Текст книги "Протагонист"
![](/books_files/covers/thumbs_240/protagonist-258907.jpg)
Автор книги: Ася Володина
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Агон: служить
Маска: безбородый
Сам знаешь, брат, и ярость их в толпе
Зажечь легко. И вот по наущенью
Оратора они на нас с ножом,
А там и дочь не пощадят, конечно…
Еврипид, «Ифигения в Авлиде»
Не успел я войти в кабинет, как Анжела захлопотала с порога:
– ВасильЕвгеньич, я вам там всё включила, только «Начать конференцию» кнопочка осталась. Чашечку поставила, но он еще горяченький, вы его сразу не пейте. А еще печеньку положила – это вам мама моя передала, сама пекла утром…
– Спасибо-спасибо, Анжела.
Захлопнул дверь, запер кабинет на ключ, стянул маску – и наконец-то сладко чихнул, несколько раз подряд. Не-вы-но-си-мо. Чихать и кашлять – такие скромные проявления человеческой жизнедеятельности стали делом запретным, интимным, фактически непристойным. Отныне чихнуть без маски в общественном месте приравнивается к публичному мочеиспусканию. Мы толком не успели разобраться с отношением к публичному кормлению младенцев, а теперь придется устраивать публичные дискуссии по публичному чиханию, хоть конференцию созывай «20-е годы XXI века: новые угрозы и вызовы в публичном пространстве».
В Академии дан приказ гонять безмасочников из числа студентов и преподавателей, так что приходится не просто соответствовать – подавать пример. Даже бороденку сбрить пришлось: главное, чтобы масочка сидела. Анжела говорит, помолодел лет на десять. Льстит, конечно. Однако и правда изменился: в коридорах не узнаю́т, не здороваются…
Хотя кто сейчас с кем здоровается? Ходим тенями вдоль стен, сами не разговариваем, других пугаем – как будто смерть уже среди нас и мы робеем звук подать, позабыв, что смерть не имеет к нам отношения: когда есть мы, нет ее, а когда есть она – нет нас. На лекции в этом месте я всегда шучу о доме и гноме, но чем моложе студенты, тем реже они понимают, о чем я, хотя студенты не молодеют, это старею я – старый гном со своими старыми шутками.
Шутки про мертвые души больше не шутки. «Лучше б хотел я, живой, как поденщик, работая в поле, службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, нежели здесь, над бездушными мертвыми царствовать, мертвый…»[28]28
Гомер – «Одиссея». Перевод В. Жуковского.
[Закрыть] На лекциях особенно томительно. Сначала приходил в поточную аудиторию, думал, привычка сработает – всё будет проще настроиться. Оказалось, что нет, от привычки только хуже: сидишь один перед зияющей пустотой, как будто в эхокамере, и голос отпружинивает от стен, возвращается к тебе чужим, а перед тобой не люди – кружочки и квадратики, и это те же студенты, умом понимаешь, но всё же видишь композицию Кандинского глазами человека, привыкшего к «Утру в сосновом лесу». Из дома вести и того хуже; по весне хватило высиживаний, когда из квартиры месяцами не выбираешься, так что уже не различаешь: со студентами разговариваешь или сам с собой; так и последнего рассудка лишиться немудрено.
Потом молодые коллеги подсказали: задавайте вопросы, предлагайте писать варианты или приводить примеры в чат, дискутируйте, реагируйте на ответы – всё сподручнее, ребятам и самим мучительно перед экраном просто так сидеть. И правда, полегчало как-то. Такое время, что я молодых всё больше слушаю, чем учу.
А еще помогло, что веду из своего кабинета. Вот только запираться приходится, а то каждый раз кто-то рвется во время занятия, и даже Анжела, при всей своей прыти, не всегда успевает сдержать самых рьяных просителей.
Вот и сейчас. Стоило надеть наушники и ткнуть «Начать конференцию», как забарабанили в дверь, потом позвонили по внутренней связи. Я положил трубку сбоку от аппарата: нет меня, нет.
