Текст книги "Золото"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zoloto-2671.jpg)
Автор книги: Борис Полевой
Жанр: Исторические приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Подожди здесь. В случае чего, хватай мешок, беги к озеру и прячься, – предупредил Митрофан Ильич и, сняв рюкзак, добавил, переходя на шёпот: – Не по душе мне что-то этот сорочий митинг… Слышишь?
Оставив девушку, старик тихо скрылся в лесу. Он двигался тем шагом, каким опытные охотники подходят к тетеревиным токовищам. Сделает на цыпочках несколько пружинистых прыжков, остановится, замрёт, послушает и бросается в следующую перебежку. Муся застыла, прислонившись к дереву. Истая горожанка, она ничего не ведала о птичьих повадках. Но резкий, злобный и жадный крик сорок и эти мрачные круги, которые безмолвно вычерчивали над лесом большие чёрные птицы, действовали на неё угнетающе. Услышав хруст ветки, девушка вздрогнула и припала к стволу сосны. Нет, это возвращался Митрофан Ильич. Он был грустен и как-то торжественен. Шляпу он нёс в руке, и ветер шевелил его седые волосы.
– Ну? – шёпотом спросила Муся.
– Нет, нас победить нельзя!.. Никто и никогда нас не победит, запомни это, – тоже шёпотом ответил он.
Взвалил на плечи рюкзак и, не надевая шляпы, пошёл на звуки сорочьей колготни. У выхода на опушку старик обернулся и многозначительно произнёс:
– Тут был бой… Понимаешь, тут такое…
Девушка рванулась сквозь кусты и, вскрикнув, застыла на месте. Перед ней, совсем рядом, стоял небольшой обезглавленный танк. Башня его, отнесённая силой взрыва, валялась поодаль, уткнув длинный нос пушки в землю. В развороченном зеве люка виднелось какое-то месиво из костей, крови и обрывков материи того самого темно-зеленого цвета, который со вчерашнего дня казался Мусе цветом страшного несчастья, что надвинулось на страну с запада.
Но не на этот мёртвый, обезглавленный танк, не на эти лохмотья смотрела девушка. Вдали открывалась небольшая высотка. На песчаном холме вкривь и вкось лежали стройные медноствольные сосны, поваленные, расщеплённые и иссечённые какой-то, как казалось, стихийной силой. И там, в путанице изодранных стволов, обрубленных ветвей, на красноватом, ещё не высохшем песке, темнело несколько человеческих фигур в гимнастёрках родного защитного цвета. Они лежали неподвижно, в странных, неестественных позах: кто – уткнувшись лицом в песок, кто – на спине, разбросав руки, кто – привалившись к брустверу полузасыпанного окопа.
Военный человек, оглядевшись, сразу понял бы, что произошло возле этого лесистого холма, господствовавшего над окружающей местностью и как бы запиравшего выезд на гать. Судя по не успевшей ещё завянуть хвое, бой здесь отгремел совсем недавно. По гати – единственному пути через болото – отходили части Советской Армии. Артиллерийский дивизион получил, по-видимому, приказ окопаться на холме и задержать танковые авангарды противника. Позиция была выбрана превосходная. С вершины высотки, поросшей сосняком, открывался широкий вид на просторные колхозные поля, обрамлённые по горизонту сизыми зубцами леса, на дорогу, вьющуюся по пологим холмам в зыбкой желтизне доспевавших нив. Артиллеристы выкопали на самом взлобке неглубокие подковообразные дворики для пушек и сами зарылись в песок, а ниже, в чаще соснового подлеска, на солнечной полянке, заросшей богородицыной травой да тем, что ребятишки зовут «заячьей капустой», успели даже отрыть ложные позиции.
Судя по всему, это были опытные, хладнокровные воины, и сражались они искусно, с выдержкой и упорством.
Несколько танков и тяжёлых дизельных бронетранспортеров, сгоревших на дороге у самого подножия холма, молча свидетельствовали, что замаскировавшийся дивизион начал неравный бой внезапным ударом с самой близкой дистанции. Схватка была, по-видимому, затяжная. Откатившись после первых залпов дивизиона под прикрытие крутого оврага, пересекавшего поле с севера на юг, вражеские бронечасти переформировались и, выбросив вперёд сильный танковый кулак, начали атаку высоты по всем правилам военного искусства. Всюду, куда достигал глаз, просторные нивы были исполосованы парными следами гусениц, исклёваны разрывами, черневшими в желтизне помятых хлебов. Спеша пробиться на гать, танки шли в атаку излюбленным немецким строем – углом вперёд, вычерчивая зигзаги, с ходу засыпая высотку снарядами.
