Читать книгу "Рейд. Оазисы книга 6 МЕТЕМПСИХОЗ"

Тут уже Оглы соглашается и поворачивает куда нужно, а Горохов ему и говорит:

– Прибавляй, прибавляй.

Он специально соглашался с тем, что проводник едет на север, до того момента, как начался заряд. Если кто-то и думал пойти по их следу, он так и должен был идти на север после того, как песок заметет их следы.

– Зачем нам на восток? – Оглы ехал теперь туда, куда было нужно, но всё ещё не соглашался с этим. – Утром будем у меня, а там вода хорошая, можно и в Кирс доехать, там большая застава, там люди, там у них доктор есть…

– Езжай, – только повторяет Андрей Николаевич и револьвера не убирает. – Обойдусь пока без доктора.

– Куда? – спрашивает проводник. Он кивает на лобовое стекло.– Погляди, я не вижу куда ехать.

А ветер превратился в бурю, он кидает целые кучи песка на стекло, рвёт тент, даже качает грузовик. Но Горохова сильными зарядами не испугать, он знает, что даже такой сильный ветер закончится через полчаса, так что останавливаться нельзя, он хочет уйти от точки их стоянки подальше и поэтому твёрдо говорит проводнику:

– На второй передаче езжай, не спеша… Просто держись между барханами.

И тот вздыхает, подавляя в себе раздражение; он выдает себя, это видно по тому, как он приглаживает свои чёрные волосы. Злится, но ведет грузовик сквозь бурю, как и сказано, на второй передаче. Он не отваживается перечить, хотя ему, конечно, хочется спорить и дальше. Видно, дневной урок не прошёл даром.

Буря была сильной и долгой, но Горохов был рад; главное, что машина уходила от того места, где их могли найти. Он даже не подгонял проводника, хотя ему казалось, что тот мог ехать и побыстрее. В общем, за то время, что бушевал ветер с песком, они прошли не меньше десяти километров. И когда заряд затих и на небе появились первые звёзды и месяц, Андрей Николаевич говорит Аязу:

– Фары выключай и останавливайся.

– Зачем это? – спрашивает Оглы, но машину останавливает и фары гасит.

– Фильтры выбей и песок из кузова выгреби, там его куча, трата топлива и подвеске лишняя нагрузка, – поясняет бывший оперуполномоченный. – Знаешь, как фильтры вычистить?

– Знаю, – отвечает проводник и вылезает из кабины.

Он открывает капот, а Горохов откидывает голову… Боль отступает, и кожа на лбу и шее уже не так горит, обезболивающее работает, и к нему приходит голод. Андрей Николаевич кладёт револьвер на сидение рядом с собой. Даже это действие приносит ему некоторое удовольствие – рука уже устала держать тяжёлое оружие. Горохов подтягивает к себе рюкзак и находит там двухсотграммовый питательный брикет. Солдатский паёк. Крахмал с небольшим добавлением протеина из саранчи. Он разворачивает его и начинает есть, запивая водой. Крахмал чуть подсолен, легко крошится под зубами, в общем, вполне себе съедобен. Горохов ест быстро, ведь у него всего одна рука, и когда Аяз вернётся в кабину, в этой руке должно быть оружие, а не еда. А проводник тем временем достаёт оба фильтра и выбивает их о бампер машины, в свете габаритов из фильтров вылетают серые тучи пыли. После проводник ставит фильтры на место и закрывает капот. Он собирается лезть в кузов, идёт вдоль машины... Горохов уже доел, и вдруг вспоминает, что в кузове куча оружия… Ему не хочется получить пулю через заднюю стенку кабины… Он открывает дверь.

– Аяз! Стой!

– Чего? – проводник останавливается.

– Иди-ка встань перед фарами, – говорит Андрей Николаевич и включает их.

– Что? Зачем это?

– Прекрати переспрашивать, это меня раздражает, – говорит ему Горохов. – Иди и встань на свет, – и так как проводник не спешит это делать, он добавляет: – Слушай, Оглы, я сейчас закрою дверь и просто уеду. Я смогу уехать и без руки. Или ты хочешь проверить?

Только тогда проводник выходит вперёд и становится в свет фар среди мелькающей в воздухе саранчи.