– В прошлый раз мы с вами остановились на категории агональности. Само слово восходит к греческому корню «агон» – борьба, состязание, как вы должны помнить с первого курса. «Эрис» и «филия» – раздор и любовь, вражда и союз – важнейшие элементы античной культуры, выстроенной на борьбе противоположностей. При этом агональность – не просто состязательность, а ее особая разновидность, предполагающая систему, набор правил и следование этим правилам. Игра во многом и определяет агонизм. Принцип агонистики универсален для античного мышления, он является частью мировоззрения античного человека. Как пишет Ксенофонт, в уже хорошо знакомой нам Спарте главным в воспитании граждан оказывалось так называемое научение соревновательной доблести. Обращаю ваше внимание именно на сочетание соревновательная доблесть: не отдельно. Политика, философия, образование, театр, суд, спорт – всё становилось полем соревнования, агона. При этом, как позже заметит Хейзинга, вводя в обиход еще один очень важный термин – «агональный инстинкт», соревнование ведется не с какой-то конкретной целью, а ради самого соревнования. То есть главным оказывается участие в лишенном жизненной необходимости процессе – процессе по сути бесконечном, работающем на внутреннем perpetuum mobile…
На чем?
– выскочило в чате.
– Ну-ка. Вспоминайте латынь, молодые люди. Все-таки второй курс!
Вечный двигатель?
– прилетело в ответ.
– Верно. Так или иначе, следы агональности мы видим и в социалистическом соревновании, например: догнать и перегнать, пятилетка в четыре года, стахановский подвиг – всё это соответствует агоническому духу, духу борьбы, состязательности. Какие еще примеры можете привести?
Холодная война?
– Да, но здесь важно уточнить, что именно холодная. Сама по себе война не является агонистикой по умолчанию. Агональный дух вносят в нее участники, которым важно не уничтожить соперника, а показать свое превосходство, кстати, даже моральное. Не просто победить, а оказаться лучше по значимому для обеих сторон критерию, будь то вооружение, тактика, а может, и героизм или даже гуманизм. «Сам погибай, а товарища выручай», например, – такой противник может проиграть войну, но выиграть в агоне, ведь победа может быть бесславной, а поражение героическим. Понимаете?
Еще конкурирующие ДАП так работают
Тут я растерялся.
– Как, простите?
Нейросети
Будто стало яснее! В дверь забарабанили громче. Да что там такое?
– ВасильЕвгеньич, очень надо! – Анжела подвывала в замочную скважину.
Извинился перед своими квадратиками, выключил видео и пошел отпирать дверь. В приемной стоял мужчина лет сорока в джинсах, потертой черной куртке и без всякой маски. Я хмыкнул так выразительно, как только выучился за тридцать лет деканства и сорок пять – преподавания.
– ВасильЕвгеньич, тут вот человек не может долго ждать. Это по поводу… – почему-то прошептала Анжела, поглядывая то на меня, то на него.
– Я понял.
– Андрей Игоревич Мухин, следователь, – он протянул руку.
Я по привычке потянулся в ответ, но Анжела тут же шикнула: нельзя! Он по-мальчишески ойкнул, убрал руку за спину и забормотал:
– Вы не подумайте, у меня антитела! Я весной еще переболел, три недели валялся.
Анжела вклинилась:
– Всё равно можете быть переносчиком! А ВасильЕвгеньич у нас в группе риска вообще-то, у него сердце!
Я поморщился.
– У всех сердце, Анжела. Андрей Игоревич, вы хотели что-то уточнить?
– Нам бы пообщаться. Да вы не волнуйтесь, процедура стандартная. Много времени я у вас не отниму.
– Да я уже знаю. Не первый раз таких гостей принимаем, к сожалению. – Я махнул рукой в сторону кабинета. – Чай, кофе?
– Нет, благодарю.
Вернулся за стол, прикрыл крышку ноутбука и сел. Отпил уже остывший Анжелин чай, пролил немного на блюдце, от чего размякло печенье – «печенька», как она говорит. Так и не смог отучить ее от этих ужасных слов: «вкусняшка», «печенька», «любимка». Скорее она меня переучит.
Мухин сел напротив и тронул качающего лапой кота. Это Анжела подарила мне «котейку», чтобы «счастье намурлыкал». Китч, конечно, но как ей об этом сказать?
– У вас день рождения? – Он кивнул на неприлично большую открытку «С юбилеем!» рядом с вазой на подоконнике.
– В пятницу был.
– Поздравляю, – и без перехода: – Я, собственно, насчет прыгунка.
– Прыгунка?
Он нахмурился.
