Текст книги "Убей страх: Марафонец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ubey-strah-marafonec-3994.jpg)
Автор книги: Артем Абрамов
Жанр: Фэнтези
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава пятая
ЗРЯЧИЙ
Дорога шла параллельно горам, иногда чуть поднимаясь, иногда спускаясь, но в целом маршрут Чернову сложным не казался. Бегали, бывало, и покруче. Вопреки опасениям, нестись рысью по сильно пересечённой местности в рубахе до колен и довольно просторных панталонах оказалось удобно и, главное, куда менее жарко, чем в зимнем спортивном костюме. Рубаха, надетая на голое тело, парусила, хорошо продувалась. Конечно, рекордов в таком одеянии не поставишь, но Чернов на рекорд и не замахивался, бежал себе ровно и мощно, дышал, что твой локомотив, легко ему было, сила – то ли своя, то ли всё же одолженная у народа Гананскогр! – требовала выхода, а хороший бег для Чернова всегда был выходом в любой ситуации. Нынешняя ситуация настойчиво позвала его в баскский – или всё же испанский? – город Панкарбо, где обитают «уверенные в себе», а зачем позвала – Чернов ответить не мог. Но селезёнкой чувствовал – надо!
С ним такое случалось в прежней жизни, в смысле, в той же самой, конечно, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, но – до провала в прореху. Иначе– в Российской Федерации двадцать первого века по Рождеству Христову. А что случалось? Ну вот, к примеру, просыпается он с осознанным, но непонятным желанием съездить в подмосковный посёлок Голицыно, куда перебрались скоротать свой век родители – тогда ещё живые и сравнительно здоровые. Прыгает в пока не угнанный автомобиль, едет, добирается до дачи и понимает: как же он вовремя! У матери прихватило сердце, до «скорой» не докричаться – мобильники в Россию ещё не пришли, – врачей по соседству нет, и личных машин нет: посёлок небогатый. Перехватывает отца, спешащего к шоссе за «леваком», грузят маму в «жигулёнок», везут в Апрелевку, в больницу – успевают, слава богу! Мама потом спрашивала:
– Как ты догадался, сынок?
Отвечал:
– Селезёнка ёкнула, я и рванул.
И это – чистая правда.
Впрочем, однажды селезёнка промолчала, и мама умерла. Ночью. Во сне…
Но подобных описанному случаев – большего или меньшего калибра! – хватало в его жизни, и сегодня, целенаправленно руля в город Панкарбо, он не без любопытства думал: что его ждёт на сей раз? Событие? Человек?.. Не жажда же этнографических знаний его туда потащила, в самом деле…
А дорога через полчаса (две четверти времени, если по вефильской терминологии…) начала спускаться вниз, втекла в зелёную долину, лежащую на огромном – глазом не охватить! – покатом склоне, поросшем аккуратными рядами посаженным виноградом. Чернов въяве отметил уже известный ему от Кармеля яркий результат дружественной политики жителей Вефиля и Панкарбо, прикинул про себя: а не так ли на самом деле и родилось знаменитое испанское вино? Не было ли и в реальном времени истории Земли перемещения какого-нибудь иудейского либо галилейского городка на территорию нынешней Испании? А что? Фантастика так уж фантастика…
И вот показались тоже белые стены Панкарбо, который издалека выглядел куда большим, чем братский Вефиль, раз эдак в пять или шесть большим, настоящей белой крепостью выглядел, построенной и для мирной жизни, и для отражения, коли придёт срок, врагов. Ускоряясь, Чернов подумал, что Вефилю за минувшие три столетия явно повезло: никто на него не нападал, не понадобились городку мощные укрепления – высоченные стены, ров с водой по периметру, мосты на цепях. Да и не помнил что-то Чернов, чтобы в Иудее времён Христа и позже (уж про «раньше» и речи нет…) применялись подобные европейским защитные приспособления. Разве что стены. Стены были – ого-го! Вон, римская армия под водительством Тита Флавия, взявшая считавшийся неприступным Иерусалим в семидесятом году по Рождеству Христову, маялась у этих могучих стен без малого полгода. Но техническая составляющая римлян оказалась выше иерусалимских стен, и римляне всё же взяли город и сровняли его с землёй. А у Вефиля стены – коза, поднатужившись, перепрыгнет. Но стоит Вефиль нетронутый, живёт спокойно и ждёт Бегуна. Значит, и впрямь Сущий миловал. Особенно раз в итоге Бегуна сюда прислал…
Чернов вбежал в Панкарбо безо всяких осложнений со стороны городской стражи. Она имела своё законное место перед воротами и за ними: крепкие мужики в лёгких кожаных латах на груди, на плечах, даже без шлемов – длинные чёрные волосы либо распущены, либо собраны в косички, в кои вплетены разноцветные тонкие нитки. Для красоты, видимо. Оружие – по виду алебарды, но с короткими, как у топоров, рукоятками. Под латами – красные рубахи с широкими рукавами и чёрные панталоны до колен. Обувь, естественно, кожаная – сандалии, удобная типовая обувка для тёплых краёв.
