он пролезет в щель, она уже слышит, как листва шуршит под его лапами, – и бежит. Он еще не догнал ее, но это вопрос времени. Она отбрасывает пакет, бутылка разбивается, красное вино хлещет на землю, а она бежит, бежит, через канаву, через изгородь, чувствует за собой горячее дыхание и бежит, раскидывая гравий.

Наискосок через кладбище. Может, он настигнет ее здесь, прямо среди могил, тут она и упокоится, ее кости сложат в белый гробик и опустят в землю рядом с дедушкой, так грустно, так красиво, так…

Она открывает глаза.

Он стоит, где стоял. Кажется, теперь чуть дальше от забора.

– Эй ты! – Девочка трясет проволоку. – Давай же!

VIII

Он делает шаг назад, потом вперед. Туда-сюда, и снова, и снова. Вертится на месте, как бешеный пес.

– Чего ты ждешь? – кричит она.

Чего он ждет?

Сквозь забор просовывается маленькая рука. Острие проволоки пропарывает кожу. Запах крови. Он теряет разум.

– Что, боишься?

Конечно нет! Он – боится? Да это просто смешно!

Нет, все-таки боится.

Вперед-назад. Вперед и снова назад. Писк разрывает уши. Она все еще там. Все еще возможно.

Наконец он дотрагивается лапой до забора, но тут вдалеке взвывают сирены. Уже едут, так он и знал! Он съеживается, бросается от дерева к дереву, подальше, подальше отсюда, спрятаться, схорониться где-нибудь, где его не достанут их иглы, может, на дне ямы, залечь на дно и свернуться в комок, маленький, невидимый.

– Трус! – доносится до него. – Волк ты или нет?

Не волк, никакой он не волк.

IX

Перед кустами с визгом тормозит фургон. Из него выпрыгивают лесники и в пару прыжков пересекают канаву. На головах у них охотничьи шляпы, в руках – длинные ружья. Три секунды – и они уже рядом с ней. Девочку подхватывают и уносят. Двое сажают ее в фургон, четверо отправляются в лес с дубинками наизготовку.

– Ты что, с ума сошла? – кричат двое. – Что ты там делала?

– Ты могла погибнуть, разве не понимаешь?

Девочка молчит и ощупывает руку. Между пальцами просачиваются капельки крови.

– Боже! – ужасаются лесники. – Он ее укусил!

Они тут же вынимают аптечку, достают пластырь, йод, бинты.

– Ничего подобного, – возражает девочка. – Это я са…

Но ей уже закатывают рукав и протирают запястье чем-то из пузырька.

– Будет больно, придется потерпеть.

– Не нужно! – протестует она. – Он меня не…

– Еще как нужно. Такие укусы могут сильно воспалиться.

– Он не…

– Может, заодно сделать ей укол от столбняка?

– Обязательно!

«Он меня не тронул, – хочет она объяснить. – Это все проволока». Но никто не слушает. Она даже рану свою не видит – столько бинтов на нее намотали.

– Твоя мама уже едет.

– Перепугалась до смерти, конечно, бедная женщина!

– Радуйся, что все обошлось благополучно.

– Серьезно, я давно говорю: вблизи от жилых районов – слишком рискованно.

– Совершенно безответственно!

– Так больше нельзя, придется… – говорит один.

– Да, жалко! – соглашается другой. – Но выхода нет.

Они дружно кивают и наматывают еще бинтов ей на руку.

Вскоре возвращаются остальные. Один несет ее порванный пакет. Другие волочат что-то за собой. Что-то большое, черное, обмякшее.