Текст книги "Поединок с собой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/poedinok-s-soboy-67397.jpg)
Автор книги: Ариадна Громова
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
Шамфор отвел глаза. Лицо его, только что сиявшее оживлением, помрачнело.
– Прошлого не вернешь, – сказал он. – Не вернешь ни жизни Сент-Иву, ни здоровья вам… Ну ладно, показывайте мне свою чертовщину.
На улице Лоран вдруг забеспокоился и настоял на том, чтобы взять такси.
– Меня слишком долго не было в лаборатории, – сказал он. – А Жозеф и Леруа – новички.
– Удачно я вас привел, Шамфор, нечего сказать! – Профессор Лоран устало провел рукой по лбу и повернулся к Мишелю. – Ты же за ним наблюдал. Как ты мог допустить это?
– Я ожидал совсем другого, – сказал Мишель. – Я убрал от него все опасные предметы. Я думал, он нападет на нас. А этого я не мог предусмотреть… это слишком нелепо.
– Вот как! – вмешался Шамфор. – Ты, значит, считаешь, что самоубийство нелепо, а убийство – нет?
– Убийство тоже нелепо, – спокойно пояснил Мишель. – Полю нет никакого смысла убивать меня или профессора. Но у Поля есть представление, что мы его ненавидим. Кроме того, у него, как и у всех нас, бывают опасные вспышки двигательного возбуждения.
Шамфор не отрываясь глядел на него.
– Как у всех, сказал ты? – переспросил он. – Значит, у тебя тоже?
– Да. Сейчас – менее сильно. Но вы же помните, как было с Сент-Ивом, – неожиданно ответил Мишель своим ровным голосом.
Шамфор вскочил. Его смуглое скуластое лицо посерело. Профессор Лоран прикусил губы.
– Я вас не успел предупредить, Шамфор, – сказал он очень тихо. – Я сам лишь недавно обнаружил, что Мишель помнит Сент-Ива. Оказывается, он и вас помнит.
– Конечно, я помню вас, Шамфор. – Блестящие синие глаза Мишеля внимательно вглядывались в лицо Шамфора. – Вы мало изменились за эти три года. Это интересно. Значит, не все люди меняются так быстро, как профессор Лоран. Я так и предполагал, но хотел проверить это на опыте. Это правильное суждение?
– Разве ты умеешь рассуждать неправильно? – принужденно улыбаясь, сказал профессор Лоран. – Перед вами, Шамфор, образчик несокрушимой логики.
– Ваш первый ученик? – Шамфор усмехнулся. – Д-да, любопытно… А не хотите ли в таком случае познакомиться с моим первым учеником? Насколько я понимаю, у вас в ближайшие часы будет все спокойно. Вот и пойдемте.
– Хорошо. – Профессор Лоран еще раз проверил пульс у Поля, потом встал.
– Мы можем пойти. Дюкло, вы с нами. А вас обоих я прошу подежурить здесь. Как здоровье Луизы?
– Ей лучше, – тихо отрапортовал Роже, выдвигаясь вперед, хотя профессор обращался к Раймону. – Она выпила чашку бульона, съела котлетку. Но ей нужен полный покой. Пускай лежит.
– Вы, я вижу, настоящий клад, Леруа. – Профессор Лоран слегка усмехнулся. – Значит, Луиза у себя? Тогда я на минутку загляну к ней, а потом мы пойдем.
– Ладно, я пока посмотрю вашего Франсуа, – сказал Шамфор.
– Мишель вам все объяснит, – кинул профессор Лоран с порога.
– Вот как? – Шамфор покосился на Мишеля. – Ну что ж, объясняй.
Они пошли к Франсуа, неподвижно лежащему на кушетке. Раймон, подумав, направился вслед за ними. Альбер и Роже посмотрели друг на друга.
– Ну, как дела, дружище? – спросил Альбер. – Не сердишься на меня?
– Брось об этом говорить! Решено – я тут, что бы ни было. Без Роже Леруа эти молодчики вас прикончат в два счета, поверь мне. Я нарочно присмотрел себе диван внизу у лестницы – если начнется у вас тут заваруха, я сразу услышу и прибегу. А уж вы с Жозефом тут спать будете. В обнимку с этими красавчиками! – Он подмигнул. – Ох, и веселенькая история! Посмотрел бы ты, как я этого самого Франсуа на пол бабахнул. А сильный, черт! Куда там его еще джиу-джитсу учить, он и так быку шею скрутит.
