Текст книги "Похищение сабинянок (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pohischenie-sabinyanok-sbornik-105145.jpg)
Автор книги: Борис Косенков
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Мих схватил Витька за руку, крепко сдавил ему запястье. Ладонь у него была сухая, горячая.
– Ты знаешь, кто они?.. Ну, эти… Они точно не люди! Скорее всего, роботы… С другой планеты… Выработали свой ресурс и улетают обратно к себе… А может, самоликвидируются…
Вот когда Витек испугался по-настоящему. У него даже левое колено задрожало мелкой дрожью.
– Ты что? Какие роботы! У тебя что, крыша поехала от этой твоей фантастики?
– Это разведчики… Не шпионы, а с другой планеты, – быстро и уверенно заговорил Мих. А браслет – это какой-то прибор… Пошли!
Он потащил Витька обратно на третий этаж.
– Будем ждать!..
Витек засопел. Его трезвый, уравновешенный рассудок не воспринимал сумасбродных идей Миха, выталкивал их, как вода выталкивает пробку или поплавок. Витек ухватился за перила, огляделся.
Замусоренная лестничная клетка. Обшарпанные стены с непременными образчиками настенной классики типа «Леха козел» и «Вася + Лена = любовь». Прямо перед ним – темно-коричневая дверь с круглой нашлепкой английского замка и металлической цифрой «9» с обломанным хвостиком… Другие планеты?.. Роботы-разведчики?.. Ерунда какая-то! Чушь, мираж… Умопомрачение!
Витьку вдруг страстно захотелось на свежий воздух, прочь от всей этой непонятной, пугающей тишины.
– Пошли отсюда! – потянул он Миха за рукав.
Тот отрицательно покрутил головой.
– Ты иди… Позвони в милицию. А я покараулю…
… – И я ушел… Если б я знал!
– Товарищ Шелудько! Успокойтесь!.. Продолжайте…
– Когда мы с милиционерами прибежали, Мих сидел на ступеньке, уткнув голову в колени. Живой. Но – будто каменный. Молчит… И глаза мутные… Вот и все…Остальное вы лучше меня знаете… Бомжа нашли в квартире мертвым. А «профессор»… Товарищ лейтенант, вы нашли «профессора»?
– Нашли, – сухо сообщил следователь. – Перерезанный напополам труп на железнодорожной колее.
Витек приподнялся со стула, сдавленно произнес, заглядывая лейтенанту в глаза:
– А браслет?
– Браслет? – лейтенант покрутил авторучку. – А вы уверены, что он существовал, этот самый браслет?
Витек напрягся всем телом, собираясь что-то сказать, потом вдруг поник, опустил голову. Тяжело перевел дух.
– Не знаю… Ничего не знаю… Был?.. Или не был?..
Потом вдруг встрепенулся.
– Значит, все ясно? Простое убийство? А, товарищ лейтенант?.. «Профессор» кокнул своего сообщника, а сам потом попал под поезд… Да?
– Все может быть.
– Или шпионаж… – глаза у Витька посветлели. – Точно! Они были шпионы! – он тряхнул головой. – Только вот Мих… Он в госпитале… И память, говорят, потерял…
Отпустив солдата, лейтенант некоторое время сидел, уставясь в одну точку. Потом встал, прошелся по кабинету. Наконец взялся за телефон.
– Товарищ полковник! Докладывает лейтенант Орлов. Я тут разбирался с этой историей… Так точно, сплошная путаница… Может, передать нашим коллегам? Да, в контрразведку… Да, основания есть… Ясно… Понятно… Так точно… Есть!
Следователь положил трубку и удовлетворенно потер руки.
Fare-Thee-Well…
«В 17 году Третьей космоэпохи произошло разделение вида homo sapiens на два подвида: „хайтеков“ (в обиходе „теков“) и „натуралов“ („натов“). Обе ветви человечества по происхождению полиэтнические, многорасовые.
Основной целью „теков“, составляющих подавляющее число населения Земли, а также других планет Солнечной системы, является развитие научной мысли и технический прогресс. В связи с ухудшением природных условий и снижением содержания кислорода в воздухе „теки“ переселились в подземные мегаполисы с искусственной атмосферой, а также на Луну, Венеру и Марс. Их общая численность – около 15 миллиардов человек. Основной язык – английский.