Зная испанский в совершенстве и баскский – худо-бедно, Чернов понятия не имел о том, как выглядели жители Пиренейского полуострова, скажем, две тысячи лет назад. Назад – от московского периода Бегуна-Чернова. Он вообще историей человечества интересовался фрагментарно, по мере надобности или случайно. До Пиренеев руки не дошли. А в Европе в эти века хозяйничали всякие там варвары (по мнению цивилизованных римлян и эллинов) – франки, галлы и прочие Эрики Рыжие со Старшей Эддой под мышкой. Такие вот исторические знания наличествовали у великого лингвиста, простим его, как он сам себя прощает. Тем более что история этого пространства-времени (ПВ) могла радикально отличаться от истории черновского ПВ. Там – франки, а здесь вовсе какие-нибудь фиганки… Хотя название определено: бастарос…
Местные фиганки-бастарос безо всякого интереса наблюдали за Бегуном, который к тому же резко сбавил темп, вбежав в городские ворота, перешёл на обычный шаг. Они, видать, привыкли к регулярным явлениям в Панкарбо гостей из ближнего Вефиля. Возможно, у их далёких предков и отвисли челюсти, когда они узнали о внезапном возникновении по соседству целого поселения, причём – абсолютно чужого по нравам и языку. Но пришельцы (или явленцы) не нападали, не посягали на собственность коренных жителей, напротив – изо всех сил тянули к оным руку дружбы с зажатой в ней виноградной лозой. Поэтому удивление, справедливо считал Чернов, быстро прошло, лозу из руки приняли и воткнули в плодородную землю, по осени чокнулись молодым вином и зажили с миром.
Городок оказался людным, шумным, ярким и симпатичным. Хотя и весьма духовитым, чтоб не сказать вонючим. Красно-бело-чёрные цвета одежд, вызывающе привлекательная смуглость кожи женской части горожан, шустрость и босоногость детишек, крикливость торговцев всём-чем-ни-попадя, от чистой воды до всяких овощей-фруктов. Это – о яркости и людности. Теперь о вонючести. Мерзко благоухала, как мгновенно сообразил Чернов, местная канализация или, точнее, стоки, куда жители выливали, извините, дерьмо. В Вефиле такого безобразия Чернов не почувствовал. То ли народ там жил аккуратный и чистый, то ли смекалка и трудолюбие, вынесенные из прежнего их миропребывания, позволили придумать что-то, чтоб легко дышалось. Надо только захотеть, это – факт…
По традиции, рождённой давеча в том же Вефиле, Чернов пошёл искать центр городка, поплутал по узким улочкам, где дома (а здесь были не домики, а дома, даже трёхэтажные часто попадались) теснились друг к другу, не оставляя места для всяких там палисадничков, вообще для растительности места не оставляя. Не было её в городской черте – растительности, осталась за стенами, где, вероятнее всего, и наливались спелостью продаваемые уличными торговцами фрукты-овощи. Как и виноград, увиденный на бегу.
