Текст книги "Пуля для певца"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pulya-dlya-pevca-233344.jpg)
Автор книги: Б. Седов
Жанр: Современные детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Мысли у Романа были самые что ни на есть мрачные.
Стоило ему обрести какую-никакую надежду после того, как Лысый пообещал посодействовать ему в судьбе Арбуза, как все рухнуло. Смерть Лысого была последней каплей, и Роман пал духом.
Все.
Арбуз теперь пропадет ни за что, а сам Роман…
Что будет с ним, одному богу известно, но, наверное, мало не покажется.
Вряд ли те люди, которые организовали ему арест и пресс-хату, отступятся от своих намерений. Если это «Воля народа», а кроме нее, некому, то Роману крышка. Эти ребята просто так с него не слезут. Слишком много крови попортил им Роман. А если посчитать деньги, которые из-за него потеряла эта подпольная организация, то Роман в их глазах заслуживает четвертования, повешения, посажения на кол и гильотины. А до этого – весь остальной средневековый наборчик – иголки под ногти, пытка огнем, сдирание кожи со спины и прочие радости.
Роман представил, как мрачные чиновники говорят между собой: ну, раз с пресс-хатой ничего не вышло, придется его отпустить. От такой глупости Роману стало смешно, и он истерически захихикал.
– Ты чо? – испуганно спросил один из братков.
– Да так, – Роман усилием воли подавил дурацкий смех, – это у меня просто слегка крыша поехала. Если начну по стенкам прыгать, вяжите меня крепко, только вертухаев не вызывайте.
– А чо, с тобой такое бывает? – обеспокоенно поинтересовался браток.
– Пока не было, – ответил Роман, – но тут, понимаешь, такое дело… Получается, что Лысый мог мне помочь, а теперь – сам видишь. Лысый на небесах, а я в «Крестах». И никто не узнает, где могилка моя. А кроме того, пропадет один хороший человек.
– Ну, тут уж как выйдет, – философски произнес браток, – а ты все-таки это, поспокойнее, не бесись.
– Ладно, попробую, – ответил Роман и закрыл глаза.
И тут же, к своему удивлению, почувствовал, что засыпает.
***
Разбудил Романа ставший уже знакомым лязг ключа в двери.
Открыв глаза, он потянулся и, повернувшись на бок, увидел в дверях все того же Тарасыча и двух стоявших за его спиной молодых вертухаев.
– Пошли, певец. С вещами, – сказал Тарасыч.
– А у меня и вещей-то нет, – ответил Роман, поднимаясь с койки.
– Тогда без вещей, – сказал Тарасыч.
Потянувшись, Роман встряхнулся и спросил:
– Ну и куда на этот раз?
– Увидишь, – усмехнулся Тарасыч. – Попрощайся с братками.
– А что, уже расстрельная команда прибыла? – поинтересовался Роман, закурив сигарету из чьей-то пачки, лежавшей на столе. – Последний парад наступает?
– Парад ему… – проворчал Тарасыч. – Кончай болтать, пошли.
Вертухаи за его спиной нетерпеливо переступили с ноги на ногу, и Роман, вздохнув, сказал:
– Покедова, братки! Если не вернусь, считайте меня…
– Хорош языком чесать, – сказал Тарасыч и потянул Романа за рукав.
Выйдя в коридор, Роман заложил руки за спину и зашагал в указанном направлении. Через несколько минут, пройдя через множество решетчатых дверей в сопровождении трех вертухаев, которые подсказывали, куда свернуть, он оказался во дворе, затем в проходной и наконец, к своему великому удивлению, на Арсенальной набережной.
Ярко светило солнце, по Неве проплывал белый пароходик, с которого доносилась праздничная музыка, а напротив «Крестов», опершись локтем на гранитный парапет, в позе скучающего щеголя стоял толстый и наглый Лев Самуилович Шапиро.
Лёва Шапиро, вечный директор Романа Меньшикова.
Переход от вонючей и темной камеры к ясному солнечному дню был настолько неожиданным, что Роман перестал понимать, что происходит.
Только что, то есть два дня назад, его приволокли в «Кресты» и без всяких объяснений и бюрократических проволочек засадили в камеру. Просто с улицы – и сразу в камеру. Потом прессхата, далее – неожиданная смерть Лысого, и раз!