Он внимательно разглядывал Мишеля, который с очень деловым видом что-то объяснял Шамфору.
– Ты все же выбери часок и объясни мне как следует, что означает вся эта штука. – Роже повел рукой по лаборатории. – Как это делается и для чего. Ладно?
– Присоединяюсь к этой просьбе, – сказал Раймон, подходя. – Я, признаться, ровно ничего не понимаю, что здесь творится. А ведь надо же хоть немного разобраться.
– Ребята, дайте мне самому хоть немного разобраться! – взмолился Альбер. – Я уже основательно позабыл даже то, чему нас учили на медицинском факультете. А здесь кто хочешь станет в тупик. Ничего подобного в мире нет, поймите.
– Расскажи хоть что-нибудь, – настаивал Роже. – Все равно ты понимаешь больше нас в этом деле.
– Ладно, объясню, как только будет подходящая минутка, – пообещал Альбер, вздыхая.
Вернулся профессор Лоран.
– Я все понял и усвоил, – сказал Шамфор. – Сделаю в ближайшие дни. Но вот Мишель считает, что эта операция очень опасна.
– Да, я не знал, что вы хотите переделывать ему лицо, – сказал Мишель.
– Франсуа нужно либо переделывать мозг оперативным путем, либо попробовать другие сочетания гормонов и лекарственных смесей. А в теперешнем его состоянии всякая другая операция может совершенно вывести его из равновесия. Наркоз, физическая травма, потеря крови, процесс приживления…
– Ты помнишь это по себе? – быстро спросил профессор Лоран. – Да, конечно. Но ведь с тех пор нам кое-чего удалось добиться. Вот посмотри: Франсуа вчера рассек мне лоб, и я тут же смочил рану Бисти-3. Боль и кровотечение прекратились почти сразу, а заживление идет блестяще…
Раймон поглядел на тонкую красноватую линяю, пересекающую лоб профессора. Так это все, что осталось, от вчерашнего зияющего разреза?
– Наркоз можно сделать местный, боли не будет… – продолжал профессор.
– Франсуа не сможет сказать, больно ли ему. Ему будет, может быть, очень больно или вообще плохо, а мы примем это за ярость или двигательное возбуждение. Это очень опасно. Я сам плохо понимаю Франсуа, даже когда он в нормальном состоянии. И зачем вам готовить для демонстрации Франсуа, если он не умеет говорить? Вы же сами считали, что это произведет отрицательное впечатление.
– Хорошо, но что же мне делать, по-твоему? – серьезно спросил профессор Лоран. – Готовить Поля?
– Поль тоже не годится, совсем не годится. Неизвестно к тому же, каким он проснется, как все это на него повлияло… Нет, лучше демонстрировать меня одного. Если мне станет плохо, можно пустить в ход Т-21. А может быть, все обойдется спокойно. У меня пока что было только два приступа… если не считать того, первого периода.
– Возможно, ты прав, – неуверенно произнес профессор Лоран. – Но мне кажется, что Франсуа можно как следует подготовить к операции… ну, скажем, за неделю. Наконец, можно рискнуть заодно проделать и операцию на мозге. Это ведь, в сущности, не так сложно, то, что я решусь с ним делать…
– Вы боитесь погубить математические способности Франсуа, а рискуете погубить себя и все свое дело, – бесстрастно сказал Мишель, словно констатируя факт, а не споря. – Между тем Франсуа, если его привести в порядок, может быть в высшей степени интересен для демонстрации, даже если он утратит свой необыкновенный математический талант. Лучше бы взамен научить его говорить. Он ведь умен – Франсуа, и ему очень мешает немота. Мы с ним два дня тому назад переписывались по этому поводу целый час. Вы спали и не знаете. Могу показать вам записи.
Он достал из своего столика два больших листа бумаги, исписанных вдоль и поперек двумя почерками. Мелкие, четкие, аккуратно выписанные буковки сменялись угловатыми размашистыми строками.
– Вот. – Мишель показал на фразу, написанную крупными буквами, немного наискось. – «Если профессор признает, что свободное общение с себе подобными развивает ум, и если он ценит мой ум, то почему он не дает мне речи? Он ведь должен понимать, что немота сковывает мой ум и портит характер? Объясни мне это».
