Читать книгу "Ты только вернись"

Глава 13

Адам

– Этого не может быть…

И еще улыбается.

Почти улыбается.

Только улыбка уже не живая. Приклеенная. Натянутая на лицо, как пластырь на открытую рану. Держится из последних сил, а под ней всё равно проступает кровь.

– Он, конечно, не образец ответственности, – Ника тихо смеется, но смех выходит ломкий, чужой, – но не настолько.

Она выхватывает у меня телефон.

Не грубо.

Скорее отчаянно.

Так, будто в моих руках сейчас не телефон, а приговор, и если забрать его, то приговор можно будет отменить.

Она делает шаг назад.

Еще один.

– Да елки-палки! – я вскидываю руки, потому что уже сам начинаю злиться.

Не на нее.

На него.

На себя.

На эту дурацкую правду, которая влетела в кабинет и разнесла всё, к чему я вообще не имел права прикасаться.

– Ну не веришь мне – спроси других бойцов! Да что я… – резко встаю из-за стола, прохожу к окну, разворачиваюсь, снова делаю шаг к ней и останавливаюсь. – Мне зачем врать?

– Я не знаю, – шепчет она.

Голос у нее дрожит.

И это хуже крика.

– Но этого просто не может быть. Он не мог это выдумать. Это… Это…

Она снова смотрит в экран.

А я вдруг вижу, как у нее меняется дыхание.

Короткое.

Рваное.

Как будто воздуха в кабинете стало меньше. Как будто стены сдвинулись, а дверь исчезла. Она моргает слишком быстро, потом перестает моргать совсем. Пальцы, сжимающие телефон, белеют.

И меня прошивает холодом.

С ней начинается истерика.

Не шумная, не театральная.

Настоящая.

Та, после которой человек уже не слышит, что ему говорят.

– Это же не по-людски совсем, – выдыхает Ника. – Это низко. Подло. Это… это…

– Ника!

Она не реагирует.

– Ника!

Я сам не понимаю, как оказываюсь рядом.

Только что стоял у окна – и вот уже перед ней. Забираю телефон, кидаю его куда-то на стол, даже не смотрю, попал или нет. Мне плевать. На телефон, на стол, на всё.

– Ну что ты, Ника… – говорю и сам слышу, как хрипло выходит.

Беру ее за плечи.

Она мелко трясется под моими ладонями. Вся. Как замерзшая. Как испуганная до смерти. Только это не страх за жизнь.

Хуже.

Это когда у человека прямо на глазах отнимают то, во что он верил.

– Ника, посмотри на меня.

Она смотрит.

И всё.

У меня внутри что-то сворачивается в узел.

Глаза у нее мокрые. Огромные. Детские почти. Только боль в них совсем не детская. Не первый раз предали. Не первый раз бросили. Но, видимо, впервые так мерзко. Так демонстративно. Так, чтобы потом еще самой стыдно было за то, что поверила.

– Я ошибся, – выпаливаю я.

Господи, что я несу?

– Слышишь? Я ошибся. Да я эту форму-то… – отмахиваюсь, потому что цепляюсь уже за любую чушь, лишь бы не видеть, как она ломается. – Я ее в основном разорванную и в крови вижу. Конечно, я мог ошибиться. Ника. Ника, ну послушай меня. Я ошибся!

Но она не слышит.

– Он обманул, да? Он во всем обманул? – спрашивает она меня, словно я могу знать.

Дико хочется сказать: да.

Да, Ника.

Обманул.

И ни одной твоей слезинки он не стоит. Ни одного ноготка. Ни одного волоска. Ни одного этого дрожащего вдоха, который ты сейчас не можешь протолкнуть через горло.

Но вслух я выдыхаю:

– Ника, нет.

Она отстраняется.

Не полностью.

Только чтобы посмотреть мне в лицо.

И это добивает окончательно.

Слезы уже текут по щекам. Тихо, беззвучно, почти стыдливо. Она будто даже плакать себе не разрешает нормально. Только губы дрожат.

Я поднимаю руки.

Ловлю ее лицо в ладони.

Такое горячее.

Мокрое.

Живое.

Господи.

Пальцами стираю слезы с ее щек и ненавижу себя за то, что касаюсь. За то, что хочу касаться. За то, что даже в этот момент какая-то часть меня замечает мягкость ее кожи, дрожь губ, теплое дыхание у моих пальцев.

– Ника, я умоляю тебя, не плачь.

Глупая просьба.

Самая бесполезная из всех.