– Простите. Буянов Никита Константинович, 2001 года рождения, студент философского факультета, второй курс. Сегодня ночью он…
Сколько раз я это слышал… Скрылся с места аварии. Устроил дебош. Напал на полицейского. Попался на митинге. Встал в одиночный пикет. Поджег дверь ФСБ. Вел канал с призывами к. Собирал дома бомбу…
– Выпрыгнул из окна общежития…
Всего лишь выпрыгнул из окна, но и этим не угодил Академии.
– Я так понял, что он сам, да?
– Разбираемся пока, но вроде поводов сомневаться нет. Записку оставил.
– Я в курсе, – поморщился, вспомнив утреннюю беседу с ректором.
– Да, вас винит и вашу учительницу… – Он заглянул в телефон. – Олевскую Ирину Михайловну.
На словах «ваша учительница» перед глазами возникла классная руководительница Антонина Васильевна, божий одуванчик, сухонькая женщина, которая прошла войну медсестрой до самого Берлина, но будто и не видела ни смерти, ни печали, ни страданий.
– Сессия, хвосты, стресс – всё стандартно. Ваша помощница мне уже выдала информацию по Буянову и Олевской, но, сами понимаете, для отчетности надо бы побеседовать. Олевская мне, конечно, нужна, психолог ваш и кто-то из студентов, близких к Буянову. Буду благодарен за содействие.
– Конечно-конечно. Вы обратитесь к Анжеле, она вам всех найдет.
– А вы сами что-то можете сказать по Буянову?
– Буянов… Буянов… Не припомню, к сожалению. Столько студентов повидал, что одним больше, одним меньше…
– Понимаю. – Он поднялся. – Что ж, в любом случае спасибо.
Я встал и протянул ему руку, он пожал в ответ и сразу охнул:
– Что ж мы так с вами нарушаем…
– У вас же антитела… Прыгунок, да? Много таких?
– По-разному, но с пандемией этой, да и по осени сезонно всегда больше становится. Погода плохая, срываются листья и люди, – он мрачно усмехнулся.
Мы попрощались. Я открыл ноутбук и снова включил видео. До конца пары осталось полчаса, так что материал пришлось ужимать, да еще и разговор со следователем сбил меня с толку, – поэтому я запинался, терял логическую нить и без конца чихал: наверняка в одном из букетов от не_приятелей запряталась лилия. Символ Непорочной Девы и королевской власти – иронично, что у меня на нее аллергия.
Закончил пару, вышел из конференции, допил уже совсем холодный чай. На дне чашки лежал кусочек вымокшего печенья: свинячу, как ребенок. Или старик.
Не вставая с кресла, подкатился к окну. Машина «Следственный комитет» демонстративно припарковалась перед главным входом, а вокруг кучковались редкие курильщики. Как будто обязательно вставать здесь, на виду у всех, как будто и без того мало пересудов…
Потянулся за открыткой, усыпанной прилипчивыми блестками. Внутри наверняка стихи без признака вкуса.
Для мужчины, спору нет,
Самый в семьдесят расцвет…
Для мужчины, может, и рассвет, а для деканов, ректоров и президентов – закат, так было бы вернее.
Сократа казнили на закате, отдав в жертву тем богам, что он якобы хулил.
Сократу было семьдесят.
Не просто так греки считали семидесятилетие пределом жизни.
Не просто так деканам, ректорам и судьям не велено переходить этот предел.
А что за ним? Куда попадают деканы, когда проходят деканскую жизнь до конца? На круг лукавых советчиков или в обитель соблюдающих долг?
После семидесяти они попадают в чистилище.
Сколько ни кокетничай, ни сбривай бороду, ни проходи воркшопы по созданию образовательных подкастов – ты лишь цепляешь молодильную маску с краткосрочным эффектом, под которой прячешь выходящего в тираж старика, что боится попасть в жизнь после.
Недавно Анжела мне показала картинку из интернета: «До н. э. – до начала эпидемии». Я ответил, что это неверное понимание истории: невозможно оценить эпохальность события в моменте – для этого нужно расстояние, ведь та же Вторая мировая или даже девяностые стали для нас сломом эпох куда в большей степени, чем какой-то вирус, которых и на моем веку хватило: чего стоила одна холера, когда во время летней практики я застрял на месяц в Керчи.