– Ты как-то странно ему ответил, – сказал профессор Лоран, прочитав дальше. – К чему эти таинственные намеки на какую-то высшую целесообразность? Ты же хорошо знаешь, что дело обстоит просто: когда я делал Франсуа, у меня не хватало и материалов, и времени. Да и вообще я не ожидал, что Франсуа так усложнится. Я считал: это будет нечто вроде живой вычислительной машины, мозг без эмоций, узко специализированный… Ты мог все это ему объяснить.
– Не следует внушать им, что вы не всемогущи, – поучительно произнес Мишель.
Шамфор захохотал:
– Смотрите-ка! Он додумался до идеи бога.
– Бога нет, – сообщил Мишель таким тоном, каким говорят: «Дождь перестал».
Роже смотрел на Мишеля, вытаращив глаза:
– Ну и тип! Видал ты что-нибудь подобное?
– Никогда не видал, – вполне искренне ответил Альбер.
– Нам обязательно надо обо всем поговорить втроем, – сказал Раймон. – Это необходимо.
Они говорили шепотом. Мишель продолжал спорить с профессором. Наконец Лоран, усмехнулся и сказал:
– Я же вам сказал: у Мишеля железная логика, его не переспоришь. Пойдемте, Шамфор, я хочу познакомить вас с Луизой. Дюкло, через десять минут ждите нас внизу.
– Вот что, ребята, я пока сбегаю вниз, – заявил Роже, как только они ушли. – Надо разогреть обед. Луизу пора кормить, да и нам не мешает перекусить. Тебе, Альбер, я принесу чашку бульона.
Он убежал. Альбер и Раймон подошли к Мишелю – тот кипятил шприц и готовил ампулы.
– Полю нужно пока почаще давать укрепляющие и тонизирующие средства. Он очень слаб, – пояснил Мишель.
– Я слушал ваш разговор с профессором, – сказал Альбер. – Насколько я знаю, вы позавчера предполагали, что профессор и вас будет оперировать. А вы, как я заметил, противник операций.
Ему показалось, что Мишель трусит, и он хотел проверить, правда ли это. Мишель спокойно ответил, наполняя шприц:
– Нет, меня не следует оперировать, я уже проанализировал этот вопрос. Надо применить гормональное и нейрохимическое лечение.
– А профессор какого мнения на этот счет?
Мишель взял шприц и пошел за ширму. Молодые люди последовали за ним. Альбер наложил резиновый жгут на безвольно обмякшую руку Поля. Мишель ввел шприц в вену. Поль не приходил в себя, но на щеках его проступил слабый пятнистый румянец. Пьер неподвижно и понуро сидел в ногах у Поля.
– Профессор считается с моим мнением, – сказал Мишель, выходя из-за ширмы. – И вообще профессор занят слишком многим, его внимание крайне рассредоточение. Его занимают и волнуют многие вещи, которых он просто не должен бы замечать. Я отношу это за счет перенапряжения. Он не может выключиться, не может полностью сосредоточиться на одном. Это ему мешает.
Мишель медленно двигался вдоль длинных столов с термостатами, колбами и ретортами, проверял показания приборов, записывал что-то в блокнот. Говорил он медленно, спокойно, словно с самим собой:
– Вот, например, Сент-Ив. Профессор слишком много о нем думает. О Шамфоре – тоже. Но это еще понятно: ведь в его работе многое связано с идеями Сент-Ива и с сотрудничеством Шамфора. Это хорошо, что они помирились: помощь Шамфора необходима профессору. Надеюсь, что я произвел достаточно сильное впечатление на Шамфора. Я нарочно стал спорить с профессором, чтобы показать, что я умею самостоятельно мыслить. Вы понимаете?
Альбер с изумлением поглядел на Мишеля.
– Вы очень умны и находчивы, – сказал он.
– Да, ум мой развит хорошо, – согласился Мишель. – Но, конечно, настоящий творческий ум, то, что называется гением, – это свойство профессора. Я все делаю быстрее и точнее, чем он, я ничего не забываю и не утомляюсь, как он, – и все-таки, я знаю, он сильнее меня. Но ему надо лечиться, иначе это может кончиться катастрофой. Он перенапряжен и рассредоточен. Он думает о массе совершенно различных вещей. Почему его, например, так сильно интересует мнение Демаре о его работе? Или здоровье Луизы?
