Читать книгу "Развод. Навсегда (не) мои"

Глава 6

Ася

– Значит так… – без лишних вступлений начинает мой спаситель, едва мы остаемся одни.

Мы находимся в приемном покое частной клиники. Он заплатил фельдшеру и водителю. Они оформили отмену вызова, а нас отвезли… Вот… Не знаю куда. И это хорошо, что не знаю. Значит, ни мой муж, ни мой свекор тоже не знают.

А вот мой спаситель совершенно точно не хочет быть в неведении.

Он сел напротив меня, взгляд решительный, губы поджаты.

Бескомпромиссный. Не знаю почему, но именно это слово мне приходит на ум.

– Меня зовут Михайлов Владислав Дмитриевич. Можно просто Влад, – произносит он почти официально. – Ваше имя?

– Ася, – выдыхаю едва слышно.

И тут же по его лицу понимаю: нет, этого мало.

Недостаточно.

Он слишком много для меня сделал, чтобы теперь довольствоваться полуправдой.

– Пашницкая Анастасия Игоревна, – торопливо добавляю я. – Можно просто Ася.

И почему-то краснею.

Глупо, совсем не вовремя, но все равно краснею – как школьница, которую поймали на чем-то стыдном. Не страшном. Просто таком, о чем очень не хочется говорить вслух.

– Итак, Анастасия Игоревна… – Влад опирается локтями на колени, сцепляет пальцы в замок. – Я слушаю.

Жмурюсь.

Он прав. Конечно, прав. После всего, что произошло, он имеет право понимать, во что именно оказался втянут.

Только как это рассказать?

Как вообще можно произнести такое вслух, если я сама до сих пор не в состоянии это уложить в голове?

– Понимаете… – начинаю тихо, глядя куда-то мимо него. – Я приехала домой, а там муж… не один…

Голос предательски срывается.

Влад резко выдыхает сквозь зубы. На скулах заходили желваки.

– Понял, – коротко говорит он. – И вы поэтому сбежали?

Я вскидываю на него глаза.

Нет, не понял.

Совсем не понял.

– Я не сбегала… – шепчу, и в ту же секунду сама слышу, как жалко это звучит. – То есть сбежала… Но не поэтому… Там все не так…

Он молчит. Просто смотрит.

Слишком внимательно. Слишком прямо.

И от этого молчания мне почему-то еще страшнее, чем от вопросов.

– Я увидела его с другой женщиной, – выдавливаю с трудом. – А потом… потом он сказал…

Горло сводит.

Мне опять чудится музыка. Та самая. Тягучая, липкая, омерзительная. И Илья у окна. И эта белобрысая дрянь в моей прихожей. И слова. Господи, эти слова…

– Он сказал, что я ему не нужна, а вот ребенок нужен, – шепчу я. – Ради статуса. Ради картинки.

Взгляд Влада меняется.

Становится темнее.

Опаснее.

– Я не дам ему отобрать мою девочку, – прижимаю руки к животу, сами собой вырываются всхлипы. – Она моя, только моя.

– Ну… – Влад хмурится, откашливается. – Она и его.

– Нет! – выкрикиваю, уже, кажется, потеряв способность думать. – Она только моя! Это ЭКО!

За доли секунды взгляд Влада меняется от непонимающего до ошарашенного. Он качает головой, закрывает глаза.

– Ладно, сейчас еще рано об этом переживать, пока ребенок не родился…

Договорить он не успевает.

Низ живота у меня вдруг стискивает так резко, так страшно, что темнеет в глазах.

Не тянет.

Не ноет.

Скручивает.

Схватывает.

Словно внутри меня кто-то с силой затягивает раскаленную проволоку.

– А-а… – воздух вылетает из груди сам.

Я сгибаюсь почти пополам и слепо хватаюсь за первое, до чего могу дотянуться.

За его руки.

За его запястья.

Теплые. Крепкие. Живые.

– Господи… – выдыхаю я. – Больно…

Меня прошибает потом.

Перед глазами все дрожит, плывет. В животе снова сжимается – уже сильнее, глубже, так, что я не могу ни вдохнуть, ни выпрямиться.

– Ася! – голос Влада вдруг оказывается совсем близко. – Какой у вас срок? Это схватки?

Я мотаю головой, не сразу понимая вопрос.