Пинком под зад – и на улицу.
Его просто выставили из «Крестов», как напившегося алкаша из пивбара.
Бред какой-то…
– Ну и что? – донесся с противоположной стороны дороги голос Шапиро. – И долго ты будешь там стоять? Может быть, хочешь попроситься обратно?
Роман взглянул на Шапиро и, посмотрев, как положено, – сначала налево, а потом направо, – перешел дорогу.
– Здорово, зэк! – радостно провозгласил Шапиро, протягивая Роману пухлую ладонь.
– Здорово, кровопийца, – ответил Роман, пожимая руку Шапиро и чувствуя, как окружающее снова приобретает свойства натуральной реальности.
– Что-то вид у тебя не очень-то жизнерадостный, – без особого огорчения заметил Шапиро. – Поехали-ка перекусим.
– Вообще-то для начала я бы помылся, – сказал Роман.
– Ну так мы к тебе и поедем, там и помоешься, и похаваешь, – Шапиро взял Романа под руку и повел его к стоявшему в сторонке серебристому джипу с затененными стеклами.
– Это чья машина? – поинтересовался Роман.
– Моя, – гордо ответил Шапиро. – Куплена на честно заработанные тобой деньги.
– Ах ты сволочь! – возмутился Роман, залезая в джип. – Я, значит, на нарах парюсь, а ты себе джипы покупаешь?
– Я, в отличие от тебя, не могу позволить себе шататься по всяким сомнительным местам вроде этих «Крестов». Мне делами заниматься надо.
– Ну, негодяй! – Роман усмехнулся. – Какой же ты негодяй!
– А если я негодяй, – ответил Шапиро, усаживаясь за руль, – то что же ты меня не выгонишь? Взял бы себе директором какого-нибудь Сидорова…
– Нет уж, – сдался Роман, – мне другого не нужно.
– Вот! – Шапиро поднял толстый указательный палец. – Вот она, истина! А раз не нужно, то и не чирикай.
Шапиро осторожно отъехал от поребрика и резко дал газу.
– Эй, ты поаккуратнее! – запротестовал Роман. – Ты что, хочешь меня угробить?
– Ни в коем случае, – ответил Шапиро, ловко объезжая зазевавшийся «Мерседес», – ты мне пока что живой нужен. Разве что потом, когда перестанешь писать песни…
***
Оказавшись дома, Роман первым делом пошел в душ, а Шапиро направился к холодильнику и, открыв его, достал бутылку пива.
– Отвали! – сказал он вертевшемуся у ног Шнырю, – тебя я сегодня уже кормил.
В это время раздался звонок в дверь, и Шапиро в сопровождении Шныря отправился открывать. Посмотрев в глазок, он усмехнулся и отпер дверь.
На лестничной площадке стояли Лиза и Боровик.
– Заходите, гости дорогие, – нараспев произнес Шапиро и оступил в сторону, – хозяин изволит принимать душ, а я тут один как перст…
– Как перст в носу, – добавила Лиза, проходя в квартиру.
– Или как перст еще в одном месте, – сказал Боровик, входя следом за ней.
Пожав руку Шапиро, Боровик прошел в комнату, а Лиза, подойдя к двери в ванную, приложила губы к щели и сказала:
– Ромка, я пришла!
– Ага! – донеслось из ванной. – Сейчас я смою с себя тюремную нечисть и выйду.
– Можешь не торопиться, – ответила Лиза, – я тут пока кухонными делами займусь.
Шапиро широко улыбнулся и сказал:
– Зрелище, радующее душу, – женщина на кухне.
Лиза угрожающе посмотрела на него и ответила:
– Зрелище, радующее женщину, – Шапиро на полу с головой, разбитой чугунной сковородкой.
– А у него нет чугунной сковородки, – радостно воскликнул Шапиро, – у него они все тефлоновые, а тефлоновой сковородкой можно разве что Шныря прибить.
Шнырь, услышав свое имя, открыл рот и громко мяукнул.
– Отвали, – повторил Шапиро, – ты сегодня и так уже две банки «Вискаса» сожрал.