Как будто слезы подчиняются приказам. Как будто боль можно остановить словами.

– Почему он так? – спрашивает она.

Поднимает ко мне глаза, темные, мокрые, обрамленные слипшимися ресницами.

– За что он так со мной?

И внутри меня нет ни одного ответа.

Ни одного правильного.

Ни одного врачебного.

Ни одного взрослого.

Внутри меня в этот момент вообще ничего нет.

Только дикая, звенящая пустота.

И желание.

Одно-единственное.

Страшное своей простотой.

Не объяснять.

Не утешать.

И я не говорю. Я опускаю лицо и целую ее в губы.

.

Ника

Губы Адама касаются моих.

И мир замолкает.

Не красиво.

Не как в кино.

Просто будто кто-то резко выключает звук.

Исчезает кабинет. Исчезает стол. Исчезает телефон, валяющийся где-то рядом. Исчезают все эти страшные слова, от которых внутри разошлась черная трещина. И даже Марк с его обвинениями и обманом исчезает.

Остается только Адам.

Его ладони на моем лице.

Горячие.

Большие.

Осторожные и нетерпеливые одновременно.

Его дыхание.

Его запах – больница, мыло, кофе, усталость, что-то горькое, мужское, невозможное.

И его губы.

Я должна оттолкнуть его сразу.

Должна.

Но не могу.

На какую-то жалкую, позорную секунду я просто стою и позволяю ему целовать меня. Потому что на мгновение я безумно хочу ощущать только это: его губы, его дыхание. И этот неправильный, невозможный поцелуй, который обещает не объяснить, не доказать, не исправить – а просто закрыть собой от всего на свете.

И я вдруг отвечаю.

Не головой.

Телом.

Пальцы сами цепляются за его халат. Я слышу собственный всхлип, чувствую, как он проходит у меня через грудь и ломается где-то у него на губах. Адам целует крепче, и меня качает к нему, как будто я правда могу упасть и только он удержит.

На секунду мне кажется: вот.

Вот так можно.

Можно просто закрыть глаза.

И пусть всё исчезнет.

Но именно в эту секунду я понимаю.

Не исчезнет.

Ничего не исчезнет.

Ни Марк.

Ни ложь.

Ни то, что я еще не знаю правды.

Ни то, что я сама сейчас делаю.

Господи.

Я сама сейчас делаю.

Меня будто обливают ледяной водой.

Я резко отстраняюсь.

Не бью.

Не толкаю.

Просто вырываюсь, отшатываюсь назад и упираюсь ладонью в грудь, туда, где сердце колотится так сильно, будто хочет пробить ребра и сбежать раньше меня.

– Нет, – выдыхаю я.

Адам замирает.

Лицо у него такое, будто он только сейчас понял, что сделал.

А я смотрю на него и не могу понять, чего во мне больше – боли, стыда или ужаса от того, как сильно мне на секунду захотелось остаться.

– Ника…

– Нет, – повторяю уже тверже. – Еще ничего не понятно, – говорю я. – Ничего. Вы сами сказали: могли ошибиться.

Он молчит.

И это молчание страшнее любого ответа.

– Я не знаю, что там с Марком, – продолжаю я, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. – Не знаю. Может, он соврал. Может, вы ошиблись. Может, я последняя идиотка на этой земле.

Я сглатываю.

Горло болит.

Как после крика, которого не было.

– Но я не умею так, Адам Рустамович.

Он чуть дергается, услышав от меня свое отчество.

Правильно.

Пусть так.

Я набираюсь смелости и повторяю:

– Я не умею предавать.

.

Глава 14

Адам

Ледяная тишина…

Внутри.

Да и вокруг.

Она выбежала из кабинета, умудрилась не хлопнуть дверью, но…

Но воздух остался прежним.

С ароматом ее волос, с дрожью от ее дыхания, с солоноватым вкусом ее поцелуя…

И я стою посреди этой крошечной комнатки, словно в своей параллельной реальности. Навсегда застрявший в том моменте. За секунду до того, как она произносит: «Я не умею предавать»

И сквозь эту толщу льда, в который вдруг превратилась реальность, сковавшая меня, я отчетливо понимаю: я больше не смогу.

Я не смогу пройти по тому коридору, зная, что она там.

Я не смогу защищать ее от бойцов, разозленных своей болью.

Я не смогу…

Я врач.

Я хирург.

Я видел людей без конечностей. Видел раскрытые грудные клетки. Видел глаза тех, кто еще минуту назад просил передать жене, что он успеет вернуться.