– Подними рубашку! – кричит ему Горохов. И тот послушно поднимает рубаху. И Андрей Николаевич тут же замечает: – Что у тебя на поясе? Да, это! Нож? Выброси его, – Аяз вытаскивает из ножен небольшой нож, но не спешит выкидывать. И Горохов настаивает: – Выброси! – только после этого проводник выкидывает нож в песок. – Повернись спиной! – кричит Горохов. – Теперь лицом, покажи карманы. Выворачивай их, – Оглы делает, что от него требуют. – Теперь подними штанины, – больше никакого оружия у проводника не нашлось. – Всё, иди сюда, – распоряжается Горохов и закрывает пассажирскую дверь кабины.

Когда Оглы возвращается на водительское место, Андрей Николаевич кладёт револьвер справа от себя и левой рукой проверяет ещё и рукава рубахи Аяза, а потом, взяв оружие в руку, произносит уже удовлетворённо:

– Теперь и тебе, и мне будет спокойнее; всё, поехали.

Аяз молча включает передачу, и машина трогается с места.

– Фары выключи, – сразу напоминает ему Аким. И тот выключает свет. Месяц ещё не поднялся, но разглядеть чёрные махины барханов уже можно без затруднений. Проводник включает вторую передачу и не спеша едет. Горохов отодвигается от Оглы в самый конец дивана, практически облокачивается на дверь, опускает оружие на диван, стволом в сторону водителя. Если что… ему нужно будет просто поднять ствол… Проводник бросает на него взгляд и всё понимает, а потом спрашивает:

– Так куда едем?

– Я же сказал: на восток, – отвечает бывший оперуполномоченный – и тут же задаёт свой вопрос: – Эти черти называли тебя привратником. Что это значит?

– Какие черти? – не понимает Аяз. Он не отрывает взгляда от дороги.

– Те, в здании… Чёрные, длинноголовые… – поясняет Андрей Николаевич. И так как проводник после этого ничего не отвечает, он повторяет: – Что значит «привратник»?

– Не знаю; откуда я знаю, как они там кого называют, – отвечает Оглы.

– Ты не знаешь, а вот они тебя знают, – и опять проводник молчит. И тогда Горохов снова спрашивает: – Ты ведь служишь этим тварям из здания?

И тут вдруг проводник говорит ему:

– Я служу будущему.

«Ах вот оно что? Это звучит как пароль».

– Ты из Обители, что ли? – догадывается бывший оперуполномоченный. Но он думает, что Оглы ему врёт.

– Да, я последователь нашего пророка. Всеблагого, – говорит Аяз.

Вот только кое-что не сходится в этом заявлении с тем, что говорил о нём Шубу-Ухай.

– Странно, ты служишь Обители, а тебя ищут люди из этой самой Обители. Ищут и готовы всю степь перерыть, чтобы тебя найти.

– Кто это меня ищет из Обители? – теперь Аяз даже оторвал взгляд от дороги.

– Иван, – отвечает ему Горохов.

Проводник снова бросает на него взгляд.

Глава 4

– Что? – продолжает Андрей Николаевич. – Ты не знал, что ли, что тебя ищет Иван? – но вопрос этот был скорее для продолжения допроса, уже по взгляду проводника было ясно: он знал, что его ищет какой-то Иван, мало того, Оглы прекрасно знал, кто такой этот Иван. И Аяз наконец произносит:

– Я знал, что он меня ищет.

– Ну тогда мне непонятно… – продолжает бывший уполномоченный. – Иван из Обители, ты тоже служишь в той же организации… Чего это ему тебя искать? Зачем?

А этот урод… снова молчит. Таращится на дорогу и просто крутит баранку. Словно никакого вопроса и не было. Отвратительная тактика. Это начинает раздражать Андрея Николаевича.

«Оглы всё ещё не понимает, с кем имеет дело…».

И тогда Горохов придвигается к водителю чуть ближе, он уже думает ударить этого упрямого, как варан, человека, стволом револьвера по голове… Но ствол калёный, оружие тяжёлое, с углами, оно непременно рассечёт дураку башку, а это кровь в кабине, она перепачкает руль, рычаг передачи, диван… И поэтому Горохов бьёт Аяза под правую руку, но выше печени, бьёт с размаха, довольно сильно…

– Аа-а-а!.. – орёт тот и нажимает на тормоз, потом кряхтит, хватаясь за бок… – Аа-а!.. О-о-о!..