Артиллеристы отвечали расчётливо и точно. Много искромсанных, обгорелых железных коробок, похожих на вылущенные панцири варёных раков, виднелось во ржи то там, то тут. Теперь уже тихие и не страшные, эти машины с крестами, с драконами, с рысьими мордами, с пиковыми тузами, намалёванными на броне, громоздились по бровке извилистого оврага, темнели в кустарнике лесной опушки, теснились по дороге, наседая одна на другую, точно играли в какую-то жуткую чехарду. К сытному запаху разогретых солнцем хлебов, к терпкому аромату сосновой смолы ощутительно примешивались душная бензиновая вонь, тяжёлый смрад горелой краски и пережжённого машинного масла.
И все это сделала горстка советских солдат, окопавшихся со своими пушками в тени лесистого холма. Но дорогой ценой расплатились артиллеристы за то, что дали своим частям возможность оторваться от врага, висевшего у них на плечах. Песчаная высотка была начисто оскальпирована. Среди поверженных сосен, у разбитых, изувеченных пушек лежали защитники высотки с наскоро перебинтованными окровавленной марлей головами, с черными от пороховой гари руками и лицами, в изодранных гимнастёрках, белевших солью на спине и подмышками, бурых и жёстких от засохшей крови.
Муся и Митрофан Ильич медленно поднимались по откосу, стараясь услышать хоть какой-нибудь человеческий звук, хоть стон, хоть вздох. Но только сороки зловеще поскрипывали в кустах, отчаянно стрекотали на солнце кузнечики да трещали краснокрылые кобылки, выпархивая из-под самых ног.
На вершине холма, в неглубоком окопчике за большим сосновым выворотнем, сидел, согнувшись, худенький, остролицый юноша без каски, с тремя кубиками на черных петлицах. Правый рукав его гимнастёрки был изодран и пуст. Левая, словно вылепленная из воска рука опустилась на зелёный ящик полевого телефона. Плечом он прижимал к уху переговорную трубку. Каска валялась у ног. Тут, на наблюдательном пункте, у телефона, по которому он, по-видимому уже без руки, истекая кровью, продолжал направлять удары пушек, и нашла его последняя пуля. Но и смерть не свалила командира на землю. Он так и застыл в углу окопчика, с биноклем на шее, с телефонной трубкой у уха, склонясь над картой прицелов. Деятельное, озабоченное выражение навек запечатлелось на его лице, пестром от крупных зеленоватых веснушек. Ветер шевелил прямые жёсткие волосы. Казалось, юноша этот просто задумался, решая трудную боевую задачу, но сейчас вот решит её, пружинисто вскочит на ноги, озабоченно посмотрит в бинокль, крутанёт ручку аппарата и передаст команду: ориентир такой-то, прицел такой-то – огонь!
Митрофан Ильич и Муся остановились над телом старшего лейтенанта. Оба они даже приблизительно не знали военного дела и не могли, конечно, разобраться в сути неравного боя, происшедшего здесь, у въезда на гать. Но простое, зримое и понятное даже и неискушённому глазу соотношение потерь, самые позы, в которых полегли защитники высотки, – все поражало эпическим величием.
Старик тяжело опустился на колени и благоговейно поцеловал широкий чистый лоб артиллериста. Потом он встал, строгий и торжественный:
– Разве таких победишь? Убить можно, а победить – нет. Нам с тобой, Муся, урок… Ох, какой урок! – Обведя рукой оскальпированную высотку, он добавил: – Запомни это…
Сердито кашлянув, Митрофан Ильич надвинул шляпу на самые уши и быстро пошёл, почти побежал с холма к гати, подступы к которой были истолчены ногами, колёсами и гусеницами. Муся пошла было за ним, но спохватилась, нарвала белых и розовых бессмертников, вернулась к окопу и положила цветы на колени артиллеристу. Первый раз в жизни видела она так близко мёртвого. И она с изумлением убедилась, что смерть может быть не менее величественной, чем жизнь.