***
– Я ровным счетом ничего не понимаю, – сказал Роман, накладывая на тарелку жареную рыбу. – Позавчера меня схватили на улице и без разговоров посадили в камеру. Заметьте, при этом я не увидел ни одной бумажки. Вообще ни одной. Я не разбираюсь в этом, но должен же быть какой-то ордер на арест, какой-то протокол задержания, потом в «Крестах» – сдал, принял, опись, протокол… А тут – прямо как в средние века: хвать – и в темницу! А потом – пошел вон. Черт знает что!
– Ну, кое в чем ты прав, – ответил Шапиро. – Во-первых, ты действительно ничего не понимаешь и ни в чем не разбираешься. И насчет средних веков – справедливое замечание.
Он зацепил из вазочки полную ложку хрена и ляпнул его на свою тарелку.
– Несколько лет назад, в одной статье, написанной, очевидно, умным человеком, кстати, его фамилия – Дымшиц…
– Ну понятно, – ядовито усмехнулся Роман, – если Дымшиц, то несомненно умный.
– Твои антисемитские наклонности мне давно известны, – парировал Шапиро, – и поэтому я не обращаю внимания на эти жалкие беззубые выпады. Между прочим, как ты думаешь, может ли быть умным человек с фамилией Забодайкорыто? Или, например, Козодралов?
– Таких фамилий нет, – сказала Лиза, – это только в фельетонах бывает.
– А вот и неправда ваша, – ответил Шапиро, – специально принесу умную книгу, в которой проводится анализ фамилий и соответствие их умственным способностям людей.
– Ага, – хмыкнул Роман, – а написал ее не иначе как какой-нибудь Гольдштейн.
– Ничего подобного, – Шапиро поджал губы, – ее написал Лурье.
Все засмеялись, а Шапиро надулся и сказал:
– Не буду ничего рассказывать. Ну куда я попал? Кругом одни гои, и каждый хочет уязвить бедного еврея…
– Ладно, бедный ты наш, кончай прибедняться! – Роман положил себе еще рыбы. – Мы внимательно тебя слушаем. Так что там этот Лившиц?
– Не Лившиц, а Дымшиц, – Шапиро вздохнул. – Да-а-а… Так вот. Сама статья – ничего особенного, обычный анализ происходящего, сейчас такие анализы делают все, кому не лень. Но одна фраза! Совершенно гениальная фраза. Он сказал: взяточничество и протекционизм в России сегодня находятся на феодальном уровне. На феодальном, понимаешь?
– Ну, понимаю, – кивнул Роман.
– Ни хрена ты не понимаешь, – Шапиро махнул рукой, в которой была зажата вилка, и Боровик инстинктивно отстранился. – Ведь этот Дымшиц сказал только про взяточничество и протекционизм, но из этого логически вытекают все прочие феодальные штучки. Например, то же телефонное право. Вот ты удивляешься, как это тебя без соблюдения всяких формальностей упекли в «Кресты», а потом так же элементарно выставили за дверь. Удивляешься?
– Удивляюсь, – согласился Роман.
– Вот. А ведь это так просто! Иван Иваныч позвонил Петру Петровичу и попросил его об услуге. Тот, в свою очередь, передал эту просьбу кому следует, потом дальше, еще дальше – и готово дело: Роман Меньшиков сидит в камере. Все повязано, подмазано, заметано и покрыто. И никаких бумаг. На бумаге существует только закон. А про закон в нашей стране ты можешь забыть. И выпустили тебя точно так же – без всякого там закона. По телефонному звонку. И не было в «Крестах» никакого Меньшикова! Это всем просто приснилось. Понял?
– Ну, понял, – Роман вздохнул. – А откуда же пошли те звонки, по которым меня выпустили?
– Вот! – Шапиро воздел палец, похожий на большого опарыша. – Вот где собака порылась!
– Ну и где же она порылась? – спросила Лиза, которая с интересом слушала разглагольствования Шапиро, не забывая, впрочем, про жареную рыбу.
– Только ради вас, юная фройляйн, – умильно прожурчал Шапиро, повернувшись к ней, – только из восхищения вашей молодостью и красотой я расскажу историю освобождения ничтожного паяца из мрачной темницы. Сам он в силу своей ограниченности и самоуверенности просто не в состоянии оценить преданность и верность своего директора, который, не щадя своего кошелька и самой жизни, вступился за жалкого исполнителя блатных куплетов, попавшего в переплет.