Андрей Николаевич ждёт несколько секунд, даёт ему отдышаться и потом говорит спокойно:

– Я так понял, ты тупой, как саранча, поэтому я хочу, чтобы ты понял: мы не друзья, и ты мне тут нужен постольку-поскольку, я и без тебя смогу вести машину. И я с тобой не шучу; если я задаю тебе вопрос, ты должен отвечать, иначе… – он показывает Аязу револьвер… – Это весьма тяжёлый кусок железа.

– Ты мне ребро сломал, – загнусавил Оглы, он не убирает руку, так и держится за бок. Он сидит и едва заметно раскачивается на своём месте и продолжает кряхтеть с противным выдохом. – Аа-ах… Аа-а-ах…

– Ах, простите, – отвечает Андрей Николаевич, – я был так неловок. Я не хотел вам причинять… неудобств. Я просто привык, что люди на мои вопросы отвечают, а не делают вид, что меня в машине нет. А ты, между прочим, раздражал меня ещё на пути туда.

– А-а, – всё стонет Оглы, но Горохов от него не отстаёт:

– Так ты помнишь мой вопрос? Или тебе напомнить?

– Напомни, – выдыхает проводник и включает передачу.

– Если ты и Иван в одной организации, почему он тебя ищет? Вы ведь все служите будущему, а тут вдруг…

– Иван – человек Отшельника, – нехотя сообщает Оглы.

– А этот Отшельник – он же Пробуждённый? – сразу уточняет Андрей Николаевич.

– Да, его так тоже называют.

– Ну а ты чей человек?

– Мы люди пророка. Всеблагого.

«Того подростка без кожи… Ну а дальше…».

– Мы – это кто? – снова интересуется бывший уполномоченный.

– Я и Церен… – он снова вздыхает… – Ох… И Шубу-Ухай. И ещё другие… Многие…

– А Отшельник… Почему он тебя ищет?

– Отшельник… Он дал нам веру в будущее… – отвечает Аяз и снова морщится и придерживает свой бок, когда машина наехала на очередную кочку.

Горохов не сводит с него взгляда, он помнит, насколько сильные у Оглы руки…

«Если он не притворяется и вправду у него сломаны рёбра… Так это хорошо. Это уменьшает шансы, что он кинется на меня».

И Андрей Николаевич снова спрашивает:

– Значит, Отшельник дал вам надежду на будущее… Ну а что он просит у вас взамен?

– Ему нужна первожизнь, – отвечает Аяз.

– А-а… Всё то же, всем нужен этот реликт, – понимает Горохов и развивает свою догадку: – И что же, ты задолжал этому Отшельнику вещество, и он послал Ивана искать тебя?

– Да, всем нужен, – соглашается проводник. – Но я Отшельнику ничего не должен, я никогда ему ничего не обещал, я никогда не видел его, меня напутствовал и благословлял мой пророк, я его последователь… Он сотворил меня заново…

– Это пророк напутствовал тебя быть тут у бункерных чертей привратником? – уточняет между тем Андрей Николаевич.

– Так надо для будущего, – отвечает Аяз, и в его голосе слышится этакая убеждённость… Непоколебимая убеждённость…

– А Миша говорил, что Иван – это человек Церен. Что это она его к нему присылала, – Горохов пожалел, что тут нет Шубу-Ухая. Он бы хотел… устроить между ними очную ставку, что ли…

– Миша – глупый, ему знать про всё не нужно, – отвечает Аяз. – А Иван умный, он мог сказать Мише, что пришёл от Церен. А сам он был от Отшельника.

– Иван искал тебя, – говорит Горохов.

– Да искал, в том-то и дело… Но если он от Церен, зачем ему искать меня? Церен и так знает, где я, ей Шубу-Ухай мог точно сказать место, да и не нужно ей было это, это она меня сюда направила, – отвечает ему проводник.

– А ты сказал, что пророк.

– Пророк благословил, а всё устроила Церен.

– Она при вашем пророке занимает важное место, – замечает Горохов.

– Пророк – душа, Церен – мозг и руки…

Андрей Николаевич некоторое время молчит, следит то за тем, как Оглы управляет машиной, то за дорогой. У него в голове не укладывается всё, что он только что услышал.