Анжела тогда ответила, что я слишком серьезно воспринимаю мем. «Мэм?», – я переспросил, а она засмеялась: «Не говорите “мэм” и “секс”, ВасильЕвгеньич, – это происходит у людей за». Сразу вспомнил матерящегося интеллигента у Довлатова. Имитировать возраст, как и класс, невозможно. Вася может проходить воркшопы, но какой в этом толк, если он даже не знает, что́ это такое, если он не умеет начинать и заканчивать лекции без чужой помощи, ведь Вася так безнадежно вырос в Василия Евгеньевича.
«Очень быстро, я ничего не понял», как там было в каком-то фильме, – я даже не вспомню, в каком, ведь все фильмы, книги, разговоры, лекции, новости слились в одно, так что я уже не отличаю мысли свои от мыслей присвоенных.
Как это случилось?
Вася поступил в аспирантуру своей же Академии и сразу начал преподавать. На Западе этого, кстати, не любят, обзывают некрасивым словом «инбридинг» – инцестом, по сути. Якобы из-за пагубной традиции мы замыкаемся в себе вместо того, чтобы проповедовать in partibus infidelium[29]29
«В странах неверных» в значении «в чужой среде». (лат.)
[Закрыть], поэтому и воспроизводим исключительно себе подобных.
Работать Вася пришел на правах младшенького – умника, отличника, но всё еще младшенького в семье. Досада брала не раз, когда гнали из профессорской столовой или на кафедре спрашивали Василия Евгеньевича, а коллеги отвечали, что таких не водится. Потом ахали: а, вы Ва-а-асеньку ищете! А Ва-а-асенька учился учить, учился не робеть по другую сторону парты, учился не пасовать перед наглецами, учился проверять источники, учился слушать студентов, учился не только замечать их ошибки, но и признавать свои, ведь знание и начинается с признания незнания. С годами Васенька смог сбросить студенческую кожу и нарастить новую, слой за слоем: старший, доцент, профессор, завкаф, замдекана, декан. Кожа всё утолщалась, пока Васенька не обратился в василиска – осколок прошлого, мифологему, утратившую власть и величие в атеистически-технологическом настоящем.
Из неопытного новичка Вася превратился в опытного, но неумелого пожилого человека. И вот Вася снова пасует перед молодыми, снова теряется, когда в онлайн-конференции не получается включить презентацию, снова робеет, когда слышит слова, значения которых не знает, – и это он, тот самый Вася, который, казалось бы, знает всё, и как-то раз из постыдного тщеславия сходил в телевизор сыграть в интеллектуальной викторине – и выиграл приличный призовой фонд, который истратил на alma mater, надо признать! Старый преподаватель вдруг оказался на положении студента – растерянного и вместе с тем стесняющегося просить о помощи. Утром на четырех, днем на двух, вечером на трех – вот так и ходим. Вместо костылей – Анжела, нянька в должности секретаря, да зонт, который всё больше трость. Еще год назад Вася ходил на работу пешком, а сейчас уже три остановки едет на автобусе.
Страшно, страшно, ведь старший брат, оставшийся в Свердловске, в семьдесят заполучил первый инсульт и инфаркт, так что потом как дитя учился всё делать заново, а сноха докладывала по телефону: голову держит! садится! кушает! опирается на ноги! разговаривает! ходит, Толик снова ходит! Еще бы Толик не ходил – сколько связей поднял, сколько денег влил в реабилитацию Вася, тот самый Вася, которому Толик в детстве так щедро отвешивал подзатыльники и даже руку однажды сломал – случайно, конечно, но все-таки Вася запомнил и обиду затаил, как и запомнил, что на свадьбе у Васи Толик спьяну лез к Надюше целоваться. Простил Толика только там, в больнице, когда увидел, что брат уже рукам воли не даст. Толик ушел в семьдесят четыре, ровно как ушел отец от второго инфаркта. Сердце у нас по мужской линии негодное.
А случись что со мной, кто позаботится? Володенька так и не сразу приехать сможет. Не на Анжелу же надеяться, право. Хотя душа добрая, бесхитростная, но временами очень уж она незамутненная, как будто не из гордумы, а из леса к нам вышла. Недавно заявила, что наскребла файлы по су́секам. Я сначала виду не подал, переспросил, а она повторила: cу́сики. Я тогда аккуратно так решил у нее вызнать, что же это за сусики такие. Анжела и выдала, что сусики – это рисинки для суши, поэтому и скрести их тяжело, если в соевый соус угодили. Вот так: мы всё киваем на Запад, а Восток уже здесь – в головах сидит. Даже преданность ее, признаться, носит восточный характер: будто я самурай, спасший деву из беды. Вот только будь я самураем, давно бы сделал харакири на рабочем месте.