Судя по количеству торговцев у городских ворот и на довольно просторной площади, на которую в итоге выбрался Чернов из лабиринта улиц, Панкарбо был этапом, вехой на пути откуда-то куда-то: не своим же соседям местный товар продавать, свои по соседству могут за ним зайти. Или здесь вообще не привилось родовое деление по мастерству и все бастарос умели всё?.. Как бы там ни было, но площадь оказалась многолюдной и шумной. Центром её был не храм, а что-то типа фонтана или распределительной колонки с небольшим бассейном, около которой сидели пёстрые, чёрные от солнца старухи и старики, просто так сидели – грелись. Бездельничали. Чернов добежал до Панкарбо за обещанные Кармелю сорок с небольшим минут, солнце стояло ещё низенько, жара не пришла, сам Чернов вон даже не вспотел, носясь по долинам и по взгорьям, поэтому жители, по каким-то причинам свободные от дневных работ, тусовались вокруг колонки почём зря. Старики, повторим, сидели, дети бегали, редкие женщины степенно беседовали, прикрыв головы плетёнными из соломы шляпами, похожими почему-то на современные Чернову вьетнамские. Язык был всё-таки не баскский, а скорее – испанский. Или древнеиспанский, коли он был именно таков: Чернов, зная современный, с древним никогда не сталкивался, надобности не возникало… Но баскские слова присутствовали, и гортанность речи, отмеченная Черновым и в Вефиле, здесь своё место тоже имела. Но всё он преотлично понимал, да и темы, которые болтались в воздухе, были просты: урожай, дети, болезни.
Поэтому Чернов притормозил около стариков, сел на корточки, сказал вежливо:
– Добрый день, достопочтенные, славной погоды, богатого урожая.
На вполне современном испанском сказал, другого не знал.
Но его тоже все поняли. Ответили вразнобой:
– И тебе того же, странник… Здоровья и силы… Не из Вефиля ли пришёл?..
– Из Вефиля. – Не стал он отпираться от очевидного и поинтересовался праздно: – А часто ли к вам приходят люди из Вефиля? – И поспешно пояснил: – Я сам издалека, в Вефиле тоже гостем стою…
Ответил старик:
– Часто. Мы соседи добрые… А если ты – чужак, то зачем явился в наши края? Ищешь что?
Уместный вопрос! И придумал бы подходящий ответ Чернов, но не понадобилось: он, ответ, сам собой – вроде даже помимо Чернова! – образовался в башке и стал фразой:
– Ищу человека, который странен по жизни своей, по мыслям своим, по умению своему непростому, чтобы показал мне дверь, которую я ищу на своём пути.
Именно так: «дверь на пути».
Откуда он всплыл – этот тёмно сформулированный вопрос, Чернов не ведал. Из подсознания. Извне. Из глубин Большого Космоса. Сущий нашептал. Версий могло быть сколько угодно, но Чернова не интересовала ни одна. Со вчерашнего прохода «сквозь строй» (опять придумал термин и вовсю использует…) он автоматически перестал чему-либо удивляться. И то объяснимо: приняв за аксиому своё пребывание в ином ПВ, вряд ли стоит тратить ценные удивлялки на всякую хренотень типа вышесказанных странных периодов, формулируемых кем-то за него. Раз формулирует – значит надо произносить. И тогда обязательно что-то произойдёт, то есть движение, бег продолжится…
Такой он, говоря высокопарно, сформулировал для себя алгоритм действий. Но всё же подумал машинально: из одного ли ряда эти понятия – «дверь» и «путь»? Решил: а почему бы и нет? Идёшь себе по пути, вдруг – бац! – и дверь. Ну а дальше опять – путь…
Старики переглянулись лениво, женщины чуть поодаль продолжали неспешную свою беседу, пацанва носилась как угорелая… Ничего кругом не соответствовало торжественности момента, которая была явно придумана Черновым.
– Есть у вас такой человек? – настойчиво и уже намеренно громко повторил он, потому что старики молчали, а он почему-то был уверен, что они могут ответить на вопрос.
Просто уверен и – всё. Точка.
– Говор у тебя чужой, – разродился невинной фразой тот же старик. Видимо, он был главным в здешней тусовке, ему и делегировано право вести дипломатические беседы с разными визитёрами. – Из далёких краёв пришёл?
– Из далёких, – не соврал Чернов. И тут же соврал: – Из тех, откуда родом мои братья в Вефиле.