„Наты“ видят свою задачу в восстановлении способностей мозга, утерянных человечеством в эпоху неолита, в дальнейшем развитии и совершенствовании организма человека. Они полностью приспособились к пониженному содержанию кислорода, изменению климата и катастрофическим природным явлениям. Их общее число составляет 500–600 тыс. человек, разбросанных по всему Земному шару. Основной язык – русский».
Из учебника истории для 3-его класса общеобразовательной школы. Авторский коллектив под руководством академика Дж. Буша. Научный редактор профессор В. Путин. Издание 5-е, исправленное и дополненное. Издание Академии педагогических наук, 999 999 год Пятнадцатой космоэпохи.
Они стояли и молча смотрели друг на друга.
Огромный космопорт был непривычно тих и пустынен. Лишь один разведывательный катер застыл на стартовом столе, как спринтер, ожидающий сигнала. Тусклое желтое солнце, стоящее в самом зените, изредка выглядывало сквозь прогалы в густых темно-сизых тучах, но его робкие лучи не приносили на землю ни тепла, ни света. Слегка пуржило, и снежинки, тая, медленно, точно слезы, стекали по голым, зеленовато-бледным щекам одного из людей и раскидистой, подступающей к самым глазам бороде другого. До старта катера оставалось всего-ничего…
Они одновременно шагнули навстречу друг другу и обнялись – стройный, высокий пилот, казавшийся нагим в блестящем, подогнанном точно по фигуре скафандре, и приземистый, кряжистый провожающий, похожий на медведя в своем тулупе мехом наружу. Пилот уткнулся носом в холодную, мокрую бороду и тихо спросил:
– Ну, что, Иван? Не передумали? На линкоре всем хватит места.
– Нет, Джон.
– Все человечество уже там.
– Мы желаем ему счастья.
– Значит, остаетесь?
– Значит, остаемся.
Пилот поднял голову кверху, поймал взглядом бледный кружок висящего над ними светила.
– Дни Солнца сочтены. Взрыв может произойти в любое время. Очень скоро.
– Мы знаем.
– Та, новая планета, почти такая же, как Земля.
– Верю. Почти.
– Там есть вполне дикие места.
– Верю. Но мы – земляне, Джон, здесь мы родились, здесь и умрем.
– Вместе с Землей?
– Значит, вместе с Землей…
– Ну, что ж, Иван, прощай.
– Прощай, Джон. Fare-thee-well, and if forever…
– …Still forever fare-thee-well, – тихо откликнулся пилот.
По старинному обычаю они трижды прижались друг к другу щеками и отступили каждый на шаг. Пристально глядя на пилота, Иван порылся за пазухой и вынул крохотный колокольчик.
– Держи, Джон. Миллионы лет назад с этим колокольчиком ездил у нас на Валдае мой пращур-ямщик, – он тряхнул рукой, раздался мелодичный серебряный перезвон. – Не забывайте там, на новой планете, свою колыбель…
Пилот молча принял подарок, мгновение постоял, разглядывая его, потом резко отвернулся и почти бегом кинулся к катеру. Проглотивший его люк бесшумно закрылся. Космолет, как спринтер под выстрел стартового пистолета, рванулся вперед и исчез в затянувших все небо тучах.
Иван проводил его взглядом, вытер ладонью лицо и бороду, чуть подпрыгнул и легко взлетел в высоту. Поднявшись метров на двадцать, он застыл в воздухе, осмотрелся и направился на восток. Внизу нескончаемо тянулась заснеженная равнина. Кое-где виднелись дымки или огоньки – признаки жизни. Пролетая над одним из дымков, Иван послал туда свою мысль: «Здравствуй, Танита! Как сын?» Ответ пришел мгновенно: «Здравствуй, Иван! Спасибо, хорошо. Спит, ест и писается». Иван улыбнулся и полетел дальше.
А в чуме над зыбкой склонилась молодая меднокожая женщина. Перепеленывая сына, она чуть слышно напевала старинную песню, которую знали и любили все в ее роду: «Пароход хорошо, самолет хорошо, звездолет хорошо, а олени лучше…»
На Земле завершался первый год очередного миллионнолетия.