Но Вася не самурай, Вася – декан. Вася стал деканом в тридцать девять лет, и не потому, что был самым достойным, а лишь потому, что был готов работать без зарплаты. Чтобы собрать утекающие кадры и не дать развалить факультет, оказалась нужна не крепкая рука, а цепкий язык. Вася сидел на телефоне часами, донимая своих же одногруппников, однокурсников, бывших младших коллег, выпускников – одной лишь просьбой: дайте денег, иначе нас больше не будет. За полгода удалось сколотить попечительский совет, и, пока Академия тлела в пожаре новых времен, философский факультет вовремя платил зарплаты, обновлял библиотечный фонд и делал ремонт в аудиториях. Это потом уже сформировали обще-университетский совет, но началось всё – с нас. Вася предложил телевизионную олимпиаду для абитуриентов, сделал Академию magna iterum[30]30
Снова великой. (лат.)
[Закрыть], да только олимпиада, телевизор и Академия устарели, не говоря уж о самом Васе. Кто вспомнит о декане-новаторе, когда ему семьдесят, а ректору, бывшему однокурснику, шестьдесят девять, и над ними обоими зависли песочные часы, отмеряющие легитимность их полномочий.
Снимут ректора – снимут и декана. Снимут декана – снимут ли ректора?
«Бессменный руководитель философского факультета» – где-то так и сказали. Ах да, в «Умнейшему». Якубович, Масляков, Аникеев – одним миром мазаны. Вася же первым избавился от выборности деканской должности. Сначала было не до демократии, а потом уже все как-то и попривыкли. Был только один академик, кипиш поднимал, выборов всё требовал, так что пришлось попросить: контракт закончился, извините. До сих пор дает интервью о декане-волюнтаристе. Не понимает, что спас его волюнтарист, дал возможность спокойно писать свои монографии, ездить на свои конференции и вместе с другими вздыхать о своей загибающейся науке. Испустит дух – так, может, и памятник во дворе поставим.
Поставят. Я-то старше – раньше отойду.
Еще и милейшая Катерина Сергеевна, у которой я в свое время был научным руководителем, умудрилась воткнуть мне кинжал в спину открытым письмом в защиту студентки, намеревавшейся удрать к террористам. «Требуем проявить гуманизм!», видите ли. Погнал ее с кафедры. И прихвостней ее погнал, чтоб неповадно было. Вася мог быть гуманистом, но Василий Евгеньевич уже давно гуманитарий.
Гуманизм в республике = paideia[31]31
Воспитание. (греч.).
[Закрыть], гуманизм в империи = philanthropia[32]32
Дружелюбие. (греч.)
[Закрыть], как метко обозначил Геллий. Цицерон, помнится, называл гуманизмом образование знатных римлян по греческому образцу. Я же всегда полагал так: гуманизм выдумали, чтобы скрыть пустое место, где должна быть доброта. Гуманизм – это даже не misericordia[33]33
Сострадание. (лат.)
[Закрыть], a одна лишь benevolentia[34]34
Доброжелательность. (лат.)
[Закрыть]. Я-то, в сущности, никогда и не был добр. Одна лишь Надюша смогла во мне разглядеть доброту, моя Надюша, моя Fides[35]35
Честь. (лат.)
[Закрыть], моя Agápē[36]36
Любовь. (греч.)
[Закрыть]. Остальным хватало и гуманизма.
«Академии нужны новые решения!», видите ли. Метила Катерина Сергеевна на мое место, заговор плела. Давно уже смену ищут-рыщут – модель декана поновее, помоложе, поэффективнее. Вася пришел работать в университет – а уйдет из корпорации; Академия застряла где-то на полпути между коммунизмом и капитализмом. Ничего, царство стало империей, империя – союзом, союз – федерацией, а третий Рим выстоял, как выстоит и наша Академия.