Помолчали.
Солнце, ещё не слишком горячее, не спеша двигалось к зениту, но двигаться ему предстояло долго. Поэтому и старики, и Чернов никуда не торопились. Да и принято было здесь – не торопиться попусту. И если все сидящие у фонтана смотрели не отрываясь на Чернова, будто он сказанул что-то из ряда вон выходящее, то просто потому, что старикам всякий новый человек, мимоходом вторгшийся в их размеренное подсолнечное существование, интересен и в радость. Почему бы не поговорить с ним, даже если он и впрямь спрашивает из ряда вон выходящее, попросту – странное? Странное о странном человеке…
– Зачем ты пришёл из далёких краёв? – прорезался наконец старик-переговорщик.
– Я же сказал, – терпеливо объяснил Чернов, – ищу человека…
– Почему ты решил, что найдёшь такого здесь?
Никаких откровений свыше Чернову больше не поступало, посему он выкручивался самостоятельно.
– Разве нет в вашем городе таких людей? Мне всегда казалось, что они есть везде и каждый знает о них…
– Может, ты и прав, незнакомец, может, такие люди, что ты ищешь, есть в каждом городе. Но с чего ты взял, что такой человек может показать тебе дверь, которую ты ищешь? Что за дверь такая?.. Вон у нас сколько дверей в домах: стучись в любую… Да ведь тебе самому, похоже, неизвестно, что ты ищешь.
Видимо, тема попа и его собаки была близка не только вефильцам, но и бастарос. Можно сказать и посовременнее: им всем по душе было дурное занятие – потянуть резину.
– А я везде, где прохожу, ищу странных людей, – бесхитростно сказал Чернов.
Сейчас, не подгоняемый подсказками извне, он вовсю старался понизить ситуацию, поскольку опасался, что старцы самого его принимают за, мягко говоря, странного типа.
И своей намеренной бесхитростностью оборвал тягучую резину.
– Может, мы и сумеем помочь тебе, пришелец, – сказал старик. – А не сумеем – не обижайся. Иди дальше, ищи своего непонятного… Но есть и у нас один, который и мыслит не так, как все мы, и поступки его нам не всегда ясны, а что до двери, которую ты ищешь, то он исходил много дорог и побывал в разных местах. И он тоже любит иной раз говорить странные вещи, хотя потом чаще всего оказывается, что никакие они не странные, просто мы, тупые крестьяне, не сразу их понимаем. Ты побеседуй с ним: вдруг да найдёте общий язык…
– И как же мне побеседовать с ним? – вежливо поинтересовался Чернов.
– Словами, – то ли пошутил, то ли ответил буквально и всерьёз. – Иди в ту сторону… – указал рукой в улочку, убегающую от площади на юг, – увидишь ближе к городской стене дом с распахнутыми воротами. Там кузница. Кузнеца зовут Маноло. Называй его Зрячим, так его все называют. Скажи: старый Пенедо тебя к нему послал.
– А почему Зрячим? – спросил Чернов. – Что за прозвище такое? Разве другие – незрячие?
Старик – до сих пор серьёзный – вдруг растянул потрескавшиеся губы в подобие улыбки. Зубов в улыбке не присутствовало.
– Видеть можно разное и по-разному, – сказал он. – Вот я, например, вижу сейчас перед собой зрелого мужа, который не сеет, не делает вино, не пасёт скот, не строит дом, а праздно ищет несуществующее. А Маноло увидит совсем другого человека. Может так быть? – сам себя спросил. И сам себе ответил: – Так ведь бывало уже. Когда что пропадёт, кого зовём искать? Маноло. Когда нет дождя и сохнет трава на склонах, кто видит тучи? Маноло. Когда в закрытых сосудах зреет вино, кто решает, пора ему на волю или не пора? Маноло. Долго перечислять – зря время тратить, пришелец. Иди себе. Я всё сказал.