Я умею держать руки ровными, когда вокруг обстрел.

Умею принимать решения, когда на кону минуты.

Умею не чувствовать до тех пор, пока чувствовать нельзя.

Но сейчас мне нечем держаться.

Я больше не смогу.

Совершенно не понимая, что делать, сажусь за свой компьютер. И тут в рабочей почте вижу письмо…

На мониторе светится забавный белый конвертик.

И это даже смешно.

Мир не рухнул.

Письма приходят.

Списки обновляются.

Кто-то где-то нажимает “отправить”, потому что у госпиталя есть график, у отделения есть койки, у раненых есть фамилии, даты рождения, диагнозы, маршрутизация.

У всего есть порядок.

Кроме меня.

Я кладу руку на мышь.

Открываю письмо на автомате.

Списки поступающих.

Глаза двигаются по строкам, а мозг не успевает за ними. Он всё еще стоит посреди кабинета. Всё еще чувствует ее губы. Всё еще слышит: “Я не умею предавать…”

Молодец, Ника.

Господи, какая же ты молодец.

А я – нет.

Смотрю в таблицу.

Фамилии.

Имена.

Отчества.

Годы рождения.

Тяжесть состояния.

Предварительные диагнозы.

Куда класть. Кого сразу в операционную. Кого в реанимацию. Кого на перевязку. Кого к травматологам. Кого ко мне.

Мышь под ладонью кажется чужой. Пластик холодный. Большой палец лежит на боковой кнопке, и я почему-то чувствую его слишком отчетливо. Как будто всё тело исчезло, а остался только палец на мышке и белый экран.

Взгляд скользит вниз.

Еще строка.

Еще.

И останавливается.

Мозг еще не успел понять, а глаза зацепились.

Рогожин Марк Андреевич.

Дата рождения.

Фамилия.

Имя.

Отчество.

Полностью.

Он в списках.

Перечитываю еще раз.

И моя рука так и остается на мышке.

Все.

Точка.

Это он.

Все кончилось.

Я медленно, не отводя взгляда от экрана, поднимаю трубку и набираю внутренний номер нашего начмеда…

– Сергеич, – зову хрипло старого товарища, – Ты говорил тебе хирурги в полевые госпиталя нужны? Ну и что, что только приехал!

Я смотрю на строку на экране.

Рогожин Марк Андреевич…

– Мне там легче… – отзываюсь хрипло, – Да… Согласен… Есть, завтра быть готовым.

И также медленно, не отводя взгляда, кладу трубку.

Я снова смотрю на экран.

Рогожин Марк Андреевич.

Все.

Все кончилось.

.

Ника

Я совершенно позорно не пошла в госпиталь.

Позвонила и сказала Елене Степановне, что мне надо уехать. И я и правда уехала. Недалеко, конечно. Тут, в области… Всего сорок километров от Москвы.

Можно было бы и не ехать, конечно, но я не могла. Вот просто безлико отправить и получить ответ не смогла.

Слова Адама…. Рустамовича.

Я настойчиво заставляю себя звать его по имени и отчеству.

Слова Адама Рустамовича не давали мне покоя, и я созвонилась со своей одноклассницей.

Маринка. Тощая, нескладная, в очках…

Поступила на информационные технологии, но уже на третьем курсе бросила, потому что учеба мешала ей работать.

Я не знаю, чем занимается Маринка, но она купила родителям роскошный дом.

Сама в нем занимает крохотную каморку под крышей. И все такая же тощая, нескладная и в очках.

Маринка гений. Она сможет. Она опознает…

– Добрый день, – ворота мне открывает незнакомый мужчина, – А это дом…

– Проходите, вас ждут, – не дождавшись моего вопроса отзывается мужичок.

И я понимаю, что он тут вроде охранника и садовника.

Ух ты…

Наверное, быть гением сейчас очень прибыльно.

– Наверх, пожалуйста, – указывает мне мужчина.

И я послушно прохожу по лестнице.

– Марин, – стучусь, – Привет!

– Там вещи с дивана скинь и садись! – не оборачиваясь указывает мне она, – Я сейчас.

«Сейчас» занимает минут двадцать.

Но я сижу, не шевелясь.

Жду.

Думаю, что могу выглядеть дурой.

Но…

– Давай, что там у тебя, – оборачивается Маринка.

И в этот момент я понимаю: для нее существует только работа. Ей вообще все равно, дура я или как.