«Люсичка-Церен… Неужели всё это – её задумка? Скорее всего! В общем-то, она на такое способна. Видок у неё был в тот раз, мягко говоря, так себе… Ей, судя по всему, самой для нового перерождения реликт нужен. Вот сколопендра… Сидела, со мной разговаривала, детей каких-то показывала, а сама уже прикидывала, как за меня ей черти из блока выдадут пузырёк вещества! Какая же хладнокровная тварь! Взяла и послала меня на убой… А Шубу-Ухай – он знал обо всём этом? Наверное… А он передо мной «дурочку ломал», грустил, что его не взяли за веществом. Собирался Гуту убивать и к Церен бежать. А ведь это он украл у меня секстант, чтобы я точное место блока не мог установить. Ну да ничего… Я его и так, если надо будет, теперь найду».

Всё это было ему очень неприятно. В который уже раз Люсичка обманывала его. Его, человека, которого обмануть было непросто.

Звёзд на небе всё больше, и месяц поднимается всё выше. В общем, теперь ехать без фар можно было уверенно. Саранча влетала в лобовое стекло всё чаще, а значит, её тут было много, и шелест крыльев скрывал, чуть заглушал работу мотора, в общем…

– Прибавь немного, – говорит Андрей Николаевич, и Аяз послушно прибавляет скорости. И тут же спрашивает:

– Куда мы едем?

Но бывший оперуполномоченный не собирался удовлетворять его любопытство и спросил в свою очередь:

– Так зачем Церен и Шубу-Ухай уговорили меня сюда прийти?

И это был как раз тот вопрос, на который Оглы снова не хотел отвечать.

«Боится, сволочь!».

– Ты лучше не молчи, – настаивает Горохов. – Или ещё сейчас получишь по рёбрам. Ну…

Это самое «ну» было сказано так, что дальше отмалчиваться проводник не решается.

– Пришлые просят новые гены, – наконец отвечает он.

– Новые гены… – повторяет Андрей Николаевич. – Тут, в степи, десятки тысяч людей, могли бы, как делают другие, хватать и сдавать несчастных этим чертям в бункере, но вы-то тащили меня… Уговаривали ещё… Шубу-Ухай бубнил мне про это дни и ночи, пока через Камень шли…

Оглы, прежде чем ответить, вздыхает с болезненным придыханием:

– Аа-ах… – а потом и говорит: – Пришлые простых не берут, не нужны им они… Это обычные храмы скупают всё, там производство, там всякая биомасса нужна. А этот храм особый, он селекцией занимается. Ему нужны сильные только… Чтобы жары не боялись… Чтобы выносливые были… Только таких ищут. Они в том храме новые породы даргов выводят… Им редкие гены нужны… В простых таких генов нет…

– Ты сказал «просят»; значит, ты общаешься с ними?

И снова Аяз боится. Но Горохов не собирается его отпускать и повторяет с угрозой:

– Общаешься?

– Когда Церен присылает человека, я даю им знать…

– А дальше?

– Я везу им человека. Если у меня есть его ДНК, я передаю сразу, а если нет, жду… День…

– И потом получаешь награду? – догадывается Андрей Николаевич.

– Получаю… – нехотя признаётся Оглы.

– Вещество?!

– Вещество.

– Сколько?

– Они дают одну пробирку.

«Одну пробирку!».

И только тут Андрей Николаевич понял, насколько ценная у него коробочка во внутреннем кармане пыльника. Там у него было этих пробирок аж шесть штук.

– Один человек – одна пробирка? – переспрашивает он.

– Они не за каждого давали, – отвечает Аяз.

– Не за каждого? А как вообще всё это происходило?

– Нет, не за каждого, иной раз человек уходил, и всё, можно было прождать хоть день, хоть два… А когда всё их устраивало, от них выходил младший работник и выносил одну пробирку, – рассказывает Аяз.

– То есть они тебя знали.

– Знали. Да…

– Интересно, скольких ты туда приводил? – интересуется Горохов, но тут же закрывает этот вопрос. – Впрочем, это к делу не относится, это уже лирика; ты лучше скажи, как вы всех умудрялись обмануть?

Свою-то историю он, конечно, знал, но хотел бы узнать, как туда заманивали других с хорошими генами.

– Понятия не имею, это меня не касалось… – отвечает Аяз, – я только провожал их туда, открывал ворота и забирал первожизнь у пришлых, а всё остальное устраивала Церен… Уж она то умеет уговаривать. Вот тебя как она уговорила?