– Тридцать семь… – выталкиваю сквозь стон. – Тридцать семь недель… Рано… Господи, рано…

– Врача! – рявкает он так, что у меня звенит в ушах. – Срочно сюда врача!

И тут же снова ко мне, уже ниже, уже только для меня:

– Ася, смотри на меня. Дыши. Давай. Вдох… выдох… еще раз…

Он сжимает мою ладонь, и я цепляюсь за этот голос, за эту руку, за него самого так, будто без этого просто развалюсь на части.

Кто-то подбегает. Шаги. Голоса. Резкий запах антисептика.

– Так, убираем ее на кушетку! Осторожно! – командует женский голос.

Меня трогают, поворачивают, куда-то укладывают, а я уже почти ничего не понимаю, потому что новая боль накрывает так, будто тело ломают изнутри.

– Шейка раскрыта, – быстро говорит врач. – Четыре пальца. Рожаем!

Рожаем.

Слово бьет по голове.

Нет. Нет, нет, нет! Не сейчас. Не так. Не здесь. Не одной.

– Влад… – хриплю я, уже почти ничего не видя. – Влад!

Это вырывается само собой.

В этом хаосе, в этом ужасе он – единственное, за что я еще могу держаться.

– Помоги… – шепчу, мечась на кушетке. – Пожалуйста… не уходи…

– Я здесь, – отзывается он сразу.

Сразу.

Без паузы.

И уже через секунду я снова чувствую его пальцы в своей ладони.

Крепко. Надежно. Так, будто он и правда никуда не денется.

Голоса вокруг звучат как сквозь воду.

– Муж? – быстро спрашивает акушерка. – Отец ребенка? На родах остаетесь?

И тогда я слышу его голос.

Четкий. Спокойный. Такой уверенный, будто он сам уже все решил.

– Да.

.

Глава 7

Ася

– Ты вообще понимаешь, что творишь? Ты в курсе, сколько мы законов нарушили?

– Я ее увезу…

– Да кто она тебе такая? Ты с ума сошел?

– Не знаю… Да! Плевать на все! Не могу ее бросить!

Голоса прорываются в мое сознание, словно сквозь вату.

Я в палате. Послеродовое.

Разум заботливо подсовывает воспоминания…

Крики акушерок, тяжелые схватки. Очень тяжелые. Было больно. Прибегал анестезиолог, о чем-то говорил с врачом… Единственное, что я поняла, что колоть эпидуралку поздно. Роды стремительные.

И единственным, за что я держалась, было…

Боже…

Это первое, что я вижу, приоткрыв глаза.

Запястья Влада.

Истерзанные, исцарапанные, местами до крови.

Он не отходил от койки ни на секунду.

Утирал мне пот, держал, когда я кричала от боли, заставлял дышать, когда я не слышала врачей.

И в этот момент у меня рождается тот же вопрос:

– Почему? – хлопаю я глазами. – Почему ты это все для нас делаешь?

Он вздрагивает, оборачивается.

Все это время он сидел и смотрел на малышку в прозрачной больничной люльке. Она здесь, со мной в палате. Тихо сопит, смешно морщит носик. Наверное, ее уже докормили смесью. Сама я еще не смогла.

После родов ее на мгновение опустили мне на живот. Пожилая акушерка помогла приложить ее к груди, но сил у меня почти не было.

И вот теперь она спит рядом со мной, а Влад сидит и смотрит на мою дочь.

На мою дочь. Только мою.

– Привет, спящая красавица! – произносит он без улыбки.

Даже хмуро.

– Значит, слушай внимательно, – Влад вздыхает, полностью игнорируя мой вопрос. – У нас с тобой есть два варианта, – говорит, не глядя мне в глаза. – Первый – ты называешь свое настоящее имя, регистрируешь ребенка на мужа, говоришь мне «спасибо», и я исчезаю…

Он замолкает.

Я краснею, потому что как раз «спасибо», ни большое, ни маленькое, я ему еще не говорила.

И сейчас он не дает мне такой возможности.

Переводит взгляд на меня и продолжает:

– Или мы собираем вас и уезжаем отсюда очень быстро, потому что не регистрировать новорожденных дело подсудное, – он морщится. – Владелец клиники мой друг, и он может прикрыть, но совсем чуть-чуть. Оставаться тут нельзя.

Я распахиваю глаза, пытаюсь понять, о чем он говорит…

– Куда ехать, я уже придумал, но такие вещи должна решать ты сама, – тихо добавляет Влад.