– Позвольте, но Луиза – его жена! – возмутился Раймон.
– Ему вовсе не нужна жена, ему сейчас не до личных дел, – спокойно отпарировал Мишель. – И вообще у профессора сложные следы в психике. Масса наслоений! Он вспоминает какие-то совсем бессодержательные эпизоды детства: например, как он дразнил своего школьного учителя, как купался в реке. Зачем это все?
– Но ведь вы, кажется, еще более прочно и неразборчиво фиксируете все в памяти, – заметил Альбер. – Профессор говорит, что вы практически ничего не забываете.
– Я – другое дело, – сказал Мишель, обернувшись к ним. – Я всю жизнь провел в лаборатории. Почти все мои воспоминания имеют отношение к делу. А у профессора в памяти много абсолютно постороннего. И, главное, он не просто хранит прошлое в памяти: многое продолжает его волновать, выводить из равновесия. Он волнуется, вспоминая о смерти матери, а ведь это случилось чуть ли не тридцать лет тому назад. Он волнуется, вспоминая о войне, о своем участии в… – Мишель запнулся, потом четко выговорил: – в движении Сопротивления, так это называется.
Раймон и Альбер переглянулись.
– Но ведь человек – это человек, – сказал Альбер. – Вы, если даже считать, что вы появились на свет вполне сознательным существом, хотя бы в виде мозга, снабженного зрением и слухом, вы прожили всего четыре года. И только в лаборатории. А профессор Лоран прожил на сорок лет больше, и жизнь его была сложной и разнообразной, как и всякая человеческая жизнь.
– Дюкло! – крикнул снизу профессор Лоран. – Мы вас ждем!
Альбер спустился с лестницы. Из кухни выскочил Роже, неся на подносе три чашки бульона и тарелку с пирожками.
– Выпейте все трое! – скомандовал он.
Шамфор рассмеялся и взял чашку.
– Ну и помощники у вас, Лоран! На все руки мастера, я вижу!
Лоран кивнул. Он с жадностью глотал крепкий золотистый бульон.
– Спасибо! – сказал он, дожевывая хрустящий пирожок. – Я уже совсем отвык от человеческой пищи. А вы готовите, как в первоклассном ресторане.
– Постойте, Лоран! – вдруг спросил Шамфор. – Вы что же, на одной диете с ними? – Он кивком головы указал наверх.
– Да. Я решил проверить на себе, насколько это питание обеспечивает организм необходимыми ингредиентами. А потом как-то привык. Быстрее, во многих отношениях удобнее… Иногда только хотелось поесть по-настоящему, и я спускался вниз.
– Нет, вы с ума сошли, Лоран! Есть эту отвратительную кашицу!
– Мне не до гастрономии, Шамфор, уверяю вас, – устало ответил профессор Лоран. – Я отказался от многих вещей поважнее. И, кстати, ничего отвратительного в этом питании нет. Вот Дюкло может подтвердить, он пробовал.
– Я тоже пробовал! – Шамфор нахмурился. – Нет, вы сумасшедший, Лоран. Ставить эксперименты над самим собой при такой сверхъестественно трудной жизни… это же… И, наконец, у ваших красавцев нет пищеварительного тракта, а у вас-то есть! Вам же вредно жить на искусственном питании!
– У Поля тоже есть пищеварительный тракт. Из-за него-то я и начал проверять эту штуку на себе. Организм ее неплохо переносит. Полю я все время давал еще глюкозу, витамины и всякие тонизирующие средства.
– Заставляйте его нормально есть три раза в день! – сказал Шамфор, обращаясь к Роже. – Он губит себя!
– Профессор будет есть три раза в день, чего бы это мне ни стоило! – уверенно заявил Роже.
Профессор Лоран с интересом поглядел на него:
– Вы мне решительно нравитесь, Леруа.
Они ушли. Роже покачал головой и ухмыльнулся:
– Хм! Я ему нравлюсь, вот как. А мне лично нравится бедняжка Луиза. И не нравятся все эти штучки за спиной у господа бога. Старику и без того невесело на небесах, да и нам на земле не лучше…
– Знакомьтесь, – сказал Шамфор. – Его зовут Сократ.