Ах, война…
Ерофеев лежал на спине, смотрел в темноту и не мог уснуть…
Всего три часа, как из родного волжского городка он попал в эту уютную московскую квартирку: соседи всучили небольшую посылочку для столичной родственницы. «Заодно и переночуешь, – пообещали они. – Чем по гостиницам-то…» Удивительно милая хозяйка, на вид лет семидесяти, может, с небольшим хвостиком, приняла гостеприимно. Вместе поужинали и как раз пили чай, когда Ерофеев почувствовал взгляд…
На стене, прямо напротив него, в простой деревянной рамке висел увеличенный фотопортрет человека лет тридцати в гимнастерке с довоенными «кубарями» в петлицах. Узкое, длинное лицо, гладко зачесанные назад светлые прямые волосы, ровный, чуть длинноватый нос, тонкие, строгие губы. И взгляд. Пронзительный взгляд светлых, немигающих глаз. Взгляд, в котором и радость, и надежда, и сомнение, и страшная, беспросветная тоска…
Две недели они шли на восток, к своим. Обходя стороной деревни, на день закапываясь в стога, штыками выковыривая из бедной, похрустывающей песочком земли на редкость крупные клубни картошки. Семь человек, семеро пограничников, семерка бойцов, чудом уцелевших в первом бою той войны, которую потом назовут Великой Отечественной, они упрямо двигались вслед за то почти стихавшей, то снова оживающей вдали канонадой. Шли по ночам, судорожно стискивая ложа винтовок и вскидываясь от любого лесного шороха. Скулы потом ныли целый день, так стискивали они зубы, словно бы это помогало хоть что-то разглядеть в нескончаемой, непроглядной тьме.
И был рассвет, и было шоссе. И Мокейчук, старший среди них, сержант-сверхсрочник, крепко сшитый полтавчанин с мохнатыми, поседевшими от пыли бровями, обведя внимательным взглядом их заросшие, изнуренные лица, поправил висящий на ремне за спиной ручной пулемет, с которым все последние дни не расставался ни на минуту, и сказал, часто помаргивая покрасневшими веками слезящихся глаз:
– Все, хлопцы, пора воевать…
С громким стуком поставив, точнее уронив свою чашку на блюдце, Ерофеев уперся ладонями в стол, словно хотел встать. Но не встал. Чуть пригнувшись и склонив голову набок, он подался вперед, навстречу взгляду. Хозяйка повела глазами к стене и объяснила спокойно и просто:
– Муж… Пропал без вести… – И привычно, как бы по традиции, добавила: – Вы на фронте его не встречали?..
Разбившись на две группы и по-братски разделив небогатый боезапас, красноармейцы залегли в кустах по обе стороны шоссе. Ерофеев, как когда-то бывало в секрете, подложив шинель, удобно устроился на мокрой от росы траве и чуть выдвинул в сторону локоть, чтобы чувствовать бок своего почти что земляка, Саньки Козырева, железнодорожного кочегара из Сызрани, пришедшего на заставу из учебки совсем недавно, с последним пополнением. Холодная сырость все-таки медленно просачивалась сквозь плотную ткань пообтершегося обмундирования, ознобом расплывалась по телу.
Вокруг стояла такая тишина, едва воспарившее над кронами деревьев солнце пригревало так ласково, а бок у Саньки был такой прочный, надежный, что озноб вскоре прошел и Ерофееву показалось: так бы и лежал всю жизнь, ловя осторожный шелест листвы, впитывая умиротворенные переливы зеленого, голубого и желтого и слизывая языком с запекшихся, пощипывающих губ удивительно вкусные росинки…
Убирая со стола посуду (нежный, мелодичный звон чуть слышно проскользил по комнате), хозяйка рассказывала Ерофееву, который теперь уже прочно сидел на диване и лишь изредка поглядывал на портрет:
– Перед самой войной, мне и восемнадцать-то едва стукнуло, вышла я за Алешу. А ему тогда было уже двадцать пять. Был он кадровый военный, лейтенант. Умный, образованный, институт иностранных языков закончил. А я всего-то педучилище… Он по-немецки почти как по-русски говорил. Друзья еще смеялись: может, ты и вправду немец? Даже звали его на немецкий манер – Алекс… Мы и пожить-то толком не успели. Все у него какие-то командировки. Да такие, что никому нельзя ни слова. Ни писем от него, ни телеграмм. Уедет – и как в воду… Даже начало войны я одна встретила, без мужа. Правда, уже с маленьким сыном…
Машина была большая, черная, с откинутой назад и свернутой тугим валиком брезентовой крышей. «Опель-адмирал», – прикинул Ерофеев, еще со школы увлекавшийся автомобилями. Ехали двое: шофер и пассажир на заднем сиденье. Оба в черном, только шофер в пилотке, а у пассажира – высокая, с широченной тульей фуражка. Солнечные зайчики весело играли на ветровом стекле, на фарах и лакированных крыльях, на значках и погонах ездоков. Ухоженный двигатель рокотал мощно и ровно.