И в этот момент я слышу кряхтение из люльки.

Тот, кто привез нас в клинику, резко поднимается, и его лицо в доли секунды меняется. Складка меж бровей разглаживается, взгляд теплеет, даже, кажется, светлеет.

– Ну, привет! – здоровается он с ней первым.

Потом переводит взгляд на меня.

– Подать?

Не дожидаясь ответа, поднимает малышку.

Боже, в его ладонях она кажется совсем крохотной!

– Врачи сказали, все в норме. Доношенная. По какой-то там шкале восемь баллов, – рассказывает он, укладывая мою куколку мне под бок.

Она смешно морщит носик и крутит личиком, явно в поисках мамы…

– Как назовешь? – улыбается Влад, глядя на малышку.

Поднимаю на него взгляд и понимаю, что другого варианта просто быть не может.

– Владислава! – произношу удивленно, словно сама поражаюсь своему выбору. – Она жива только благодаря тебе!

– Да ладно! – он густо краснеет. – Нет! Ну, правда, нет! – отворачивается.

– Я не в том смысле, – мне вдруг показалось, что он не так понял.

– Да все равно! – мой спаситель упорно смотрит в окно, потому что малышка настойчиво рвется к моей груди.

– Мне кажется, это правильно, – улыбаюсь я.

– Ну не…

Но закончить этот спор мы не успеваем, потому что дверь в палату распахивается, и я слышу тот же голос, который доносился до меня сквозь сон.

– Миха, вы решили? Мне документы на ребенка оформлять! – требовательно произносит, похоже, главврач.

И в этот момент Влад поворачивается ко мне, наплевав на деликатность.

– Уезжаем, – отзываюсь я еле слышным шепотом.

И тут же жмурюсь, понимая, что проваливаюсь в бездну…

Я не знаю, как выберусь из этого. Но понимаю одно – возвращаться туда, где свекор контролировал каждый мой шаг, где муж использовал меня и моего ребенка как витрину, нельзя. Если обо мне сейчас узнают Пашницкие, то либо пропаду я одна, либо мы с дочерью обе. Третьего не дано.

Поэтому стискиваю зубы и заставляю себя собраться с духом. Мне предстоит сложный путь. Вероятно, нужно найти убежище, подавать на развод… Еще не знаю. Пока что моих сил хватает лишь на то, чтобы встать.

У нас в запасе несколько часов. Этот роскошный подарок нам дарит друг Влада.

– Миха, ты псих, – шепчет он ему, думая, что я не слышу.

Или не думая.

Не знаю. Мне все равно. Если честно, я того же мнения, но выбор у меня сейчас не велик.

У Пашницких я гарантированно все потеряю. А тут… Хотя бы есть шанс.

Пока медсестра учит меня мыть и переодевать доченьку, Влад уходит за машиной.

– Документы, – в палату заходит врач.

Он недоволен. Даже зол. Ясно, что он переступил черту ради друга и предпочел бы больше никогда меня не видеть.

– Девочка родилась здоровой. При стремительных родах рекомендована консультация невролога, – на стол с громким шлепком ложится папка. – Справка выписана на Михайлову Анну Сергеевну, – произносит врач, скривившись. – Если вы как-нибудь сможете доказать, что это вы, – он закатывает глаза, качает головой.

– Спасибо! – произношу горячо. – Я понимаю, чего вам это стоит. Спасибо.

Он смотрит на меня пару секунд, потом тяжело вздыхает, поджимает губы, резко разворачивается.

На секунду мне кажется, что я замечаю в его лице понимание или даже поддержку, но разглядеть ничего не успеваю. Он уходит из палаты.

Зато ж возвращается Влад.

– Поехали, – он вносит в палату автолюльку. – Тут недалеко. К ночи будем на месте.

– Влад, – зову его тихо. – Я хотела сказать…

– Не стоит благодарностей, – резко обрывает меня он.

– Нет, я… – кручу головой.

– А, не благодарность? Тогда слушаю! – кривится, словно сожалея.

– Да нет же! – выкрикиваю, не зная, смеяться мне или плакать.

В моем нынешнем состоянии хочется и того, и другого одновременно.

А Влад, довольно хмыкая, укладывает мою дочку в автокресло.