И Чернов пошёл в указанную стариком улочку – искать таинственного Зрячего. Опять с прописной буквы! Чернов уже привыкать начал к тому, что в этом ПВ всё – великое, а на малое и внимания обращать не стоит…
Кузницу он нашёл сразу – по стуку. Кузнец, здоровенный седой мужик, навскидку – лет пятидесяти, ковал, как полагается, что-то железное, похоже – лезвие для какого-то инструмента. Возможно – для меча или сабли, если таковые здесь в ходу. Был он огромен и могуч, обнажённый до пояса торс вполне подошёл бы чемпиону по бодибилдингу, и, если б дело происходило в России, Маноло вполне мог бы послужить натурой для портрета легендарного кузнеца Вакулы. Во всяком случае, так подумал начитанный Чернов.
Он встал на пороге кузницы. Вакула, то есть Маноло, продолжал работу, не обращая внимания на незваного гостя. Что-то подсказывало Чернову, что есть смысл постоять, подождать, не навязываться. Поглядеть с заметной долей восторга и уважения за виртуозной работой мастера. Он и стоял. И смотрел. И достоялся до результата. Кузнец отложил молоток, сунул лезвие в чан с водой, – оно зашипело, пар поднялся, – вытер лоб тыльной стороной ладони, спросил:
– Меня ждёшь?
Голос был неожиданно негромким.
– Тебя, – подтвердил Чернов. Добавил: – Если ты – Зрячий.
Кузнец отвернулся, откуда-то из тьмы кузницы выудил глиняный жбан и припал к нему. Пил долго, кадык ходил поршнем под короткой седой бородой. Напился. Вытер руки донельзя грязной тряпкой, сказал:
– Иди за мной, – и пошёл вглубь, пропадая в темноте.
Чернов поспешил за ним, нырнул в дверку, открытую кузнецом в дальней стене, и оказался в тесной и светлой комнате мебели в которой всего-то и было, что деревянный стол да два табурета – близнецы тех, что стояли в доме Кармеля.
– Садись, – бросил на ходу кузнец и вышел в другую дверь.
Чернов послушно сел, не очень понимая, почему так послушен. На белой стене висел клинок с простой рукоятью, обмотанной чёрным шнуром. Клинок был белым, блестящим, витая гарда – жёлтой, матовой. Вероятно, работа хозяина, которой он почему-то гордится, раз вывесил как украшение абсолютно аскетичного помещения.
Кузнец вернулся и поставил на стол кувшин и два кубка. И кувшин, и кубки были металлическими, коваными, украшенными узором, тоже сделанным из металлической нити.
Кузнец разлил по кубкам вино из кувшина, сел напротив Чернова, поднял свой, зажав его в огромной, чёрной от огненной работы лапище.
– Мир тебе, – сказал коротко.
Не дождался ответа, выпил залпом. Чернов быстро вошёл в темп:
– И тебе мира, Зрячий, – и тоже выпил всё разом.
Кузнец снова разлил вино по кубкам, но пить не стал. Спросил:
– Зачем я тебе?
– Не знаю, – честно ответил Чернов.
– Зачем же пришёл?
– Не знаю, – повторил Чернов. – Что-то внутри… что-то вело…
– Ты тоже – Зрячий?
– Вряд ли, – ответил Чернов. – Я вижу только то, что вижу. Я – Бегун.
– Откуда куда?
– С Пути на Путь.
Фразы опять возникали сами собой. Разговор напоминал Чернову беседу двух клиентов сумасшедшего дома. Кузнец, правда, ответил не сразу, а будто послушал кого-то невидимого и неслышимого. И ответ его вполне подходил такой беседе.
– Ты уже на Пути.
И всё же Чернов сумел прорваться в оную беседу самим собой, а не китайским болванчиком, которому кто-то подсказывает сумасшедшие реплики – как, по-видимому, и кузнецу.
– Откуда ты знаешь про Путь?
– Я не знаю. Я просто говорю слова, которые сами возникают в моей голове. Я – Зрячий. Я умею видеть то, что не видят другие, слышать то, что не слышат другие. Я умею. Но я не могу объяснить своё умение. Оно просто есть и – всё… Разве птица знает, почему она поёт? Просто поёт… Мгновенье назад я не знал слова «Путь», а теперь знаю. Но совсем недавно я не знал и тебя, Бегун. Ты пришёл, и я увидел: вот пришёл Бегун. Он – на Пути. Но я не понимаю, что это значит…
– Ты – Зрячий, а я – слепой, – засмеялся Чернов. – Освети мне мир вокруг меня, и я, быть может, сумею прозреть… – Это он опять сам придумал такое, без всякой подсказки. И без подсказки развил тему: – А прозрев, увижу дверь, за которой лежит следующий Путь.