Коричневый гигант, около двух метров ростом, стоял у чертежной доски. Он мало походил на человека; только руки были человеческие, с гибкими сильными пальцами.
Сократ не повернулся к вошедшим, он продолжал чертить. Профессор Лоран и Альбер стали за его спиной, глядя, как на листе ватмана с удивительной быстротой возникает какой-то непонятный и сложный чертеж.
– Что это? – спросил профессор Лоран.
– Я поручил Сократу рассчитать другую конструкцию робота, подобного ему. Задача: уменьшить размеры до нормального человеческого роста, добиться максимального сходства с человеком; для этого, конечно, надо изменить строение нижних конечностей да и туловища. У Сократа, как видите, гусеницы вместо ног.
– Вы готовитесь к демонстрации?
– Ну конечно, – Шамфор усмехнулся. – Я тоже, как и вы, хочу пустить пыль в глаза публике.
– И что же, этот робот, созданный для демонстрации, будет слышать и говорить?
– Разумеется. Ведь Сократ тоже слышит и говорит. Только он не на все реагирует. Наш разговор его не касается, и он продолжает чертить. Вернее всего, он включает внимание, если назвать его по имени. Сократ, когда ты рассчитываешь закончить работу?
Робот, не отрываясь от чертежа, сказал приятным звучным голосом:
– Мне понадобится еще около часа. Пришлось переделывать схему обратной афферентации.
– Теперь ты уже решил эту задачу?
– Да.
– Хорошо, продолжай работать…
– Голос у него гораздо приятней, чем у Мишеля, – заметил профессор Лоран.
– Да, я кое-чего достиг за последние два года, – согласился Шамфор. – И потом, у Сократа легче было все это сделать, чем у вашего Мишеля. Так как же вам нравится Сократ? Вот вы, Лоран, так яростно нападали на примитивную логику машины. Говорили, что электронные устройства построены по принципу «да-нет», что они не умеют применяться к изменчивой обстановке, лишены способности к творчеству, фантазии, воли и так далее. Но ведь к Сократу, как и к тому роботу, которого он проектирует, эти упреки не относятся. Сократ умеет ориентироваться в самой различной обстановке – ну, я хочу сказать, в пределах умственного труда, я же не собираюсь заставлять его ездить верхом или плавать, для этого не годятся его ноги, прежде всего. Задание, которое он выполняет, я разъяснил ему в общих чертах, – так, как вы растолковываете мне, что вам нужно. И он сделает все не только во много раз быстрей и точней, чем я, – он сделает не хуже, чем я, понимаете? А ведь задача, сами понимаете, творческая.
– Не выношу, когда о машине говорят: думает, понимает, творческое решение… К чему это очеловечивание? – сказал профессор Лоран.
– Да бросьте, не в словах дело! Что ж нам, вырабатывать специальный словарь только для того, чтоб не оскорблять ваши нежные чувства? И вы, и я
– мы прекрасно знаем, в чем тут разница, и можете мне не растолковывать, что электронное устройство моделирует только физические функции мозга, оставляя в стороне химические и физиологические, а в живом организме все это взаимосвязано, и так далее. Нам с вами незачем повторять таблицу умножения. Но все-таки Сократ делает все, что мне от него нужно. И делает лучше, чем ваши белковые конструкции. Вдобавок, у него идеальный характер, он не способен на истерики, драки и самоубийства, к чему ваших питомцев определенно тянет.
Лоран смотрел на темно-коричневые руки робота – гибкие, быстро двигающиеся.
– В принципе – то же, что у вашего Мишеля, – объяснил Шамфор, поймав его взгляд. – Пластмасса, искусственные мышцы, полупроводники, миниатюрные электродвигатели, датчики. Только управляется все это не биотоками живого мозга, а электронным устройством.
– Он может говорить только о конструкциях?
– Нет, почему же… Правда, я его не тренировал для разговоров на общие темы. Он ведь делался не для демонстрации. Задайте ему вопрос.
– Сократ, тебе нравится эта работа? – спросил профессор Лоран.
– Я считаю, что эта работа очень полезна, – сказал робот.
Шамфор засмеялся:
– Уклончивый ответ! Так вам и надо, Лоран, не очеловечивайте его. Кстати, что ответил бы ваш Мишель на такой вопрос?