Я снова выглянул в окно: машина там же. А вон и памятник братьям – основателям Академии: греки подарили городу и нам лично. А какой памятник будет мне? Надпись на основательском: «Здесь был Вася»? Древнейшая традиция, между прочим, еще римляне оставляли свой след в истории таким варварским способом, каким бы дурным каламбуром это ни звучало.
А ведь когда-то Вася хотел стать космонавтом. Впрочем, каждый житель нашей необъятной, возмутительно нескончаемой страны немного космонавт. Даже взлетать необязательно, чтобы почувствовать себя punktum[37]37
Точка. (лат.)
[Закрыть] посреди infinitum[38]38
Бесконечность. (лат.)
[Закрыть] – незначительной точкой, наличие или отсутствие которой ничего не меняет, точкой, которая ограничена пределами своего тела и находится в неограниченном пространстве, том самом пространстве, которое, подобно любой приличной Вселенной, рвется к расширению, не вдаваясь в рефлексию, нужно ей это или нет, ведь Вселенная живет своими законами и с недоумением оглядывается на попытки задним числом себя объяснить. И Вася стоит перед выбором: остаться точкой или расшириться самому, стать чем-то бо́льшим, может быть, даже rector magnificus[39]39
«Великолепный ректор» (лат.) – звание ректора в Средние века.
[Закрыть], настоящей звездой этого необъятного небосклона, пусть рано или поздно Вася закончит как все astra, к которым рвутся per aspera[40]40
«Per aspera ad astra» – «через тернии к звездам» (лат.)
[Закрыть] и аспирантуры, – белым карликом; если не сгорит раньше, где-то на подлете.
И вот Вася – звезда, Вася сияет, Вася прогнул мир под себя, но оказалось, что мир этого и не заметил, мир даже и не запомнил, так что останется только запись: «Здесь был Вася».
А был ли, собственно, Вася? Не всё ли равно Вселенной: punktum ты или astrum?
Каждый из нас считает себя звездой. Тщеславным Солнцем, вокруг которого и вращается галактика. Геродот высмеивал тех, кто полагал, что в центре Земли находится суша, в центре суши – Греция, а в центре Греции – Дельфы, но далеко ли мы ушли, если до сих пор ставим в центр мира себя?
Мы всегда протагонисты. Мы всегда боремся за себя. Вот только мир борется с нами.
Борется, например, сейчас, когда мы так поспешно-хвастливо оглашаем победу, уже зная наверняка, что враг не поражен, а лишь затаился подкопить сил и обрушиться заново на нас, уже размякших, разморенных, разнеженных мнимыми успехами, а он всего лишь изменит облик, структуру, штамм, надсмеявшись над любыми попытками одержать верх.
Всё просто: протагонисты – мы, разумная человеческая цивилизация, а антагонист – капля в море, но если это капля яда, то она может отравить всё море, накрыв его пленкой (пожалуйста, оставайтесь дома!), и под ней задохнется всё живое, а в новостях появится сообщение о «массовой гибели морских животных», из-за которой пошумят зоозащитники.
Нам же нужны – шумящие человекозащитники, защитники человека от человека. Ведь всё просто, когда протагонист – человек, но что, если человек был антагонистом ab ovo[41]41
Букв.: «с яйца» (лат.).
Используется в значении «с самого начала».
[Закрыть]? Что, если человек – не мера всех вещей, а досадная ошибка природы, мутация, вирус, что отыскал Ноев ковчег даже во время Девкалионова потопа? До н. э. – «до начала эпидемии». А что, если «до начала эпидемии человека»? А что, если человек и есть старейший коронавирус, передавшийся от животного – через что там: дубинку? труд? божье дыхание? А что, если Бог – не творец, а ученый, и он всего лишь заигрался в лаборатории, сотворив вирус человека, который оказалось не удержать в пробирке?
Животное заболело и превратилось в человека. А человек заразил весь мир.
Пока Эдип искал причину мора, мором был лишь сам Эдип.
Думал ли обо всём этом прыгунок?
Прыгунок – мутант, дитя той самой новой эры, которая начинается как будто только сейчас. Два десятилетия мы прожили в тени XX века, как сумчатые, продолжая вынашивать в своей тесной утробе век XXI, запугивая его страшилками прошлого, поучая не быть таким, как его родитель, и вот к двадцатым годам XXI века наш новорожденный окреп, получил право голоса – и наконец скинул цепи удушающей пуповины. Кого еще мы могли получить, кроме как напуганного, запутавшегося, озлобленного подростка, который только и может, что напоследок убить того, кто его породил?