Горохову это слышать неприятно, в голосе Оглы ему почудилась насмешка: мол, тебе лучше знать, как она из вас дураков делает.

– М-м… – многозначительно мычит Андрей Николаевич, – а со мной, значит, не вышло у вас с Церен.

– Ты первый, кто выкрутил свечи из мотора, – признается проводник. – Другие – ну, некоторые – начинали бояться, что-то тоже подозревали, хотели назад идти или хотели, чтобы я с ними пошёл… С этими я знал, что делать… Но свечи, – он качает головой, – потом как там тебя найти, как карманы обшарить? Они меня в нижние этажи не пускают, предупреждали уже, а если они предупредят, то лучше им поверить, они никогда не обманывают; если сказали, что отправят в ванну, то отправят… Я за тобой пошёл – считай на риск.

– Да, я понял, ты спас меня… – догадывается Андрей Николаевич.

Аяз только смотрит на него нехорошим взглядом, и тогда бывший оперуполномоченный говорит ему:

– Ты на дорогу смотри… Спаситель.

А саранчи в воздухе всё больше, она всё чаще шлёпает в лобовое стекло, а ещё с неё летят мотыльки-трупоеды, их здесь тоже немало. Они тут большие и красивые... Оглы время от времени дворниками смахивает их вместе с пылью со стекла, и теперь насекомые чёрной массой лежат между стеклом и капотом. Некоторое время они едут молча, но у Андрея Николаевича ещё есть вопросы, и он опять спрашивает:

– Так зачем человек Отшельника тебя искал?

Аяз, опять же не сразу, а после паузы, отвечает ему:

– Наш пророк уже давно… он сам уже стал открывать тайны…

– Что это значит? Объясни…

– Отшельник научил нас многому, но пророки… Они стали сами выбирать пути в постижении истины.

– Что это значит на человеческом? – не понимает Горохов.

– Ну, наш Всеблагой… Он ушёл дальше всех в познании, он больше других произвёл опытов, причём ставил их на себе…

«Ну, это я заметил». Горохов отлично помнил вид «подростка» с прозрачной кожей. И он продолжает свой допрос:

– А причём тут опыты на себе и Иван, который тебя разыскивает?

– Для опытов нужна первожизнь, – отвечает Аяз.

И вот теперь будто бы всё становится на свои места. И бывший оперуполномоченный начинает понимать:

– Так Отшельнику тоже нужно вещество? А этот ваш Всеблагой его зажимает. На себя всё тратит.

– Да, Отшельнику нужна первожизнь, но добывать её могла только Церен… И я.

«Да уж, Люсичка помоталась по степи в поисках вещества; целеустремлённости и храбрости ей точно не занимать».

А проводник и завершает:

– А Церен предана только нашему Всеблагому. Она всю первожизнь отдавала ему.

– Ну а ваш Всеблагой не делился ею с Отшельником.

– Наверное; я про это мало что знаю. Как там всё у них, у Пробуждённого и его пророков, устроено, я не знаю, – отвечает проводник. – Моё дело – добыть пробирку и отдать её курьеру. Я только про это знаю…

«Отдать пробирку… А у меня их шесть… Они искали выдающихся по силе и выносливости людей – а их попробуй ещё найди, – уговаривали их отправиться в бункер, чтобы получить всего одну пробирку… Интересно даже, что все эти Пробуждённые и Всеблагие могут мне обещать за это сокровище?».

– И получается, что Иван, человек Отшельника, искал тебя, чтобы ты добыл для него вещества? – уточняет Горохов.

– Ну а зачем я ему ещё нужен?

«Обитель. Получается, контора немножко… разделилась. Раньше был Пробуждённый, он собрал учеников, они обучились, разошлись от него по степи и стали вербовать последователей благодаря знаниям и технологиям, что дал им учитель, а потом ученики окрепли, обзавелись паствою и обозвали себя пророками, завели себе базы, лаборатории. Стали самостоятельными и даже начали добывать вещество, пошли в научных изысканиях дальше и вдруг поняли, что Пробуждённый им уже и не очень-то нужен. Тем более если тот просил или требовал от них драгоценную первожизнь. Ну а тому она тоже была нужна, и он стал посылать своих людей, чтобы они нашли источник реликта и взяли его под контроль. В общем, обычное дело!».