Своего спутника девушка догнала уже на гати. Он размашисто шагал по гнилым, поросшим болотной травой брёвнам, почавкивавшим под его ногами. Старик не обернулся и только вздохнул.
У девушки перед глазами стояли пёстрое от веснушек лицо и рыжеватая прядь, которую легонько пошевеливал ветер. Говорить не хотелось.
Весь день, до самого заката, прошли они, погруженные каждый в свою думу. Не говорили о виденном и ещё несколько дней пути. Но однажды, когда они в сумерках остановились на ночлег в глуши елового леса, у маленькой речки, тихо курившейся реденьким туманом, Митрофан Ильич, бросив на поляне охапку сушняка, собранного для костра, вдруг подумал вслух:
– Что из того, что фашист далеко зашёл! Пришёл – и уйдёт, если останется кому уходить… С такими людьми… – Он, вздохнув, посмотрел на закат, туда, где далеко позади осталась высотка. – С таким народом любого врага победим!
И Муся, которая в эту минуту мыла у речки молодую картошку, быстро вращая её в котелке, сразу поняла, о ком он говорит.
– А вы помните, какое у него было лицо? – отозвалась она из-под берега.
Митрофан Ильич зажёг спичку, дал ей разгореться в сложенных ковшичком ладонях, неторопливо поднёс к белым кудрям бересты, подсунутым под сосновые ветки. Легонько вспыхнув, береста стала завиваться, потрескивая, как сало на сковородке.
– Вот как долг-то перед Родиной выполняют! Дай бог нам с тобой выполнить его так же!
Всё пуще скручиваясь, с треском и воем разгоралась береста. Фиолетовые язычки пламени танцевали между сухими ветками. Костёр вспыхнул со всех сторон и, запылав весело и бойко, осветил строгое, задумчивое лицо старика.
Где-то совсем рядом, за речкой, однообразно, настойчиво кричал перепел. Тонко звенели комары. Вода чуть слышно обсасывала травянистые берега. Из тёплой влажной тьмы Муся с любопытством посматривала на спутника.
«А у него есть чему поучиться! Ходит-то как, а костры как разжигает… И о жизни мысли хорошие. Вот тебе и „канцелярская промокашка“, вот тебе и „арифмометр с бородкой“!..»
7
Заснула Муся в тот вечер моментально, едва успев улечься на душистой постели из еловых лапок, которые на этот раз она нарубила сама и для себя и для спутника.
А Митрофана Ильича опять одолевала бессонница. Чтобы огонь или запах дыма не привлёк кого-нибудь к их ночлегу, он раскидал костёр, тщательно залил водой головешки, затоптал угли. Собрал сушняку на завтра. С песком вымыл закоптелый котелок. Потом улёгся на спине, закинув руки за голову, и задумался.
Как хорошо было раньше в такую тёплую зеленоватую летнюю ночь, мягко мерцающую звёздами-светляками, тихо курящуюся живыми волоконцами прозрачного тумана, лежать вот так в душистой траве, на земле, мёдленно отдающей дневное тепло! Какой величественный покой разлит в этот час в природе, каким богатырским сном спят лес, и луг, и речка, подёрнутая туманом! Как радостно было человеку, уставшему за неделю работы, приобщиться в такую тёплую ночь к отдыху самой природы, подслушать шорохи сонного леса, вдохнуть ароматы цветущих трав, усиленные росистой прохладой!
Та же летняя ночь, то же тихое мерцание зеленоватого прозрачного неба, тот же волокнистый туман стелется над лугом, так же тянет с реки холодной, душистой влагой, но нет ни покоя, ни радости. В лягушечьем гомоне слышится что-то тревожное, настораживающее. Выпь плачет, как мать над потерянным сыном. В сладком запахе медуницы, доносимом ветерком из-под берега, чудится примесь тления. И даже в однообразных перепелиных криках, которые с детства понимались как «спать пора», слышится теперь: «Иди гляди! Иди гляди!»