– Эти эмоции ему вполне доступны. Интерес к работе, жажда знаний, желание искать истину…
– И честолюбие. И властолюбие, – добавил Альбер.
Профессор Лоран резко повернулся к нему:
– Что?! С чего вы это взяли, Дюкло?
Альбер смутился:
– Я это заметил. Это же видно. Может быть, он это не вполне сознает. Но в мыслях он соперничает даже с вами.
– Со мной? – недоумевающе повторил профессор Лоран. – Да вы бредите, Дюкло!
– Мальчик прав, мне кажется, – вмешался Шамфор. – И что вы так удивляетесь, не пойму. Ведь это вполне человеческие качества. А ваш Мишель не машина.
– Думаю, что вы фантазируете и неверно оцениваете некоторые рассуждения Мишеля, – сказал профессор Лоран. – Я примерно понимаю, о чем идет речь: что я разбрасываюсь, устаю, плохо сосредоточиваюсь…
– Да. Что вы слишком много помните… детство, войну и так далее.
– Ну, это уже зависть неполноценного существа. Ему-то что помнить, бедняге, кроме лаборатории да книг, которые он читал? Но это не значит, что он жаждет власти и славы… Ладно, мы еще поговорим об этом… Ну, Шамфор, так в чем же особенность вашего робота?
– Пластические нейроны, – сказал Шамфор. – Они способны изменять свои логические свойства в зависимости от того, чем занимается в данное время робот. Мне-то он нужен прежде всего как конструктор, и я вовсе не собираюсь много экспериментировать с ним. Но эти пластические нейроны удивительно емки, нервные сети, составленные из них, невероятно сложны. И Сократ может обучиться чему угодно. Я могу сделать его физиологом, специалистом по древнегреческой литературе или железнодорожным диспетчером. Он выучится всему гораздо быстрей и прочней, чем человек. Он сможет действовать, как я говорил, в изменчивой обстановке, приспосабливаясь к ней, на ходу меняя свое решение или выбирая новые пути для его осуществления. Селективная способность у него развита даже сильней, чем у человека: он очень экономно отбирает то, что ему нужно, из потока внешней информации.
– При такой сложности у него, конечно, бывают неожиданности в поведении?
– Бывают. Но сказываются они куда более безобидно, чем у ваших питомцев. Был случай, когда Сократ целый день говорил только по-русски. Он свободно владеет еще английским и немецким: на этом я проверял его способность обучаться, а кроме того, он должен следить за литературой по специальности. Читает он очень быстро и делает для меня сводки. Да, я знаю, так же как Мишель – для вас… Так вот, он начитался русских технических журналов и почему-то на время разучился говорить по-французски. По-русски я не понимаю, так что день был испорчен. Потом я сообразил: он-то ведь меня понимает. Дал ему задание, он начал чертить и проработал до вечера. К утру у него все наладилось.
– Сократ, почему ты говорил по-русски? – спросил профессор Лоран.
– Этого я не знаю, – сказал робот. – Это случайность.
– Конечно, он не знает. Не задавайте таких нелепых вопросов, Лоран. Лучше скажите: какое впечатление производит на вас Сократ?
– Великолепное создание, что и говорить. Но это все же другой путь…
– Конечно, другой… Но согласитесь, что те успехи, о которых вы мечтаете, достигаются на этом пути быстрей и верней, чем на вашем…
– Дело в принципе, а не в наличии успехов, – хмуро сказал профессор Лоран. – Вы же знаете, в каких условиях работал я, особенно в последние три года. А если б у меня была такая лаборатория, как у вас, с таким штатом? Хотя, честно говоря, для моих дел и такой лаборатории мало. В конце концов, Шамфор, вы идете по проторенному пути. Электронных роботов в наши дни делают повсюду. Помните, мы с вами читали о роботе, которого в Советском Союзе сделали школьники? А мои опыты…
– Господи, Лоран, не считайте меня дубиной! Разве я не понимаю? Да, вы человек подлинно гениальный, вы далеко обогнали современную науку. Да, вы ведете жизнь героя и мученика, вы губите себя, работая сверх сил и искусственно подхлестывая мозг. Но во имя чего? Лоран, человек есть человек. Он прекрасен, да, он гениален, он все глубже проникает в тайны природы. Но он и силен, и слаб. Стремления его духа далеко превышают его физические возможности. Ему понадобилось умение добывать огонь и делать орудия из камня. А потом ему понадобились колеса, рычаги, самолеты, и электричество, и ядерная энергия, и полупроводники, и кибернетика. Как ни тренируй руки, они не поднимут такого груза, который шутя поднимает башенный кран. Как ни упражняйся в беге, поезд не обгонишь. И летать не будешь без самолета, и на расстоянии не поговоришь без телефона или радио. Нет, Лоран, не вам бы шарахаться от нашей кибернетики, вы ей слишком многим обязаны.