Глава 5

Усталость и, главное, обезболивающее.

Он стал замечать, что его клонит в сон. Боль была почти купирована веществом. Почти. Но голова от этого препарата стала мутной. Явно притуплялись реакции. И он опять садится в самый конец дивана и почти опирается на дверь спиной. У него больше не было вопросов, и потому их разговор сам собой затих. А с ним улеглись и эмоции, что не давали бывшему оперуполномоченному расслабиться. Стимулятор в синей оболочке обычно действовал на него эффективно около шести часов, а тут два часа езды, и всё: сонливость стала накрывать его. А засыпать рядом с этим упырём, который сейчас вёл машину, было, мягко говоря, опасно! Но таблетки нужно было экономить.

«Потерплю немного, часик, и потом выпью ещё».

И часик ему пришлось и вправду терпеть. Чтобы не начать засыпать. Всё, что он делал, так это поглядывал на звёзды через запылённые стекла кабины. И весь этот час Аяз молчал. Пыхтел, охал, но никаких разговоров сам не заводил. Вцепился в баранку и таращился в стекло, смотрел вперед. Вот он-то засыпать и не думал. Сидел напряжённый.

А через час такой езды после того, как они замолчали, Андрей Николаевич наконец произнёс:

– Теперь бери левее.

– На север? – спрашивает проводник.

– На северо-восток.

– Слушай… – начинает Оглы. – Тут, дальше, уже опасно…

– Что за опасность? – интересуется Андрей Николаевич.

– Как и везде в степи… Дарги, – отвечает ему проводник. – Их тут много. Нам лучше поехать на север, там солдаты, поселения…

– Ты же говорил, что дарги нас не тронут, – напоминает ему бывший оперуполномоченный.

– Те, что у храма… Они и не трогали, а тут уже новые, они свободные, для них правил нет… Они голодные здесь. Саранчи им мало, – поясняет Аяз.

«Эти твари везде голодные».

Но эта новость была на самом деле неприятной. Конечно, они ехали, не включая фар, и в воздухе стоял звон от крыльев насекомых, но машину всё равно на каком-то расстоянии было слышно. Но Андрей Николаевич не меняет решения, для него ещё неизвестно, что опаснее, – случайная встреча в степи с человекообразными дикарями или встреча с людьми. Он даже солдатам не очень-то доверял. А вдруг они знают, какую ценность представляет то, что лежит у него во внутреннем кармане пыльника? И он говорит шоферу:

– Пока держи на северо-восток.

Тот опять вздыхает и замолкает, но Горохову нужно либо принять новую капсулу со стимулятором, либо поговорить, и он решает, что продержится ещё немного на разговоре.

– Ты видел много вещества?

– Видел, но у меня оно долго не задерживалось. Его забирали, – отвечает проводник.

– Кто?

– Люди Церен. Их зовут Салех и Сара. Они обычно ездят как торговцы, скупают паштет и вяленую дрофу. Иногда от Церен приезжает ещё солдат Евгений. Он тут на грузовике работает, развозит всё по блокпостам. Но он наш.

– Из Обители?

– Да. Посвящённый, – Аяз тоже подустал, и теперь сил отмалчиваться у него нет. Он хоть и нехотя, хоть и с задержкой, но отвечает на вопросы. И тут он говорит: – Поесть бы надо.

– Да, надо, – соглашается Горохов; ему тоже нужна пища, у него идёт процесс рубцевания, его организму нужны питательные вещества, чтобы залатать рану на том, что осталось от руки, но он хочет побольше пройти до рассвета. И он отвечает водителю: – Утром поедим, – и продолжает: – Один раз у меня было вещество. Но я не знал ему цены. Не знал, что это, и оно испортилось, так мне потом сказала Церен.

– Ты его держал в темноте… – сразу отвечает Аяз. – Ему нужно давать еду – солнце. Оно может хоть год пролежать на солнце, лишь бы пробирку не заметало песком. Я его на крыше дома держал, там у меня песок не собирается, первожизнь прекрасно выживала, один раз Салех попал в больницу, и Сара была с ним, их не было почти три месяца, я уже не знал, что делать… Уже писал Церен и пророку, чтобы прислали ещё кого-нибудь… Но курьеры всё-таки приехали, и Сара посмотрела её, сказала, что первожизнь жива и в прекрасном состоянии.