– Вот, – протягиваю открытое фото, – Можно как-то определить, оно настоящее или монтаж?

– В мессенджер перешлешь? – лишь мельком мазнув взглядом по экрану, спрашивает Маринка.

Я киваю, судорожно тыкаю в смартфон, нахожу Маринку, нажимаю «переслать»...

А дальше повисает тишина.

Недолгая.

Минуты три…

– Тебе оригинал восстановить? – вдруг совершенно равнодушно спрашивает она.

И у меня все ухает в бездну…

Оригинал.

Восстановить.

Значит, Адам не ошибся.

Значит, это была подделка.

– Восстановить, – еле слышно шепчу я.

И спустя две минуты вижу на мониторе вместо окопа бассейн. Вместо автомата зажатую в руке бутылку пива. А вместо сослуживцев…

По краю бассейна сидят девицы. Три. Две из трех топлесс.

– Все! – совершенно довольная своей работой оборачивается Маринка.

– Все, – киваю я, чувствуя вместо желудка жгучую тянущую воронку, – Я тебе чего должна?

Она вдруг распахивает глаза, словно я сказала несусветную глупость.

Но тут же меняет выражение лица:

– Да! Должна! Вытащи меня в следующем месяце из дома. Парк, клуб, шоппинг – вообще плевать! Главное, чтобы я оторвалась от работы! Только не в начале месяца, там у меня большой проект, и не двадцатого числа, и не…

– Я позвоню, – киваю, – вытащу, обязательно! Да… Я… Смогу…

Поднимаюсь, пошатываясь.

Прислоняюсь щекой к щеке подруги.

Она бросает на меня обеспокоенный и одновременно неодобрительный взгляд, но у нее что-то пиликает в компьютере, и она, забыв сказать «Пока» натягивает объемные наушники.

И дальше я уже слышу английскую речь.

Все.

Медленно, крепко держась за перила, я спускаюсь вниз. Ступенька. Вторая.

Все…

Растерянно киваю работнику, который, кажется, предлагает воды…

Все…

Думаю о том, что я просто обязана теперь появиться в госпитале.

И о том, что я просто физически теперь не могу появиться в госпитале.

Все…

И тут у меня звонит телефон.

Тот самый, на котором до сих пор открыта фотография Марка. В форме. С винтовкой, нарисованной нейросетью.

Чуть морщась, я принимаю звонок. Я вижу звонящего. Это важно.

– Да, Елена Степанна?

– Ника! – слышу восторженный голос старшей сестры отделения, – Он тут! Тут!

– Адам Рустамович? – задаю совершенно дурацкий вопрос.

Где же ему быть, как не там. Он там. Всегда. Это нормально.

– Причем тут Тарханов? Марк! – вдруг выкрикивает старшая, – Марк Рогожин! В списках поступающих! Сейчас привезут эшелон! Ника! Твой Марк!

Она что-то еще кричит в трубку, захлебываясь от восторга, а я медленно отвожу трубку и смотрю на экран.

Окоп – бассейн. Автомат – пиво. Сослуживцы – девочки…

Он поступил в госпиталь.

Марк Рогожин.

.

Глава 15

Ника

Я не знаю, что скажу ему.

Вообще не представляю, какие слова можно сказать человеку после такого.

В голове – звенящая тишина.

Нет. Не так.

В голове маленькая я сжалась в тугой комок, зажала ладонями уши и кричу. Громко, из последних сил, до боли в горле, до самого конца дыхания:

«А-а-а-а-а!»

Потому что это невозможно.

Всё это просто невозможно.

Как теперь быть? Как смотреть ему в глаза? Что вообще означает эта фотография?

Он всё-таки был на СВО?

Тогда зачем соврал?

Зачем были все эти голосовые, в которых он умирающим голосом тянул:

«Из-за тебя, Ника… Всё из-за тебя…»

На машине он разбился тоже из-за меня.

Так он говорил.

Расстроился, что я сбежала. Психанул. Выжал педаль в пол. Не справился с управлением.

И на СВО пошёл из-за меня.

Чтобы отработать.

Чтобы забыть.

Забыть моё предательство.

Он шептал это срывающимся голосом, заплетающимся языком, иногда замолкал надолго, словно ему не хватало сил даже дышать.

«Я здесь, потому что ты меня предала, Ника».

А он правда был там?

Или всё это время лежал возле бассейна, пил коктейли и фотографировался с девочками?

В госпиталь я лечу прямо от Маринки.