Что же случилось? Ведь здесь врагов даже и не было, они прошли стороной. Война обтекла эти лесные чащи. Но летняя ночь не несёт ни радости, ни покоя, слух насторожён, нервы натянуты. Митрофан Ильич нетерпеливо посматривает за речку – не видно ли там жёлтой полоски рассвета, скоро ли можно трогаться в путь. Ох, скорей бы уж утро, что ли!
В заводи туго плеснула большая рыба. Кряхтя, охая совсем уж по-стариковски, Митрофан Ильич поднялся со своего душистого ложа, сделал из сучка и бересты факел, зажёг его, спустился к воде. Он поймал рукой несколько пёстрых пескариков, дремавших в камнях на небольшом перекате. Этими рыбками он наживил крючки и поставил две жерлицы в заводи, у тенистого омутка, который приметил ещё с вечера. Хорошая щука будет не лишней при их быстро иссякающих запасах.
Проследив за ажурными кругами, расходившимися по тихой воде, старик собрался было уже снова попробовать уснуть, но тут взгляд его упал на какую-то вещицу, золотисто сверкавшую на самой тропинке. Митрофан Ильич так испугался, что рубашка у него на лопатках сразу стала влажной. Неужели мешок лопнул и это выпало из него, когда они вечером здесь проходили?
Митрофан Ильич бросился на колени, дрожащей рукой схватил сверкающий предмет. Это была раковина речной жемчужницы. Должно быть, сорока выудила и вылущила её, И хотя на ладони лежала всего только перламутровая створка моллюска, сердце у старика продолжало тревожно биться. Ведь они же приняли ценности просто на вес, взвешивали впопыхах и, конечно, неточно. Что-нибудь может затеряться, а возможно, и затерялось, когда они перекладывали вещи из мешка в мешок. И этого не учтёшь, потому что все принято без описи. Даже самого грубого списка до сих пор не составлено.
Как же это он, опытный банковский работник, так оплошал? Все спешка, спешка… И ещё эта девчонка, у которой ветер в голове и которая относится к ценностям, как к картошке. Впрочем, нет, к картошке она относится бережно. Вон как она сегодня пересчитывала её по штукам, прикидывая, на сколько дней хватит им запасов. И несёт она картошку без препирательств, без воркотни… Удивительная чудачка!
«Нет, все это нужно исправить, исправить сейчас же! Но как? – раздумывал он, все ещё держа в руках раковину. – Попробуй заактируй, когда нет ни чернил, ни клочка бумаги. На бересте, что ли, прикажете писать, по примеру древних? Можно бы было, конечно, и на бересте, да разве упишешь! Ведь сколько его, золота-то, и разных вещиц… Полотно рубахи? Это мысль… Но какой же это, должно быть, адский труд – писать на полотне! Сколько суток на то уйдёт… Да, задача!»
Небо на востоке уже светлело, зазолотили верхушки сосен, но непроснувшийся лес был ещё полон лиловатого утреннего тумана, когда Митрофану Ильичу пришла в голову спасительная мысль: а «почётные грамоты»! Ну да, именно «почётные грамоты», «листы ударника», горсоветские аттестаты, все эти памятки долгой и честной трудовой жизни, которые он взял с собой. Их ведь много, их будет достаточно, чтобы мелко переписать на обратной чистой стороне документов все, что им сдали железнодорожники.
Старик вскочил. Умылся в реке, курившейся розоватым парком, вытерся подолом рубашки, довольно крякнул, почувствовав прилив сил. За дело! Грамоты были в мешке, лежавшем у Муси вместо подушки. Он осторожно приподнял голову девушки, извлёк трубку бумаг. Муся не проснулась. Она только почмокала по-детски губами и, подтянув колени почти к подбородку, поплотнее свернулась калачиком.
«Отлично, пусть себе спит подольше! По крайней мере, никто не будет жужжать над ухом». Старик укрыл девушку с головой одеялом, а сам пристроился к толстому, ровно спиленному пню, разложил на нем бумагу, извлёк из кармана гимнастёрки старомодное пенсне, посадил его на нос и опытной рукой принялся графить бумагу. Эту простую канцелярскую работу он делал с тем радостным подъёмом, с каким художник, надолго отрывавшийся от своего мольберта, снова берётся за кисть. Даже руки у него чуть-чуть дрожали, когда он чернильным карандашом выводил ровным почерком знакомые и чрезвычайно ему симпатичные теперь слова: «Инвентарная опись ценностей, принятых 2 июля 1941 года городским отделением Госбанка от граждан Иннокентьева Е. Ф. и Чёрного М. О., подлежащих сдаче в первую же контору Госбанка СССР на не оккупированной территории». Дальше привычной рукой он выводил название граф: «Номер по порядку», «Что принято», «Особые приметы», «Примечание». Пересадив пенсне с переносицы пониже на нос, он начал опись, постепенно перекладывая вещи из одной кучки в другую.