– Ты её открыл, ты уже на Пути, – повторил кузнец. – Вошёл ко мне в кузню – считай, что открыл. – Подумал мгновенье над сказанным. – Получается, что я – ключ от двери… – Тоже засмеялся. И немедля отвлёкся от темы: – Выпьем?
– Запросто, – согласился Чернов.
Выпили. Кузнец спросил:
– Ты сюда из Вефиля?
– Из него.
– Знаешь, что Вефиль – чужак в нашем мире?
– Я-то знаю, – с удивлением сказал Чернов, – а вот ты откуда узнал? Город существует здесь очень давно, врос корнями в вашу землю, даже языки смешались… Может быть, ты, Зрячий, умеешь видеть и сквозь время?
– Я много чего умею, – просто сказал кузнец. – А про Вефиль знают все, уж не так и давно он здесь. Моё умение видеть и слышать тут ни при чём.
– Кто тебе дал это умение? Твой Бог?
– У меня нет Бога, Бегун.
– Как это может быть? – Чернов и вправду изумился. Сам изумился, без суфлёра. – Нет человека, который не ходил бы по этой или иной земле, не имея Бога в душе и над собой…
Сейчас эти слова произносил не Чернов, а именно Бегун, который знал Бога под именем Сущего. Чернов так захотел. Он всё более и более входил в роль Бегуна с прописной буквы. А и то объяснимо: нет для него в этом ПВ другой роли, роль бегуна со строчной осталась за прорехой.
– Кого ты называешь Богом, Бегун? У моего народа много разных – в солнце, в ветре, в виноградной лозе, которая, кстати, дарована нам Богом твоего народа, вы, вефильцы, я знаю, называете Его Сущим… Да везде есть Боги, и всех мои земляки на всякий случай боятся и стараются задобрить. А у меня нет никого, кого бы я старался задобрить. Разве что огонь в горне? Так мы с ним на равных: я его кормлю, а он кормит меня… А что до моего умения видеть, так я с ним родился. И это ещё как посмотреть: к добру оно или к худу. Меня вон земляки мои считают то ли колдуном, то ли уродом каким-то. Правда, кузнец я отменный, а моё умение видеть позволяет людям делать то, что надо делать, и не совершать глупых шагов.
Тяжко было Чернову. Он понимал, что попал к человеку, который может объяснить его, Чернова, роль в этом навязанном ему спектакле, но не знал, что именно спрашивать. Поэтому решил – напролом.
– Ты – Зрячий, я – Бегун. Что связывает нас? Почему я выбежал сегодня утром из Вефиля с ясным желанием появиться здесь? Я точно знал, что должен быть здесь! Я точно знал, про кого мне надо спросить у старика Пенедо на площади. Мне всё равно, откуда я знал. Но вот я – здесь, и я спрашиваю тебя: что делать мне дальше? Ты сказал, что я – на Пути. Но я-то не вижу никакого Пути, кроме дороги из Вефиля в Панкарбо…
– Подожди. Я должен вспомнить, – глухо произнёс кузнец. Повторил: – Я знаю, что должен вспомнить слова для Бегуна…
Кузнец стремительно поднялся, заполнил собой маленькую комнату, закрыл солнечный свет, бьющий в узкое оконце у потолка. Раскинул руки крестом, уложил их на белёную стену, прижался к ней лбом, словно пытаясь сдвинуть её с места, выломать, превратить полусвет в полный свет. А и ладно бы выломал! Чернов того и ждал от кузнеца. Света ждал. Зрения, Умения видеть то, что ему положено видеть, раз уж он согласился на роль Бегуна с прописной. Пусть не такого всеобъемлющего, как у Зрячего, но всё же, всё же… Впрочем, умение видеть у кузнеца тоже было кем-то управляемым, и он всякий раз ждал Управляющего…
Вот и сейчас постоял с минуту-другую, оттолкнулся от стены ладонями, с силой вдохнул воздух, будто и не дышал эту пару минут. Обернулся к Чернову.