Ерофеев локтем толкнул земляка, получил ответный толчок. Ладонь нащупала ребристый кругляш единственной у него гранаты-лимонки. Вторая была у тех ребят, что засели напротив, через дорогу.
Солнце, сверкающие брызги росы. Тишина и покой. Ровный рокот мотора…
Ерофеев выдернул чеку, подождал, пока машина подошла метров на двадцать, не вставая, размахнулся и артистично, как на соревнованиях по военному многоборью, швырнул скользкий от пота кругляш. Лимонка, кувыркаясь, описала в воздухе неторопливую дугу, ударилась об асфальт перед самым бампером, подпрыгнула…
Резкая вспышка, удар, пронзительное шуршание осколков. Вдалеке заполошно откликнулось эхо.
Автомобиль дернулся, завихлял и, развернувшись, скатился в кювет. Медленно, будто нехотя, опрокинулся набок. Но все так же ровно работал мотор, так же резво вертелись колеса…
В пронизанном солнцем воздухе сплелись сухие винтовочные щелчки и заполошная скороговорка пулемета. С той стороны дороги вылетела еще одна граната. Последняя. Ударилась о машину, отскочила, упала в траву и уже здесь, на земле, взорвалась. Тяжелая черная громада покорно дрогнула, принимая новый удар, и, чуть помедлив, аккуратно улеглась днищем кверху. Двигатель наконец смолк, только передние колеса продолжали бесшумно вращаться.
Ерофеев приподнялся над кустом, настороженно всмотрелся. Солнце, тишина, покой. Выстрелы прекратились. Санька Козырев внезапно вскочил и с криком «ура!», как на тактическом занятии, бросился к автомобилю. Что-то несильно хрупнуло, будто сухая ветка под тяжелым каблуком. Санька, продолжая бежать, уронил винтовку, согнулся и прижал обе руки к животу. Потом остановился, пригнулся еще ниже и неуклюже ткнулся носом в траву…
– Так не встречали? – повторила хозяйка. – И никто не встречал. А мне всего-то и осталось, что эта фотография. Даже писем ни одного…
Ерофеев встал, морщась (вдруг резко замозжила рука, пробитая осколком в сорок третьем у деревеньки с веселым названием Кучеряевка), приблизился к портрету. Всмотрелся…
Офицер был мертв. В руке у него застыл большой, зловеще-красивый парабеллум. Шофер лежал на спине, без пилотки, с придавленными кузовом ногами, и смотрел на подбегающих красноармейцев. Из-под левого нагрудного кармана на пыльную траву тихо сочилась светло-красная кровь. Оружия при нем не было видно.
Снова стояла тишина, только какие-то лесные пичуги уже безмятежно пробовали голоса. Шурша, все еще крутились хорошо, видать, на совесть смазанные колеса.
А Санька Козырев стыл на траве, ребята уже перевернули его на спину, и в голубых, матово отсвечивающих его глазах острой точкой стояло заходящее солнце…
Мокейчук тряхнул Ерофеева за плечи и прокричал ему прямо в ухо:
– Ваня! Очнись! Мы берем Козырева и уходим. В лесу похороним… А ты кончай с этим… Возьми документы, бумаги, какие найдешь. А машину облей бензином и подожги… Спички-то есть?.. И догоняй нас. Да не тяни!..
Он половчее пристроил на плече ремень пулемета и махнул рукой остальным бойцам. Ерофеев и немец остались одни. Ерофеев чуть помедлил, провел рукой по саднящей шее. Не разжимая губ, дернул затвор своей верной подруги образца девяносто первого дробь тридцатого…
– Слушай, друг… – вдруг проговорил немец. – Успеешь пристрелить. Погоди хоть чуточку… Я свой…
Больше не осилил – захрипел, задергался, острый кадык заходил по тощему горлу вверх-вниз…
– Своих на том свете ищи! – сумрачно бросил в ответ Ерофеев. И вдруг обомлел: немец-то говорил по-русски!