– Я… – сглатываю комок. – Я хочу знать, почему ты нам помогаешь? – ловлю его взгляд. – Мне нужно знать, кому я доверяю дочь, – добавляю очень тихо.

– Нужно? – словно с вызовом переспрашивает он.

Но видя мой взгляд, чуть меняет тон:

– Ну хорошо, если нужно, то я расскажу.

.

Глава 8

Ася

Машина равномерно движется по трассе. Город остался позади, за окнами темнеют поля, редкие заправки, сонные поселки. Мы все дальше от прежней жизни и, кажется, все ближе к какой-то другой.

Ладушка, убаюканная тихим гулом мотора, сладко спит в своей люльке. Я сижу рядом с Владом. Жду ответа на свой вопрос.

Вообще-то в этой ситуации вопросы должен был задавать он. Но…

Влад обещал рассказать, и он помнит о своем обещании – это видно сразу. Стискивает руль так, что белеют пальцы, на скулах ходят желваки, дважды шумно втягивал воздух, будто собирался начать и оба раза молчал. Я не тороплю. Просто жду.

– Мне было двадцать три, – начинает вдруг он.

Я даже вздрагиваю от этих слов, хотя ждала их всю дорогу.

– Двадцать три? – переспрашиваю удивленно.

Даже для меня нынешней это почти юность.

– Ага, мальчишка совсем, – усмехается Влад. – Дурной и горячий, – произносит с той интонацией, с которой говорят о любимых, но очень проблемных детях. – Я в отца характером, – продолжает он. – Наперекор ему было пойти сложно, но я выторговал себе условие: сначала я делаю то, что хочет он, а потом то, что хочу сам.

Влад грустно усмехается, смотрит по боковым зеркалам, перестраивается, готовясь поворачивать.

– Получил образование, все возможные степени, даже съездил на стажировку за границу, – говорит он сухо. – А получив в диплом, сам пошел в военкомат в ближайший призыв.

Он плотно сжимает губы.

Я понимаю: о своем решении он не жалеет. Но именно там с ним случилось что-то такое, что до сих пор живет в нем занозой. Что-то, из-за чего он сейчас прячет меня от мужа, почти ничего не спрашивая.

Машина сбрасывает скорость, сворачивает в сторону поселков. Дорога становится ощутимо хуже, и Влад ведет аккуратнее, стараясь избегать ям и резких торможений. Я вижу, что в зеркало он поглядывает на люльку. Беспокоится о Ладушке.

– Ну ты помнишь, что в те годы творилось! Я, конечно, попал на самую что ни на есть настоящую войну, – усмехается он, – ее так не называли, но там люди стреляли в людей, а деревни выжигали дотла… Если это не война, то что?

Вопрос риторический.

Молчим оба.

Он – потому что снова там.

Я – потому что боюсь неосторожным словом причинить ему еще большую боль.

– Была весна, как сейчас. Мы вступали в приграничный городок, – он хмурится. – Деревушка скорее, чем городок. Частный сектор, одноэтажные домики. И вот из одного из таких на окраине, нам навстречу выбегает девчонка. Пупок выше носа, как у тебя вчера, – он шумно сглатывает, опять надолго замолкает.

И я опять не тороплю.

– Она боялась, смертельно боялась, – его голос срывается. – Кричала, размахивала руками. Я видел ее глаза… – Влад переходит на сиплый шепот. – Она просто боялась…

Замолкает.

Это тяжелая, тягучая тишина.

Очень болезненная, почти смертельная.

– А у нас приказ был: к детям и женщинам не приближаться, – совсем другим голосом начинает он. – Их минировали. Они своих же женщин минировали. А эта еще и с животом…

И он снова недоговаривает.

И рассказ заново не начинает…

– Она погибла? – тихо спрашиваю я.

Не оборачиваясь, Влад коротко кивает.

– До сих пор не знаю, кто стрелял, – отвечает глухо. – Мне кажется, не наши, – он набирает воздуха. – Но ее глаза… – стискивает зубы, встряхивает головой.

И вдруг машина останавливается, а Влад поворачивается так быстро, будто больше не может держать это в себе:

– У тебя вчера были такие же!

И он выходит из машины.

Я вижу, что мы остановились в деревушке, которых вокруг столицы тысячи.

Крохотный неприметный домик, деревянный штакетник.

Против своей воли думаю, что Ладе тут будет хорошо, и улыбаюсь.