– Да, я знаю… – пробормотал профессор Лоран.
– Вы знаете, да… Вся беда в том, что у вас архаическая психика, Лоран. Вы из тех, кто считает в глубине души, что человеку унизительно происходить от обезьяны. Вот вам и хочется во что бы то ни стало помочь человеку превзойти машину…
– Не говорите чепухи, Шамфор! – вспыхнул профессор Лоран. – Совсем не в этом дело! Разве вы не понимаете, что если мы научимся воздействовать на мозг, развивать его способности в нужном направлении, то это откроет путь к созданию идеального человечества, содружества мудрецов и поэтов, избавленного от всех моральных уродств и несовершенств духа!
Шамфор взмахнул руками и уставился на профессора Лорана. Его смуглое, негритянского типа, лицо потемнело от прилива крови.
– Мой бог, что за идеи! Лоран, не будьте олухом, вы же воевали, вы были в маки!
Профессор Лоран, наоборот, побледнел еще больше, так что даже губы побелели.
– А при чем тут маки? – спросил он сдавленным голосом.
– Да при том! Гитлер, например, в юности рисовал, правда, говорят, довольно паршиво. Так что ж, по-вашему, если б усилить его способности к рисованию и сделать его хорошим живописцем, то второй мировой войны и не было бы?
– Но ведь я говорю не только о развитии талантов. Вообще можно и нужно помочь человеку с детства избавиться от всяких неправильностей. Хорошие качества есть в каждом человеке, их нужно развивать…
– Это вы все выдумали, сидя взаперти в своей клетке! – решительно заявил Шамфор. – Нет, серьезно, Лоран, если б вы жили по-прежнему нормальной жизнью, вам бы и в голову эта чепуха не пришла. Сказали бы вы об этом Сент-Иву… Да что говорить!
– Объясните же, что вы находите нелепого в моих идеях? – спросил профессор Лоран.
Альбер видел, что у него дрожали губы; он прислонился к стене. Шамфор тоже заметил это.
– Лоран, успокойтесь! – сказал он. – Ну, сядьте вот сюда, в кресло. Так… дайте пульс… К черту ваш Сиаль-5, я вам сейчас сделаю укол.
Он вышел из кабинета. Альбер сел возле профессора, с тревогой глядя на его полураскрытые посиневшие губы.
Робот вдруг отвернулся от чертежной доски и двинулся к ним. Альбер невольно вскочил. Темно-коричневый блестящий исполин двигался на своих гусеницах с удивительной легкостью.
– Вам что-нибудь нужно, Сократ? – спросил Альбер.
– Мне нужна стенограмма симпозиума нейрофизиологов и кибернетиков, проходившего на медицинском факультете в октябре прошлого года, – ответил Сократ своим приятным, баритонального тембра, голосом.
Альбер принужденно улыбнулся и сел. Робот прошел к книжному шкафу, стоявшему в углу, достал толстый том в темном переплете, нашел нужную страницу и задумался. Альбер внимательно наблюдал за ним. Робот снова полистал стенограмму, потом вернулся к прежней странице. Вошел Шамфор, неся шприц.
– В чем дело, Сократ? – спросил он.
– Мне кажется, лучше будет иначе расположить фосфатные электроды. Профессор Грин на симпозиуме высказал мысль, что…
– Сократ, делай как знаешь. Решай сам, – перебил его Шамфор. – Ну-ка, Лоран, давайте вашу руку.
Робот положил стенограмму на место и вернулся к чертежу. Лоран усмехнулся.