И такая ненависть к этой погани, что не только вломилась без спроса на нашу землю, но еще и язык не поленилась выучить, чтобы, стало быть, сподручнее понукать да допрашивать, – такая нестерпимая ненависть сотрясла и тело, и душу Ерофеева, что палец сам потянул спусковой крючок. Последнее, что запомнилось, – взгляд. Пронзительный, немигающий взгляд худощавого, светловолосого человека лет тридцати. Взгляд, в котором смешались и радость, и боль, и надежда, и страшная, беспросветная тоска…
Ерофеев кинул винтовку за спину и отвернулся. Механически проделав нужную работу, скорым шагом пустился догонять товарищей. В затылок ему жарко дохнуло разгорающееся пламя…
Он лежал в темноте и не мог уснуть. За стеной, у соседей, видно, по радио, негромко звучала песня. Ерофеев прислушался. «Ах, война, что ж ты сделала, подлая…» – сокрушался жиденький тенорок под незатейливый перебор гитары.
Ерофеев резко сел на кровати. Хотелось закурить, но не решился: побоялся разбудить хозяйку. Он встал, босиком прошлепал к окну. И надолго замер, глядя на темную громаду спящего города. Крашеный пол холодил подошвы, а в голове все билась и билась обжигающая горечью строчка: «Ах, война, что ж ты, подлая, сделала…»
Непарные сапоги
Федор Иванович поднялся на ноги ни свет ни заря. Побрился, перекусил, надел приготовленный с вечера пиджак с позвякивающими фронтовыми медалями, прихватил сумку с «боезапасом» и отправился в небольшой, но уютный скверик, где, как он разведал накануне, собирались в День Победы ветераны Великой войны.
Погода выдалась солнечная, задиристый ветерок равномерно распределял по округе легкий аромат цветов, Ядреный дух тройного одеколона и сногсшибательное амбре вареной колбасы местного производства. На лавочках уже сидели пожилые мужики разной степени сохранности и, разложив на газетках закусь, толковали о прошлом. «О боях-пожарищах, о друзьях-товарищах», а главное – о молодости, когда сам черт им был не брат и порой не только во имя Победы, но и ради сущей, если здраво рассуждать, ерунды они запросто рисковали и здоровьем, и свободой, и даже жизнью. У кого-то не хватало руки или ноги, там и сям не травке отдыхали натруженные костыли, но сегодня не думалось ни о ранах, ни о подхваченных в окопах болячках, ни о неумолимо берущей за глотку старости. Сегодня все они, независимо от прежних званий и должностей, снова были солдатами. А чего еще делать солдату, если не слышно посвиста пуль и не стоит над душой старшина, если ласково припекает солнышко, а вокруг все свои, земляки и однополчане, и жизнь, несмотря ни на что, продолжается…
Федор Иванович приехал в этот город к старшему сыну погостить, друзей и знакомых у него тут не было, поэтому, приглядываясь, он прогулялся по скверику, выбирая, к какой бы не слишком шумной компании пристроиться. Наконец он засек одиноко сидящего мужика, который дружелюбно его разглядывал и улыбался. Мужик был плотный, круглолицый, с реденькими седыми волосами и совершенно белыми, но удивительно пышными, «буденовскими» усами. Наметанным глазом Федор Иванович мгновенно оценил, что наград у мужика негусто, да и то все больше послевоенные, только справа, под новенькой «Отечественной войной», тускло отсвечивали два ордена Красной Звезды. Мужик тем временем замахал руками:
– Давай, браток, причаливай, не стесняйся!
Федор Иванович осторожно опустился на скамейку, поудобнее пристроил плохо гнущуюся в колене правую ногу и достал из сумки бутылку «Русской».
– Да у меня уже есть, – мужик показал на такую же бутылку, стоящую на скамейке. – Так что давай мою допьем, а потом уж и за твою возьмемся. Да погоди, у меня и закуси полно.
Порезали и разложили все, что требуется, разлили по первой.
– Ты вроде не тутошный, – сказал мужик, – так что давай знакомиться.
– Давай, – согласился Федор Иванович. – Кузнецов я, Федор Иванович. Старшина в отставке.
– Во здорово! – восхитился мужик. – Я тоже Федор, только Николаевич. Так что мы с тобой, выходит, тезки! Ну, давай, тезка, – за Победу!
Выпили, не спеша принялись закусывать.