– Красиво излагаешь, собака! – Роман восхищенно покрутил головой. – Только держи свои толстые руки подальше от молодой и красивой юной фройляйн.
– Больно надо! – ответил Шапиро, посмотрев на свои руки. – Между прочим, руки у меня вовсе не толстые. Они – большие.
– «А для чего тебе такие большие руки? – спросила Дюймовочка», – вставил реплику Боровик.
– Какая Дюймовочка?! – Шапиро схватился за голову. – Боже ж мой, куда я попал!
Лиза звонко захохотала, а Роман, укоризненно посмотрев на Боровика, сказал:
– Саня, я понимаю, в уставе спецслужб этого нет, но там была не Дюймовочка, а Красная Шапочка.
– Какая разница, – Боровик небрежно отмахнулся, – мне все одно – что Дюймовочка, что Красная Шапочка или, например, Марья Царевна. Сказки!
– Сказка – ложь, да в ней намек, – назидательно произнес Шапиро. – Но я не понял, вы будете меня слушать или нет?
– Будем, – заверил его Роман и налил себе пива. – Давай грузи!
– Грузи… – проворчал Шапиро. – Что за выражения! Ну да ладно. Я не буду расписывать в красках, с какими трудностями мне пришлось столкнуться, скажу только, что они были. Между прочим, у Шапиро тоже имеются связи, только он не треплется о них на каждом углу… В общем, имея представление о твоих делах, старый Шапиро сразу смекнул, откуда ветер дует, и предпринял соответствующие действия. Результатом этих действий стало то, что один из сидящих в «Крестах» уголовников немедленно взял на себя участие в организации побега известного нам Чернова, а несколько чиновников из тех же «Крестов» так же немедленно оформили его признание и перевели все стрелки, в результате чего Роман Меньшиков оказался никому не нужен. Но не все так просто. В цепочке, ведущей к заказчику, а именно, к «Воле народа», нужно было найти звено, которое взяло бы на себя ответственность за неисполнение заказа. И такое звено нашлось – ни много ни мало сам начальник «Крестов». Естественно, каждому из тех, кто организовал твое освобождение, пришлось заплатить…
– И сколько ты раздал?
– Сто сорок тысяч долларов, – радостно ответил Шапиро.
– Ладно, вычти из моих гонораров, – покладисто произнес Роман.
– Так ведь уже вычел! – еще более радостно воскликнул Шапиро.
– Вот свинья! – засмеялся Роман. – Он уже вычел!
– А ты как думал? – удивился Шапиро. – Я же не мог позволить себе сделать тебя своим должником.
– Скажи лучше, что не мог позволить себе потратить собственные деньги на своего же кормильца и поильца.
– А хоть бы и так, – высокомерно произнес Шапиро. – Может быть, ты хочешь, чтобы они вернули деньги и забрали тебя обратно?
– Ладно, ладно, – засмеялся Роман, – будь потвоему. Я даже готов по достоинству оценить твою заботу обо мне и всенародно принести тебе благодарность.
– Ну давай, приноси.
Шапиро приосанился и посмотрел на Романа сверху вниз.
Роман усмехнулся, налил себе рюмку водки и встал.
– Уважаемый Лев Самуилович! – торжественно произнес он. – От имени себя лично, а также от имени присутствующих здесь моей любимой женщины и моего лучшего друга сердечно благодарю вас за спасение меня из грязных и кровожадных рук неизвестных злодеев.
Он подумал и добавил:
– Азохен вэй!
– При чем здесь азохен вэй? – удивился Шапиро. – Впрочем, не важно. Благодарность принимаю. Кто бы мне водки налил?
– А сам что – уже не можешь? Твои большие руки устали двигаться?
– Вообще-то могу, – Шапиро пожал плечами и взялся за бутылку.
Налив себе, Лизе и Боровику, Шапиро встал и сказал:
– Аллаверды! Я с трудом сдерживаю скупую мужскую слезу, слушая твои проникновенные слова. Поэтому – будь здоров, скотина!