– Если вы хотели поразить меня, Шамфор, вы этого добились, – тихо сказал он. – Ваш Сократ просто чудо. Я не поверил бы, если б мне рассказали. Это ничуть не похоже на всех обычных роботов с их удручающе прямолинейной, школьной логикой, с полным отсутствием воображения и свободы выбора. Я поздравляю вас от всей души. Мы с вами не виделись меньше двух лет, и за такой короткий срок такие успехи…
– Лоран, не говорите, сидите спокойно. У вас тоже поразительные успехи, да еще и в одиночку…
– Я буду молчать и слушать. А вы мне пока объясните, почему вы так решительно отрицаете мои идеи.
– О боже мой! Да если вам пожить хоть месяц подальше от лаборатории, вы и сами поймете, до чего это все нелепо… Хорошо, хорошо, не сердитесь, я попробую объяснить вам, что дважды два – это все-таки четыре, а не лампа. Допустим, что можно действительно научиться управлять развитием мозга, искусственно усиливать способности, создавать добродетели и уничтожать пороки. Признаюсь, я не очень-то верю в такую возможность, но – допустим! Кто же будет осуществлять такой контроль над сознанием всего человечества, как, по-вашему, Лоран? Сказать вам кто?
– Говорите, – сказал профессор Лоран, закрывая глаза.
– Да, конечно, те, в чьих руках власть! Капиталисты, Лоран, боссы войны, а может быть, и фашисты! Что вы, черт возьми, не видите, как устроен наш мир? Забыли гитлеровские крематории, забыли Хиросиму? Кому попадет в руки сказочная сила, если она будет открыта вами?
– Об этом я-не думал, – сказал профессор Лоран, не открывая глаз.
– Как же можно не думать о последствиях того, что мы делаем?
– А вы? – Лоран не шевелился. – Вашего Сократа не могут использовать боссы войны?
– Конечно, могут. Но Сократ – всего только робот. Он не дает своему обладателю власти над сознанием людей. А ваши опыты со стимуляторами, с нейрохимией, с токами высокой частоты, если их направить по такому пути, о котором вы мечтаете, если за них возьмется хорошо финансируемая лаборатория… Бог мой, Лоран, неужели вы не понимаете, что это, пожалуй, опасней, чем водородная бомба!
Профессор Лоран долго молчал.
– Может быть, вы и правы, Шамфор, – устало сказал он. – Все это надо обдумать. Но как вы-то, при таких настроениях, продолжаете работать?
Шамфор развел руками:
– Ну что поделаешь, дорогой мой! Я, как и большинство людей, надеюсь на лучший исход, вот и все. Я, по-видимому, неисправимый оптимист…
– Я бы не назвал вас оптимистом…
– Не назвали бы? Знаете, Лоран, вы действительно сумели начисто изолироваться от жизни. Вот послушайте, что пишет один умный и порядочный человек. – Он достал из шкафа небольшую книжку. – «Те из нас, кто способствовал развитию новой науки – кибернетики, находятся, мягко говоря, не в очень-то утешительном моральном положении. Эта новая наука, которой мы помогли возникнуть, ведет к техническим достижениям, создающим огромные возможности и для добра, и для зла. Мы можем передать наши знания только в окружающий мир, а это – мир Бельзена и Хиросимы, Мы даже не имеем возможности задержать эти новые технические достижения. Они носятся в воздухе, и самое большее, чего мог бы достичь кто-либо из нас своим отказом от исследований по кибернетике, – это отдать развитие всего дела в руки самых безответственных и самых корыстных из наших инженеров. Самое лучшее, что мы можем сделать, – это позаботиться о том, чтобы широкая публика понимала общее направление и значение этой работы, и ограничиться в собственной деятельности такими далекими от войны и эксплуатации областями, как физиология и психология»… Ну, тут у него, как видите, заблуждения вроде ваших… Правда, он, сколько мне известно, не занимался проблемами воздействия на человеческий мозг… И вот дальше: «Есть и такие, кто надеется, что польза от лучшего понимания человека и общества, которое дает эта новая отрасль науки, сможет предупредить и перевесить наше невольное содействие концентрации власти (которая всегда, по самым условиям своего существования, сосредоточивается в руках людей, наиболее неразборчивых в средствах). Но я должен заявить, что надежда на такой исход очень слаба»… Вот! – Шамфор захлопнул книгу. – Так что не меня следует считать пессимистом…
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.