Влад не оборачивается. Он открывает забор, пропускает меня внутрь.

– Я не знаю, что у тебя произошло, это мне еще предстоит выяснить, – неожиданно для меня продолжает он, – но боялась вчера ты до смерти, – Влад выдыхает, и вдруг в его взгляде появляется боль и мольба. – Я не мог тебя оставить, – он качает головой. – В этот раз не имел права.

И он уверенно шагает на крыльцо.

– Ба! – шумит, толкая входную дверь. – Ба, ты дома?

А у меня замирает сердце!

«Ба»? Он привез меня к своей семье?

.

Глава 9

Ася

– Владик! Сокол ты мой!

Я от неожиданности слишком широко улыбаюсь, тут же смущаюсь, смотрю на Влада.

А он попросту смеется теплым тихим смехом.

– Ба Таня! – прижимает он к своей широкой груди низенькую полную старушку.

– Ба, это Ася! – поворачивается он ко мне.

И у меня аж отлегло оттого, что представили меня моим собственным именем.

В дороге я пыталась примерить на себя «Анну». Почти решила, что имя подходящее, на мое собственное похожее. А фамилия так еще и лучше!

Подумав про фамилию, я почему-то краснею. Хотя мысль-то невинная. Просто Михайлова гораздо благозвучнее, чем Пашницкая.

– Что ж ты!.. Да вы!.. Да… – старушка суетится, кажется расстроенной, в конце концов, замирает посеред прихожей и почти с отчаянием произносит. – Я ж и не готовила ничего!

– Ба, нам ничего не надо! – Влад целует ее в макушку и подталкивает к дому. – Нам бы только пожить у тебя несколько дней? – спрашивает он у нее таким тоном, словно заранее уверен в ответе. – Пустишь?

– О ты ирод! Еще спрашиваешь! – смешно ругается старушка и, будто ища у меня поддержки, смотрит на меня.

Я только улыбаюсь и пожимаю плечами.

– Только мы не одни! – Влад уже сходит с крыльца к машине.

– А кто там еще? – подслеповато щурится его бабуля и тут же, увидев люльку, всплескивает руками. – Ой!

Закрывает рот обеими ладонями и так изумленно смотрит на меня, что я, кажется, снова заливаюсь краской.

– Ба, прикинь, ее зовут Владиславой! – он с гордостью подносит люльку с моей спящей доченькой своей бабуле. – Ладушка! – произносит Влад с такой теплотой в голосе, что, кажется, моя очередь удивляться.

И тут моя малышка начинает ерзать, кряхтеть, разевать ротик.

– Ой! Кушать ей надо! – всплескивает руками ба. – Чего мы стоим?! Давайте в дом!

Влад оборачивается, галантно подает мне руку, и я вдруг понимаю, что… Ни разу еще не касалась его в здравом уме…

И в то же время именно за эти руки я держалась во время родов.

То ли от осознания этого, то ли просто от усталости у меня вдруг по спине растекается невнятное тепло, и ноги становятся ватными. Опираясь на предплечье своего защитника, я вхожу в дом.

Избушка внутри оказывается сильно лучше, чем я предполагаю. Уютная, добротная, теплая… В каждом чистом углу, в каждой вышитой салфеточке чувствуется рука хозяйки. Комнаты освещают теплые желтые лампы, от света которых становится настолько хорошо, что аж что-то щемит внутри.

Словно пришла я туда, где меня всегда ждали.

– Ты если покормить, то можно там, – махнула в сторону комнаты старушка.

Это, вероятно, зал или что-то вроде того.

У стены стоит старый, еще широкий телевизор. Судя по мирно спящему на нем коту, включают его не часто.

У окна – кровать, у стены шкаф.

Ничего лишнего, но и все необходимое на месте.

– Держи, тут подгузники и какие-то баночки Юрец для нее передал, – протягивает мне сумку Влад.

Я укладываю дочь, расстегиваю комбинезончик, достаю влажные салфетки…

В больнице нам заботливо положили крем, лосьон, молочко, присыпку… И даже банку со смесью на всякий случай.

Но я уже чувствую, что смесь не понадобится. Грудь горит от пришедшего молока.

С удовольствием ложусь на кровать, вытягиваюсь, кладу вдоль себя малышку.

Она моментально находит то, что ей нужно, и со знанием дела принимается добывать себе еду.