Без сумок с носками и шоколадками. Без заготовленных на складе гум помощи пелёнок. Без привычных пакетов, которые всегда оттягивают мне руки и бьются о колени.

Просто бегу.

Электричка. Автобус. Потом немного пешком.

Сердце колотится где-то у горла. Воздуха не хватает. Под курткой мокрая спина, но мне то жарко, то вдруг знобит так, что зубы хочется стиснуть.

У служебного входа я едва не врезаюсь в старшую.

– Елена Степановна?

Она уже уходит домой – в пальто, с сумкой на плече, уставшая, но, увидев меня, сразу улыбается.

– Иди, иди, девочка, – покровительственно говорит она. – В седьмую его положили.

Я даже не успеваю спросить, кого именно.

Не успеваю сказать спасибо.

Как-то криво улыбаюсь, хватаю её за руку, будто мне нужно за что-то удержаться, делаю шаг и тут же отпускаю.

Она думает, что я лечу на крыльях любви.

Что дождалась.

Что нашла.

Что сейчас брошусь к нему, обниму и буду плакать от счастья.

А я…

Я не знаю, что со мной.

Лестница.

Пролёт.

Ещё один.

Второй этаж.

Отделение.

– Ника, ты хоть халат накинь! – кричит мне постовая сестра.

Я торможу так резко, что едва не врезаюсь в стойку.

Пальцы не слушаются. Завязка халата выскальзывает, рукав выворачивается, я никак не могу попасть в него рукой.

Медсестры даже не спрашивают.

Они все знают.

Я всех своим вопросом замучила. Каждый раз, когда привозили новую партию раненых, прибегала и спрашивала:

«Рогожин Марк есть? Марк Рогожин поступал? Посмотрите, пожалуйста».

– Койка у окна, – кивает сестра всё с той же доброй, понимающей улыбкой. – Только не пугайся, – строго поднимает палец. – Сказали, всё обойдётся.

У меня внутри что-то обрывается.

Всё обойдётся.

Значит, ранен.

Значит, это действительно он.

Седьмая палата здесь.

Мимо столовой. Мимо процедурной. Туалеты, хозяйственный блок и…

Я останавливаюсь перед дверью.

Рука ложится на ручку, но открыть её сразу не получается.

Что я скажу?

«Привет, Марк»?

Или:

«Марк, ты мне врал?»

А вдруг фотография старая?

А вдруг Маринка ошиблась?

А вдруг у него была причина?

Господи, пусть у него будет причина.

Пусть сейчас он посмотрит на меня и всё объяснит так, что эта страшная, безумная головоломка вдруг сложится.

Я тихо открываю дверь.

Время ещё не позднее, но здесь есть тяжёлые. Они могут уже спать.

В палате полумрак. Горит только лампа над раковиной и холодный свет из коридора ложится на пол узкой полосой.

Шесть коек.

Кто-то смотрит что-то в телефоне без звука. Кто-то тихо переговаривается. Один боец лежит с закрытыми глазами, другой, заметив меня, приподнимает голову.

Я почти никого не вижу.

Только окно.

И койку возле него.

Там, под одеялом, на боку, отвернувшись от двери, лежит мужчина.

Плечи. Коротко остриженные волосы. Забинтованная рука поверх одеяла.

Я делаю шаг.

Потом ещё один.

Колени дрожат так сильно, что я боюсь: сейчас подогнутся.

Он здесь.

Действительно здесь.

Живой.

– Марк? – зову я едва слышно.

Мужчина вздрагивает.

Оборачивается быстро, почти резко.

И на меня смотрит совершенно незнакомое лицо.

.

– Вы кто? – я медленно оседаю на стул у стены.

В этой палате есть старенькие. Есть те, которых я уже настойчиво спрашивала.

Один из них приподнялся на локте, второй осадил первого резким взмахом.

Но мне не до них.

Мне не до кого.

Мне только понять…

– Вы… – мой голос срывается.

– Марк Андреевич Рогожин, – чуть раздраженно отзывается боец.

Он произносит это имя спокойно. Привычно. Как своё.

А лицо – чужое.

Совершенно.

Обычный такой мужичок.

Даже симпатичный.

Высокие скулы, глубоко посаженные глаза.

Только вот озирается все время нервно, словно чего-то боится.

– Вы родились седьмого мая двутысяче первого?

– Да. – отвечает он недовольно.

– Ваш отец Андрей Семенович Рогожин…

Парень медленно приподнимается, опираясь здоровой рукой о матрас.