– И тебе того же, животное! – ответил Роман.
Чокнувшись, все выпили, и Роман снова сел в кресло.
Шапиро задумчиво повертел рюмку в пальцах, будто желая добавить что-то к сказанному, но тоже опустился на свое место.
– Ну, что же, – Роман взял сигарету и закурил, – к вышесказанному добавлю только, что в «Крестах» я успел побывать в пресс-хате, и, как видите, без ущерба для себя, а также стать свидетелем безвременной кончины немолодого зэка по кликухе Лысый. Вот такие новости.
– Лысый? – Боровик прищурился. – Погодика… У него еще на правой руке наколка необычная – теорема Пифагора. Верно?
– Верно, – кивнул Роман. – А что такое? Ты его знаешь?
– Да так, ничего особенного, – отмахнулся Боровик. – Давай дальше.
– Дальше? – Роман нахмурился. – А дальше, господа хорошие, пора возвращаться к нашим баранам. А именно – к лучшим друзьям. Арбузто так у воров под стражей и сидит!
– Наконец-то! – усмехнулся Боровик. – А я думал, вспомнишь ты о нем или нет.
– Ну и дурак, что думал такое, – отрезал Роман. – Вот уж не ожидал от тебя!
– Ладно, – Боровик примирительно поднял ладони. – Ну так что, есть у тебя мысли по этому поводу?
– Мысли есть, как не быть… – Роман задумчиво посмотрел в окно. – Сходняк, стало быть, послезавтра. Значит, у нас имеется еще полтора дня…
Глава 2
РАЗ ПОШЛИ НА ДЕЛО…
Любому человеку, которому довелось прожить часть своей жизни в старое советское время, знакомы слова «Внеочередной съезд Коммунистической Партии Советского Союза». Население страны своевременно оповещалось об этих съездах, и о чем бы ни говорилось с высокой кремлевской трибуны, заканчивались все эти речи всегда одинаково – единодушным одобрением принятых решений и дружным пением гимна Союза Советских Социалистических Республик.
В отличие от помпезных коммунистических собраний, съезд, который происходил в Санкт-Петербурге этим жарким летом, не афишировался и гимнов петь не предполагалось. Да и не было у российского криминалитета, собравшегося в особняке на канале Грибоедова, никакого гимна.
Разве что «Мурка»…
Но собравшиеся понимали, что если бы уголовные авторитеты, чьи лица были изборождены морщинами и шрамами, а тела и конечности изукрашены затейливой татуировкой, вдруг встали и дружно запели «Раз пошли на дело я и Рабинович…», это превратило бы серьезное собрание в фарс. Поэтому «Мурку» не пели, флагов не вывешивали, да и не было никаких флагов… И трибуны, сработанной из ценных пород дерева, с гербом на фасаде, тоже не имелось.
Однако сходняк, посвященный решению насущных проблем, среди которых одной из первых было сомнительное поведение вора в законе Арбуза, проходил на самом высоком уровне.
Движение на набережной канала Грибоедова, где находился старинный особняк, принадлежавший Фонду памятников культуры, было перекрыто от моста до моста. Поперек дороги стояли милицейские машины, рядом с которыми лениво прогуливались сотрудники правоохранительных органов, а чуть поодаль, ближе к особняку, их дублировали массивные черные джипы с мрачными тонированными стеклами, и в этих джипах сидели те, кого вышеупомянутые сотрудники вроде бы должны были хватать, вязать и вообще стирать с лица земли, но почему-то они этого не делали. Мало того, совершая сложные неторопливые эволюции между машинами, представители сторон обменивались дружелюбными репликами, давали друг другу прикуривать и демонстрировали терпимость, миролюбие и взаимопонимание.
В бальном зале особняка, принадлежавшего прежде богатому и влиятельному графу, все было почти как сто пятьдесят лет назад. Стараниями реставраторов, художников и краснодеревщиков бальный зал выглядел так, будто особняк был построен месяц назад. Богатая лепка потолка производила впечатление только что законченной работы, инкрустированный паркет сверкал свежим лаком, позолота и роспись были яркими и свежими.