Виновата ли в этом философия, польза которой не доказана, а вред очевиден, как сказал человек, в свое время посмевший закрыть наш факультет? Самый старый, самый престижный, но и самый мятежный. Мятежный дух – безусловная плата за то, что мы учим думать. Еще одна мутация, с которой надлежит расправиться, пока она не загубила Академию.
Вася не стал космонавтом Гагариным, но превратился в космонавта с дубинкой, который бьет своих, защищая… своих же?
Senatus bestia, senatores boni viri[42]42
«Сенат – зверь, сенаторы – хорошие мужи» (Цицерон). (лат.)
[Закрыть]. Dekanus bestia или dekanus bonum vir?
Снова чихнул, аж голова затрещала. Надо сказать Анжеле, чтобы выбросила уже эти букеты к чертовой матери.
Ладно, хватит тянуть. Пора приступать к делу, а то с ректором уже с утра наговорился…
– Надо предложить помощь от лица Академии, венок возложить обязательно, финансово поучаствовать, сам понимаешь. Нехорошо, Василий Евгеньич, передача эта, записка – откуда они ее вообще…
– Да я понимаю.
– Не понимаешь ты, Василий Евгеньич, – мне вот это всё сейчас вообще не надо. Нам реформу пытаются вкатить, подо мной и так кресло шатается, а тут еще твой факультет опять… Думай, как решать будешь, если в суд пойдут. А лучше подстели соломку.
– Как?
– Дадим заявление, что не просто приносим соболезнования, но и приняли меры…
– Какие меры?
– Там что написано: деканат и немка. Сыграем на опережение.
– У нас такая немка не работает, мы ее на прошлой неделе уволили? Сделаем так – поставим черную метку, Миш. Ей больше не преподавать.
– Так пусть сама уходит. Не справилась со стрессом, написала в сердцах заявление, а мы проявили понимание и не стали требовать отрабатывать семестр.
– А если не напишет?
– А если не напишет, то у нас по договору шестидневка с шестичасовым рабочим днем. Не явилась на работу, когда нет пар? Отсутствие более трех часов – пожалуйста, нарушение трудового договора.
– Миш, это уже софистика.
– Это закон, хоть и dura[43]43
«Dura lex sed lex» – «Закон суров, но это закон». (лат.)
[Закрыть]. А тебе суровости, Василий Евгеньич, не хватает, устал за столько лет-то, на пенсию захотел…
– Так, значит, Михал Иваныч?
– А ты не обижайся. Думаешь, мне твоя пенсия нужна? Сначала тебя, потом меня, сам знаю. Так что от твоего гуманизма никому проку не будет. Защитишь себя – защитишь и меня. Защитишь меня – защитишь Академию.
Цицерон говорил: всё, что справедливо, полезно.
Цицерон говорил: всё, что в нравственном отношении прекрасно, справедливо.
Цицерон говорил: всё нравственно-прекрасное полезно.
Цицерон в грязной оборванной одежде бросался в ноги к Помпею, лишь бы избежать изгнания из Рима.
Даже Цицерон стал белым карликом – так с чего вдруг упираться Васе?
Или Вася хочет, как Сенека, испить цикуты, и уйти если не в расцвете, то хотя бы не на закате?
В начале был Логос – но что же будет в конце?
Когда меня призовет к себе Бог – если он в ожидании гибели еще не запрятался от своего сверхсоздания на самоизоляцию, понадеявшись пересидеть пару миллионов лет и выйти на волю, когда отбушует уже новая инфекция Homo Sapiens, – то спросит:
Кто был твоим первым?
Девочка, семнадцатилетняя девочка с первого курса.
Кто стал твоим последним?
Мальчик, девятнадцатилетний мальчик со второго курса.
А сколько их было в промежутке?
Я не считал, Господи.
Так почему же не считал ты, а отвечать ей?
И сказал мне ректор: уволь ее и спаси Академию, чтоб не свершился суд.
А как же мой суд?
Как поступит человек в пустыне с беззащитным путником, если у того найдется золото?
Как homo или как lupus?[44]44
«Homo homini lupus est» – «Человек человеку волк». (лат.)
[Закрыть]
– Анжела, Олевскую отыщите мне. Срочно.
Снова чихнул.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?