«Поэтому коробочка для пробирок открытая. Чтобы пробирки можно было выставлять на солнце».

Они снова замолкают и какое-то время опять едут молча; и тут, как раз когда грузовик взобрался на «хвост» длинного бархана, объезжая его, Горохов замечает вдали огни. Их в ночи над барханами было неплохо видно.

– Что это там? – сразу спрашивает бывший уполномоченный.

– Не знаю, – отвечает Оглы, тоже взглянув в ту сторону. – Может, блокпост какой.

«Слишком много огней для блокпоста».

Горохов думает, что Оглы ему врёт. Живя здесь, на самом отшибе, на краю цивилизации, он не может не знать всех блокпостов и населённых пунктов в округе. Он зажимает револьвер меж колен и подтягивает к себе рюкзак, достаёт оттуда карту, маленький фонарик… И уже через пару минут Андрей Николаевич мог с высокой долей вероятности сказать, что севернее их маршрута находится посёлок…

Сива. Раньше это было хорошее место, много чистой воды прямо под землёй, много кактусов, много акации, а значит, и дрофы, ну и термитников вокруг сотни. Две беды: дарги и шершни. От даргов помогала стена с пулемётами и коптеры-разведчики, а от насекомых – рейды и уничтожение гнёзд. Но это было… лет тридцать тому назад.

«Тогда там и медпункт хороший имелся, на всю округу известный, и воды отличной – хоть обпейся…».

Но сейчас Горохов не хочет встречаться с людьми. Аяз врёт, что не знает этого места… И это неспроста. Так что… Андрей Николаевич только вглядывается в карту и говорит водителю:

– Так и держи пока.

Конечно же, проводнику это не понравилось. Но он ничего не говорит против. Ведёт машину в указанном направлении.

Так они и проехали Сиву.

Тут уже бывшему оперуполномоченному пришлось выпить ещё одну капсулу со стимулятором. И их дорога продолжилась. После ещё одной порции препарата он почувствовал себя бодрым, а вот Оглы, тот уже начинал сдавать, стал терять концентрацию, да и месяц повис у них за спиной, видимость ухудшилась, и водитель пару раз въезжал в барханы, один раз так, что Горохов едва не соскользнул с дивана, и чтобы выбраться, пришлось включать заднюю передачу и сдавать назад.

– Ничего… Не спеши, теперь скорость держи двадцать, – подбадривал своего водителя Горохов.

А к трём часам, прикинув ещё раз количество пройдённых от Сивы километров, он всё-таки решает поменять курс, теперь уже было можно:

– Всё, теперь давай на север.

– Топлива мало, может остановимся – дольём? – предлагает Оглы.

– До рассвета должно хватить, – Горохов не хотел останавливаться, – сейчас самое время для пауков, запустишь ещё в кабину… Так что едем, пока едется.

И до рассвета им и вправду хватило. Только когда в глаза стали бить первые прорывающиеся из-за барханов лучи солнца, Горохов соглашается остановиться. Всё, саранча стала прятаться в чуть остывший за ночь песок, пауки, охотившиеся на неё и на гекконов, тоже должны уже были спрятаться, только мотылёк ещё никак не успокаивался. Его в воздухе было много. И тогда Горохов говорит:

– Вот… Тут ставь, между барханов… Место хорошее…

Они вылезли из кабины, разминая мышцы, потом проводник полез в кузов за шлангом и вставил его в бак и начал переливать топливо, а Андрей Николаевич стоял тут же с неизменным револьвером в руке и внимательно следил за тем, чтобы тот не взял в руки оружие. В кузове было его достаточно. Оглы… Что он там себе думал при этом, Горохов, конечно, не знал, но пока бак не был залит до крышки, Оглы пару раз бросал на бывшего уполномоченного быстрые и нехорошие взгляды. Потом они осмотрели машину, почистили решётку и стекло от насекомых и вернулись в кабину. Всё это Горохов и Оглы проделали почти молча, но тут, за едой, проводник не выдержал и задал вопрос, который, очевидно, мучал его всю ночь:

– А куда мы едем?

И Горохов понял, что это ещё не самый главный из вопросов, что Аяз думает или хочет ему задать. И ожидая продолжения расспросов, он отвечает:

– До Берёзовки. Знаешь, где это?