В середине зала располагался огромный круглый стол, покрытый темно-зеленой бархатной скатертью с вырезом по центру, и этот вырез точно соответствовал основанию укрепленного на столе двухметрового бронзового канделябра, в котором горели ровно девяносто девять свечей. Говорят, что давно истлевший в могиле владелец особняка заказал этот канделябр в расчете на то, что ему удастся прожить столько лет, сколько было в канделябре свечей, однако его надежды не оправдались, и пятьдесят две свечи оказались лишними.
Вокруг стола стояли резные кресла с мягкими бархатными подушками в цвет скатерти, и в этих креслах восседали те, кто больше привык к жестким нарам и прочей неудобной мебели вроде скамьи подсудимых.
На этот внеочередной сходняк прибыл весь цвет российского криминала – Сеня Мировой из Москвы, Вольдемар Кулак из Кемерова, Сашок Паленый из Вятки, волгоградский вор в законе Виктор Касторов по прозвищу Бритва… Много было важных и влиятельных людей в этом зале, а Санкт-Петербург представляли трое, одним из которых был Яков Михайлович Тягайло, он же Тягач.
Авторитеты собрались толковать о серьезных делах, поэтому стол был почти пуст, если не считать множества бутылок с минеральной водой, хрустальных стаканов, массивных антикварных пепельниц и нескольких бутылок дорогой водки специально для тех, кому могло стать нехорошо или попросту невтерпеж. После съезда присутствующие планировали переместиться во дворец спорта «Юбилейный», где уже были накрыты столы, и полсотни расторопных официантов из лучших ресторанов города готовили банкет, который дожен был состояться независимо от того, как решатся наболевшие вопросы, а также судьба Арбуза.
Тягач на правах хозяина лично рассадил дорогих гостей, стараясь не обидеть никого, но его беспокойство оказалось напрасным, потому что стол был круглым, как при дворе короля Артура, да и боярские времена, когда кто-то мог сидеть выше или ниже другого, давно прошли.
Сначала разговор зашел о бензоколонках, на которых группировка Миши Утюга вознамерилась разместить сеть игральных автоматов, чтобы сделать посещение заправки для водителей более приятным, а для владельцев автоматов – более прибыльным. Но в городской управе заартачились, и дело было даже не в деньгах. Отцы и матери города, поверив опрометчивым телевизионным заявлениям президента, возомнили, что времена воровского правления подошли к концу, и решили повернуться к криминалу задом. Это было недопустимо, и собрание постановило в кратчайший срок урезонить оборзевших чиновников, вплоть до физического устранения наиболее активных сторонников законного образа ведения дел.
Потом с кратким докладом выступил Беня Пузырь, который с целью эксперимента открыл в разных местах города восемь питейных заведений нового толка. На самом деле ничего нового в этих забегаловках не было, но для немолодых любителей советской старины посещение рюмочных, а Беня открыл именно классические советские рюмочные, было истинным наслаждением. В этих рюмочных негромко звучала эстрадная музыка шестидесятых годов, подавалась исключительно водка в граненых стопках плохого стекла, а на витрине имелся небольшой, но проверенный десятилетиями ассортимент – бутерброды с килькой и яйцом, сало на куске черного хлеба и мятые маринованные помидоры на блюдце.
За столами можно было только стоять, что обеспечивало высокую проходимость рюмочных, на кафельных стенах висели антикварные советские плакаты, призывающие к бдительности и ударному труду, и единственной данью нынешним прогрессивным временам были чистота, наличие туалета и охранник у дверей на случай, если кто-то из посетителей переберет и поведет себя некультурно. Эксперимент увенчался абсолютным успехом, и Беня намеревался открыть в городе двести, а то и триста подобных заведений. На это требовались большие деньги, и общество с дорогой душой поддержало инициативу, решив выделить из городского общака столько, сколько понадобится.
Далее были рассмотрены такие насущные вопросы, как падение выручки от пасущихся на крупных перекрестках инвалидов, разгромная статья о коррупции в «Ведомостях», в которой автор позволил себе назвать некоторые имена, не подлежавшие разглашению, перестрелка на Южном шоссе, унесшая жизни восьми членов двух противоборствующих группировок, недопустимое повышение ментовских аппетитов, приводящее к убыткам и испорченному настроению, и многое, многое другое.