Это так умилительно и так волнительно, что я чуть не расплакалась, глядя на свою кроху. Такая маленькая, но такая настойчивая.

А в кухне тем временем слышен звон посуды и тихий шепот хозяйки.

– Я ж ничего не готовила! У меня ж только бульон! Ох! Слазь за огурчиками! И вот там подай пирожки!

Я улыбаюсь.

Меня, кажется, последний раз так встречала как раз бабушка, лет в двенадцать.

И вдруг эти тихие суетливые причитания прерывает настороженное:

– Владик, а они чьи будут? – обеспокоенно спрашивает Михайлова старушка.

– Мои, ба! – твердо отвечает тот, явно что-то откусывая. – Обе мои! – произносит он почти с гордостью.

– А, ну раз твои… – тянет старушка чуть обиженно.

И вопросов больше не задает.

Я слышу смех Влада. Он явно чмокнул ее или в щеку, или в макушку. Она смешно заругалась, шлепнув его, наверное, полотенцем.

И от этого простого домашнего шума, от их близости, от того, как легко Влад вписывался в это тепло, мне вдруг становится удивительно спокойно.

Он и здесь был своим.

Надежным.

Нужным.

Не только тем, на кого можно опереться в беде, но и тем, с кем можно посмеяться, накрыть на стол или отправить за огурчиками.

Мысли теснятся в моей голове, почему-то вызывая жар в груди. Я смотрю на дочь и думаю…

– Ну вы как тут? – заглядывает в дверь нетерпеливая ба Таня. – Наелися?

Она подходит к кровати и с такой любовью склоняется над моей дочкой, что мне даже в голову не приходит стесняться.

– Ой, ну надо же! – заахала ба. – А у Владика такое же пятнышко родимое! – ткнула она куда-то на плечико малышке.

– И правда! – я рассматриваю девочку.

У нее со стороны спинки на плече расцвела крохотная звездочка. И как только старушка ее разглядела?

– А ж его тоже прямо с роддома нянчила! – гордо отзывается ба. – Я няней ему была! Матушка его дюж занята всегда была, училася! Профессорша! А я нянчила! – заканчивает она с теплой улыбкой.

Я поднимаю взгляд на Влада.

Он стоит в дверях и с такой теплотой смотрит на нас троих, что я не могу не улыбнуться ему в ответ.

И только тут понимаю, что вообще-то я кормлю!

Но смутиться мне моя малышка не позволяет! Она тужит животик, подтягивает ножки!

– Ай молодец! – обрадовалась ба Таня. – Вот девочка умничка! – ее приводит почти в восторг наполнившийся вдруг подгузник. – Это дело нужное, важное! Так, – трогает она меня за плечо, – ты иди поешь, а я ее помою…

И бережно, но уверенно подхватывает мою Ладушку.

Мне и остается только что встать!

– Пошли, – кивает мне в сторону кухни Влад. – Тут у ба ничего нет, только лапша куриная, пирожки с картошкой, огурцы маринованные, паштет домашний и оладьи… А так ничего нет! – закатывает глаза он.

А я совершенно счастливо смеюсь! От этого теплого приема, от их легкой иронии любящих, близких людей, от этой обстановки родного надежного дома…

– Родители! – выныривает ба Таня из ванной с чистенькой и довольной Ладушкой. – Я вам там же в той комнате и постелю!

Она проплывает мимо нас, дико голодных и сонных, а я чуть не поперхнулась.

Родители.

Это слово ударяет как-то странно.

Неловко.

Сладко.

Опасно.

А Влад словно бы и не замечает, как его назвали.

– Я на полу лягу! – быстро шепчет он с набитым ртом.

– Не вздумай! – округляю глаза я.

Он же устал. Дико устал. Сейчас это видно по его лицу.

Кровать там широкая, да и… Между нами будет Лада в подушках.

Продолжить этот спор мы не можем, ба Таня выходит в кухню.

– Спит ваша красотка! – произносит она довольно. – Счастливое время, родители! Младенчики первый месяц едят и спят! – и она мечтательно закатывает глаза. – Вам, кстати, тоже пора, – тут же меняет тон ба Таня. – Где ванная, знаете, постельное я выложила, тикайте! – машет рукой. – А то ужо почти полночь!

И мы оказываемся с Владом в темной деревенской спальне. Вдвоем…