– Да, – выпячивает подбородок парень, – А что за допрос?

– И вы учились в МФТИ? Ушли добровольцем?

На секунду в его лице что-то меняется.

Совсем чуть-чуть.

Но я вижу.

Испуг.

Он тут же прячет его за раздражением.

– Девушка, вам чего надо? – вдруг повышает голос он, – Вы кто вообще такая?

– Я? – чуть вскидываю брови, хотя понимаю, что мой взгляд растерянно замер на этом незнакомом лице, – Я, выходит, ваша невеста…

.

Он ругается, неловко встает, гневно смотрит на меня, выходит в коридор.

Движения у него резкие, дёрганые. Будто ему не больно даже – будто ему страшно оставаться со мной в палате под взглядами остальных.

– Это просто совпадение, – бросает он и, сердито глянув на меня, – Мало ли Марков Рогожиных?

– Мало, – шепчу я побелевшими губами.

Я тоже вышла следом за ним в коридор.

– Девушка, что я вам плохого сделал? Если вы невеста, то знать все о женихе должны? Мне вы никто!

– Это точно… Вам я никто… – повторяю я, как во сне, – Марку Рогожину я никто…

– Девушка! – раздраженно останавливается он.

И я только сейчас понимаю, что он, вроде как, идет в туалет, а я, шаг в шаг иду за ним.

– Простите, – шепчу, приходя в себя, – Этого просто не может быть. Такого совпадения не может быть!

Он уже берётся за ручку двери, но замирает.

Несколько секунд смотрит на меня.

Злость на его лице понемногу сменяется чем-то другим. Страхом. Усталостью. Может быть, жалостью.

– Да поймите же вы, – вдруг понижает он голос и опять испуганно озирается, – Мне семью кормить надо!

Я молчу.

Не понимаю, к чему он это.

– У меня дочка больная! Ей операцию! А квоту не дают! – он аж вздрагивает и снова оглядывается,

– Причем здесь я? – спрашиваю растерянно.

– Отстаньте от меня, – шепчет зло, – И… – в его глазах мелькает что-то вроде сочувствия, – Забудьте вы своего Марка Рогожина.

И перед моим носом хлопает дверь мужского туалета.

А я стою.

Как огорошенная. Как оглушенная.

Он не однофамилец.

Он знает…

А я… Мне остается только забыть.

Наверное, это единственное, что действительно надо сделать…

Забыть…

Все его голосовые.

Все ночные разговоры.

Все хриплые признания, после которых я часами плакала и ненавидела себя.

Его аварию.

Его войну.

Его боль, которую он так заботливо, так умело возложил на мои плечи.

Забыть.

Нет.

Не единственное.

Я еще должна извиниться.

Перед человеком, который с самого начала был прав.

Перед человеком, которому я не поверила.

Я не знаю, как посмотрю ему в глаза. Не знаю, что скажу. Не знаю, хватит ли у меня смелости признаться, что он видел правду, а я защищала ложь.

Но я должна.

Я медленно иду к посту.

Ноги почти не слушаются. Кажется, что подошвы прилипают к полу и каждый следующий шаг приходится вытаскивать из себя силой.

– Марин…

Медсестра поднимает голову.

Улыбка на её лице тут же гаснет. Она смотрит на меня удивлённо и встревоженно – явно не такой ожидала увидеть после встречи с «женихом».

Но я ничего не буду объяснять.

Не сейчас.

Потом, может быть.

Что-нибудь придумаю.

Скажу про однофамильца. Про ошибку в списках. Про невероятное совпадение.

Совпадения ведь бывают.

Наверное.

– Марин, а Тарханов сегодня как дежурит?

– Тарханов? – она удивлённо вскидывает брови. – А ты что, не знаешь?

У меня внутри всё замирает.

– Чего не знаю?

Марина смотрит на меня ещё внимательнее.

– Он уехал.

– К-куда? – переспрашиваю я, уже заранее чувствуя, как под ногами начинает расползаться пол.

Она тяжело вздыхает.

– Снова за ленточку. Сам зачем-то попросился.

– Сам?

Это слово обжигает горло.

Проваливается ниже – в грудь, под рёбра, а потом будто растекается огнём по всем внутренностям.

Сам.

Не отправили.

Не вызвали.

Не поставили перед фактом.

Он попросился.

– Сам, – подтверждает Марина и пожимает плечами. – Улетел утром. Бортом санавиации.

И в этот момент земля у меня уходит из-под ног.

.