Примерно через полтора часа был сделан небольшой перерыв, после которого планировалось начать обсуждение очень важного вопроса, касающегося внутренних дел криминального сообщества, а именно непозволительных поступков вора в законе Михаила Арбузова, имевшего вполне понятную кликуху Арбуз.
Прогулявшись по графскому особняку и подивившись богатству прежнего владельца, а также по заслугам оценив заботу заинтересованных лиц о памятниках старины, заседатели вернулись в бальный зал и расселись по своим местам.
Арбуз уже был там и сидел на отведенном ему месте, которое находилось как раз напротив Тягача, бывшего на этом собрании председателем. Какими бы серьезными ни были адресованные ему претензии, Арбуз был вором в законе и уважаемым человеком, поэтому никаких ущемлений его достоинства не допускалось, и он занимал одно из равных мест за столом.
Тягач постучал карандашом по стакану с минералкой, откашлялся и сказал:
– А теперь поговорим о делах скорбных.
Гул негромких разговоров стих.
Тягач посмотрел на Арбуза и ровным голосом, стараясь не выдавать никаких эмоций, произнес:
– Уважаемый Михаил Александрович! Давно зная тебя, скажу честно, что я не испытываю удовольствия, поднимая на нашем собрании такой щекотливый вопрос. Но общество обеспокоено тем, что ты гасишь людей как тебе угодно, причем не простых братков, которых, как мы все знаем, никто не считает, а людей уважаемых, авторитетов. Может, объяснишь, что случилось? А то люди волнуются, кто знает, кого ты завалишь завтра, – может быть, это будет кто-то из присутствующих.
Произнеся столь длинную дипломатичную фразу, Тягач достал платок и вытер лоб. Обычно он изъяснялся гораздо проще, а главное – короче.
Арбуз кивнул и, оглядев выжидательно смотревших на него авторитетов, ответил:
– Вопрос понятен. Но сначала, как в любой дискуссии, нужно договориться о терминах. Вот ты, уважаемый Яков Михайлович, сказал: общество. А что такое общество? Позволь мне немного порассуждать об этом. Я недолго.
Он глотнул минералки и, поставив стакан на стол, сказал:
– Предположим, в газете написано: Грузия испортила отношения с Украиной. Вроде бы все понятно, все привыкли к таким формулировкам, но в этом есть большая ошибка, которая частенько даже приводит к войнам. Ведь это не пять миллионов грузин вдруг возненавидели сколько там… Ну, скажем, сорок миллионов хохлов. Отнюдь! Просто некие господа Голопупенко, Пердодрищенко и Халявый не поделили что-то с господами Жопидзе, Брюхашвили и Добегулия. И все! А украинский народ, прочитав статейку в газете или послушав телевизионного комментатора, озлобляется на грузин, и наоборот, грузины начинают точить кинжалы на хохлов. Хотя можно решить этот вопрос элементарно – загасить этих шестерых гадов, и все дела. Я вообще не желаю обсуждать такие фальшивые понятия, как общество или государство. Ведь ни обществу, ни государству в рыло не дашь и к ответу не призовешь. Все это химеры, и хитрожопые люди – именно конкретные люди – ловко прикрывают свои личные интересы этими химерами. Вот и у нас то же самое получается. Ты, Яков Михайлович, сказал: общество обеспокоено. Отчасти я согласен с этим. Действительно, если кто-то начинает размахивать стволом, это может нервировать. Но я хотел бы знать, кто именно на меня катит. И по какому конкретному поводу.
– Один уже сказал об этом прямо, так ты его там же на месте и завалил. Помнишь, как покойный Башка рассказал нам в ангаре, как твой друг Роман Меньшиков грохнул Корявого? И, между прочим, из твоего же пистолета грохнул. А ты Башке за это башку продырявил. Это, брат Михаил, не шуточки. Потом Чукча в Волгограде… В общем, считай, что это я тебя спрашиваю от имени общества. Такое уж обязательство на меня выпало. И никаких обид, ничего личного, как американцы говорят.
– Между прочим, – Арбуз прищурился на Тягача, – ты сам только что сказал, что простых братков, то есть шестерок, никто не считает.