– Ты уже был здесь, так?
– Я не помню, но говорят… – осторожно ответил Чернов.
– Ты уже был здесь, – словно не слыша Чернова, подтвердил кузнец. – Это было давно. Тогда здесь жил другой Зрячий. Он принял у тебя Вефиль и сделал так, чтобы его народ согласился жить в дружбе с новым соседом. Теперь ты вернулся. Значит, снова заберёшь город… Жаль. Жаль расставаться с соседями, нам было хорошо с ними, но ты – Бегун, ты призван…
Сказанного Чернову было мало.
– Да, я был здесь, мне объяснили, – заорал он в бессильной ярости. – Да, я заберу город. Но куда, куда? Ты видел – куда?
– Ты – Бегун, – повторил кузнец, – ты уже бежишь. Ты вернёшься в Вефиль, а город окажется в другом месте на твоём Пути… Ты побежишь дальше, и город последует за тобой…
– Куда мне бежать, Зрячий? Я не вру, я не знаю других дорог, кроме этой – между Вефилем и Панкарбо. Да и нет здесь других дорог!
– Почему нет? Есть. Но тебе-то они не нужны, потому что завтра ты побежишь уже не здесь.
– А где?..
– Там, где есть место иному Зрячему.
– А где есть место иному Зрячему?
Нет, всё-таки рано хоронить попа и его фантастически занудную собаку!..
– Я скажу тебе нужные слова, Бегун. Думаю, что они тебе пригодятся. Может, тебе будет дано твоим Сущим понять их тёмный смысл. Вот они… – Он зажмурился и размеренно, как молитву, проговорил: – «И каждый раз, выбегая на Путь, ты встретишь Зрячего, который есть подорожный камень, обозначающий поворот Пути. И каждый раз это будет иной Зрячий, чьё место на повороте, но не дано знать Зрячему, куда ведёт Путь от поворота, и не надо спрашивать его о том. Просто знай: где Путь – там Зрячий, где Зрячий – там Путь, но нет Пути без Зрячего, и нет Зрячего вне Пути»… – Открыл глаза, спросил просто: – Понял?
Чего ж не понять? Всё понятно. Если б он прибежал в Панкарбо и не нашёл здесь странного, как формулируют бастарос, человека, то, значит, он не был на Пути, а просто побегал для собственного развлечения. «Нет Пути без Зрячего, и нет Зрячего вне Пути»… Но он всерьёз беседует с человеком, утверждающим, что он, Чернов, куда-то заберёт Вефиль и бастарос потеряют добрых соседей только из-за того, что встретились два странных типа. А значит, получается, что спектакль идёт вовсю и Чернов – на сцене, но вот беда – он по-прежнему не знает роли. Что делать дальше?..
А что ты ещё умеешь, сам себя со злостью спросил. Только одно – бегать. Так и беги, пока видишь дорогу. А превратится она в Путь или нет – это уж как карты лягут. И не стоит мучиться самому и мучить людей, даже если они Хранители, Зрячие, кто там ещё. Судя по всему, никто не знает замысла Главного Режиссёра, никто не читал всей пьесы. Если удастся дойти до финала, будешь всё знать сам…
– Чего ж не понять, – усмехнулся Чернов. – Раз ты – здесь, раз я с тобой пью вино, то, выходит, я и не хотел, а уже побежал по своему Пути. Не я его выбираю, а он меня…
– Возможно, – охотно согласился кузнец. – Выпьем на дорожку.
Разлил по кубкам остатки вина из кувшина. Поднял кубок.
– Удачи тебе, Бегун.
Чернов поднял свой.
– И тебе счастливо оставаться… – Осушил кубок, брякнул им о столешницу. Вдруг сообразил: – Да, Зрячий, скажи-ка: часто к тебе приходят Бегуны?
Кузнец тоже поставил кубок на стол, но – аккуратно.
– Ты – первый, – только и сказал.
Вопросов больше не возникло. Пришла пора бежать.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?