– Далеко, – отвечает Аяз. – За день не доедем.

– Не доедем, – соглашается Андрей Николаевич, – тем более что поедем вдоль реки, – сам он пока не ел, ждал, когда Оглы возьмётся за руль.

– На реке дорог нет, дарги, – проводник явно не понимал этого маршрута, – зачем ехать по реке? Может, на Кудымкар лучше поехать? Быстрее будет, – он при этом брал из пакета и засовывал себе в рот большие дольки нежнейшей вяленой дрофы, быстро и некрасиво жевал, причмокивая.

Но Андрей Николаевич ничего ему на этот счёт не говорил, старался вообще не обращать на его манеры внимания, и отвечал ему:

– Вдоль реки мне будет спокойнее.

И Оглы продолжил поедать деликатес, пока не опустошил трёхсотграммовую пачку полностью. Потом долго пил воду, а уже после этого, взявшись за баранку, снова спросил, и вот это был главный его вопрос:

– А я как?

– Что «ты как?», – Горохов делает вид, что не понимает его.

– А что со мной будет? – уточняет Аяз.

И тогда Андрей Николаевич говорит ему:

– Довезёшь меня до Берёзовки… и уйдёшь… – Аяз снова бросает на него взгляд; конечно, он ему не верит, и тогда бывший уполномоченный говорит ему: – Ты мне не нужен, доставишь меня и мою машину в Березовку, отпущу – обещаю.

– Ну ладно, а когда поспим хоть чуть-чуть? – интересуется проводник.

– Как до реки доедем, так и отдохнём.

Оглы после этого вздыхает и включает передачу; они тронулись наконец, а Горохов снова зажимает револьвер меж колен и лезет в рюкзак. Теперь его очередь есть.

***

Уже к семи часам утра запахло рекой. Едкий запах, приносимый восточным ветром, проникал в кабину даже через фильтры кондиционера. А ещё, как подтверждение близости реки, появились шершни. Один полумёртвый мотылёк-трупоед, каким-то чудом державшийся на лобовом стекле несмотря ни на что, был безжалостно исколот жалом крупного и яркого насекомого, а потом оторван от стекла и унесён куда-то.

Шершни – верный признак левого берега Камы. И, к сожалению, эти насекомые были не главной опасностью на этом берегу. Горохов увидел цепь следов на пологом бархане возле одной кустовой лужайки, увидел и сразу сказал Аязу:

– Останови.

Вышел их смотреть. Следы были ночные, и что хуже всего, это был «охотничий» след. То есть даргов было двое, и второй шёл чётко по следу первого. Хитрые твари это умеют. Тут и сомневаться не нужно, у этих двух при себе есть винтовка. Одно дело стая с выводком, с самками и детёнышами, и совсем другое – вот такая парочка. Боевая. Дарги пошли на восток, к реке… Как раз туда, куда собрался двигаться Андрей Николаевич, но теперь его направление, естественно, менялось; он вернулся в кабину, закурил и сказал водителю:

– На север держи. И прибавь…

– Угу… – отвечал ему Аяз и, естественно, поехал быстрее, он понимал, что лучше им поторопиться и убраться отсюда.

А шершней становилось всё больше. Чем ближе они подъезжали к реке, тем сильнее, как казалось Горохову, у них менялась расцветка, от ярко-жёлтой к оранжевой. То и дело они прилетали и бились в стекло кабины. А бывший оперуполномоченный, стараясь не думать о нарастающей боли в руке, внимательно глядел на пустыню через запылённые стёкла кабины. Нет ли следов даргов.

А ещё старался определить, к какому месту реки они выйдут. И всё было бы ничего, но через обезболивающее средство его начинала донимать боль в глазах. Может, оттого, что не спал давно. В общем, он старался не обращать на это внимания. Горохов вспоминал карту. И был удовлетворён: ему казалось, что шли они в нужном направлении. Слава Богу, больше следов дикарей он не видел. Следы дроф в изобилии, следы сколопендр, и даже характерный след небольшого варана. Но это всё для них было не опасно. Вот только рука… То, что от неё осталось, не давало ему расслабиться и ехать спокойно. А обезболивающее он пить не хотел. Во-первых, его осталось немного, а во-вторых, оно, как ему казалось, перебивало стимулятор, а ему сейчас ну никак нельзя было терять концентрацию.