– Но ведь не только в Башке дело, – вмешался Сашок Паленый из Вятки. – Тут некоторые считают, что ты убрал Корявого руками Меньшикова. То есть не сам Меньшиков по своей воле грохнул его, а именно ты организовал это, чтобы с тебя спроса не было. И Чукча в Волгограде – кроме тебя, вроде некому. А ведь они оба – авторитеты. Этак, если каждый сам будет убирать кого угодно, то и общества не останется.
– Понимаю, – кивнул Арбуз, – вполне понимаю. И готов ответить по каждому из двух пунктов претензии. Во-первых…
В это время высокая и тяжелая резная дверь открылась, и на пороге показался один из бригадиров, отвечавший за безопасность и порядок на криминальном съезде. Арбуз замолчал, недовольно глядя на стража порядка, а тот с извиняющимся видом подошел к Тягачу и что-то прошептал ему на ухо.
Тягач сделал удивленное лицо и, кивком отпустив бригадира, повернулся к Арбузу. Внимательно посмотрев на него, он крякнул и сказал:
– Есть интересные новости. И, может быть, что-то разъяснится лучше, чем мы тут толкуем… Там Меньшиков пришел.
По залу, отдаваясь в далеких углах, пробежал ропот.
Арбуз тоже удивился и спросил:
– А ты, Михалыч, ничего не путаешь?
– Нет, Александрыч, не путаю. Сейчас его проведут сюда.
– Ну что же… – Арбуз пожал плечами. – Может, оно и к лучшему.
***
Подъехав на канал Грибоедова, Роман оставил машину около ментовской заставы и неторопливой походочкой направился к особняку, в котором час назад начался сходняк. По набережной напротив особняка лениво фланировали крупногабаритные братки, одетые в черные похоронные костюмы, и редкие пешеходы, скромно глядя в асфальт, старались поскорее пройти мимо них.
Роман же, нескромно засунув руки в карманы фланелевых брюк, подошел к подъезду и, сняв черные очки, обратился к стоявшему на ступенях братку, в ухе которого торчала пластмассовая клипса с витым проводом, уходившим за воротник пиджака:
– Уважаемый…
Браток воззрился на Романа, потом широко улыбнулся и сказал:
– Какие люди! И без охраны.
Роман ответил ему вежливой улыбкой:
– Ну, не такая уж я персона, не то что те, кто там сейчас заседает.
– Да, там люди уважаемые, – кивнул браток и тут же спохватился. – А ты-то откуда знаешь?
– Ну, если уж менты знают, да и корреспонденты тоже… – Роман повернулся и указал пальцем на долговязого парня, обвешанного фотоаппаратами, который препирался с охраной на дальних подступах к особняку, – то почему бы и мне не знать? Да и дело у меня есть к обществу. Важное дело. Так что ты, уважаемый, позови вашего… ну, начальника охраны, что ли. Мне нужно ему пару слов сказать.
Браток кивнул и, отвернувшись, пробормотал что-то в воротник.
Потом снова обернулся к Роману и спросил:
– Слушай, Роман, а что там за история с твоими похоронами? И в газетах писали… А потом среди братвы слух прошел, что все это фуфло, а ты на самом деле живой.
– Ну так ведь вот он я! – Роман усмехнулся. – Живой и здоровый, так что фуфло это все и есть.
– А у тебя скоро концерт какой-нибудь будет? – стеснительно спросил браток, – а то ребята заскучали что-то… Где, говорят, наш Меньшиков, песен хотим…
– Будет, будет, – успокоил его Роман. – Наверное, в конце месяца, в «Октябрьском».
– Во ништяк! – обрадовался браток. – А контрамарочку можно?
– Нет, – решительно ответил Роман. – Это ведь, понимаешь, бизнес, а по части бизнеса у меня такой зверь, Шапиро называется, у него и муха билет купит. Так что не получится. Но ведь ты же не нищий, правда? Билет-то сможешь купить?
– Смогу, конечно, – кивнул браток, – что ж я, нищий?
– Вот именно, – Роман развел руками и улыбнулся.
В это время массивная, украшенная бронзовыми кренделями дверь открылась и на пороге показался браток постарше рангом, явный бригадир, в ухе которого тоже торчала клипса переговорного устройства.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?