– А фамилия у меня – Ковалев, – снова заговорил мужик, старательно перетирая стальными зубами щедро добавленные в колбасный фарш хрящи и жилы. – Слушай! Кузнец, коваль – это ж мы с тобой, считай, однофамильцы! – он громко хохотнул. – Да и войну я заканчивал тоже старшиной, это уж потом до подполковника дослужился. За это надо выпить!
Выпили.
– Я воевал на Третьем Украинском. Одесса, Николаев, Румыния… А ты, Федя? – вытирая ладонью губы, поинтересовался мужик.
– Да я, вообще-то, помотался по фронтам, – ответил Федор Иванович. – Пришлось и на Третьем Украинском повоевать. Ранило меня под Первомайском, в госпитале лежал в Николаеве.
– Нет, ты погляди! – восторженно заорал мужик, блестя посоловевшими глазками. – Так ведь и я там лежал! За это надо выпить!
Выпили.
– Меня при налете контузило, – пояснил Ковалев. – Чуть не оглох я тогда насовсем… А ты с какого года?
– С двадцать четвертого.
– И я с двадцать четвертого! Нет, Федя, мы с тобой прям-таки два сапога – пара! За это всенепременно требуется выпить!..
Меж тем народу в скверике заметно прибавилось. Появилось и несколько женщин с боевыми наградами на праздничных кофточках. Где-то неподалеку уже разминал пальцы гармонист, для затравки наигрывая бессмертную «Катюшу».
– А ты кем воевал-то? – стряхивая с усов крошки, спросил Ковалев.
– Да кем только не воевал, – пожал плечами Федор Иванович. – Попервоначалу в пехоте, потом связистом. Сорокапятку на себе потаскал. А потом курсы снайперов закончил и на этом остановился.
– Ну-у? – протянул Ковалев. – То-то гляжу – наград у тебя навалом. Да все лихие: «Слава» двух степеней, «За отвагу», «Красное Знамя»… Пенсию военную получаешь?
– Доплачивают. Я после войны на завод пошел. Там до пенсии и дотянул.
– А у меня военная пенсия в полном объеме. Ну, и льготы, конечно, как фронтовику. А что? Зря, что ли, воевали?.. Ты, Федя, сколько душ угробил-то?
Федор Иванович вздрогнул, нахмурился, исподлобья глянул на собеседника. Тот, как видно, изрядно уже окосел. Его круглое лицо блестело и румянилось, как поджаристый блин, глаза под набрякшими веками с трудом удерживались на месте.
– Я не душегуб, – твердо, но не вызывающе уточнил Федор Иванович. – Людей не убивал. Я уничтожал врага… – он помолчал. – В снайперской книжке у меня на счету четырнадцать. На самом-то деле, конечно, больше было, да не всех удалось подтвердить. А то и первую бы степень «Славы» мог получить.
– Четырнадцать? – Ковалев хихикнул. – Ну, тут, брат, я тебя перещеголял.
Откинувшись на спинку скамьи, он с трудом нашарил в кармане носовой платок, заботливо поправил усы, вытер лоб и щеки.
– А ты что, тоже снайпером был? – удивился Федор Иванович.
– Да не-ет, я по другой линии, – похохатывая, сообщил Ковалев. – Меня тут из-за этого некоторые, – он обвел окрестности широким взмахом руки, – и за фронтовика не хотят признавать… Я, знаешь, кем был? – он разлил по стаканам остаток водки, сунул пустую бутылку под скамью. – Я был старшиной комендантской роты. При фронтовом трибунале… Понял? Мы там приговора в исполнение приводили. «Именем родины»… Усек? – он раскинул руки по сторонам, положа их на спинку скамьи. – Так что я на свой счет семнадцать душ оприходовал. Дезертиры, паникеры, предатели, короче – сволочь всякая… Это я лично добивал. Как полагается. Из своего нагана. Хорошая машинка, между прочим. Безотказная… Да ты чего, Иваныч? Ты чего? Мы же еще одну бутылку только выпили!
Но Федор Иванович, побледнев, твердо поставил недопитый стакан, не глядя нашарил свою сумку, встал и, не оглядываясь на кричавшего что-то вслед Ковалева, двинулся прочь, заметнее обычного приволакивая простреленную под Кёнигсбергом ногу.
– Ни хрена себе – два сапога, – бурчал он под нос, – ни хрена себе – пара!..
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?