Он работал, как и всегда, старательно, быстро и чётко, совершенно позабыв, что сидит не в конторе банка, а под утренним розовеющим небом у пня с янтарно блестевшими годовыми кольцами. Никогда ещё он так не наслаждался самим процессом привычной работы, как сейчас, когда был оторван от неё кто знает на сколько времени, может быть навсегда. Лишь изредка он останавливался, отрывался от аккуратно заполненных граф, чтобы распрямить онемевшую спину да похрустеть суставами пальцев. Это было у него признаком довольства. Ах, как работалось ему в это утро! Даже показывая почтительно покашливавшим колхозным садоводам свой виноград «аринка», он не испытывал такого удовольствия, как в эти часы, сгибаясь в неудобной позе у пня над графами, строго выведенными на бумаге…
Муся, разбуженная жарким солнечным лучом, увидела такую картину: невдалеке, без гимнастёрки, в подтяжках, прищипнув кончик носа «чеховским» пенсне, Митрофан Ильич сидел перед пнём и, наклонив голову набок, старательно писал. На лице у него было то сосредоточенное, деловое выражение, какое у него привыкли видеть в банке. На фоне щедро умытого росой леса все это выглядело так странно, что девушка не удержалась и прыснула со смеху.
Старик пересадил пенсне на переносицу, с неудовольствием посмотрел на проснувшуюся спутницу, мученически вздохнул и продолжал работать.
Перед ним на аккуратно расстеленном пальто горками лежали драгоценности. По ходу описи он перекладывал их из одной горки в другую.
– Доброе утро! Может быть, я чем-нибудь могу вам помочь? – спросила Муся, с трудом сгоняя с лица улыбку.
– Можешь. Молчи и не мешай, – буркнул старик, не отрываясь от бумаг. Он выпрямился, потянулся так, что хрустнули суставы, победно пощёлкал костяшками пальцев и добавил: – Ты знаешь, мне просто страшно стало, когда я рассмотрел все это тут, в спокойной обстановке… Здесь есть такие камни… редчайшие… Колоссальной ценности, чудовищной…
И все-таки Муся не сумела удержать насмешливую улыбку. «Опять за своё! Кто о чем, а цыган о солонине», как говаривал в таких случаях Мусин отец. Правильно, она даже приблизительно не представляет себе, сколько все это может стоить. Не знает и не желает знать. В книгах она, конечно, читала о могуществе золота, но никогда над этим не задумывалась, резонно считая, что роковая сила благородного металла, о которой столько написано историками, писателями и поэтами минувших веков, в нашей стране – такая же отвергнутая, устарелая и даже странная легенда, как сказка о «голубой царской крови», о «божьей мощи» и других столь же плохо укладывающихся в голове вещах.
Всего раз в жизни у Муси была золотая вещица, и, может быть, она-то и подорвала окончательно в глазах девушки древний авторитет благородного металла. Это был старинный золотой перстенёк с голубым глазком бирюзы. Когда Муся, при всех своих спортивных и вокальных увлечениях, все же отлично окончила седьмой класс, мать достала этот перстенёк со дна комода и торжественно преподнесла ей. При этом она сказала, что это свадебный подарок отца и вообще ценность. Девушка разочарованно повертела в руках перстенёк, но, уловив на лице матери тревожно-ревнивое выражение, принялась шумно восторгаться и горячо благодарить за подарок. Перстенёк ей не понравился. Он казался тяжёлым, неуклюжим. Чтобы не обидеть мать, она по праздникам надевала его дома, но, выйдя на улицу, снимала и прятала в карман. Ей было стыдно носить на руке эту старомодную вещицу.
Да, мрачная сила богатства была ей непонятна и чужда. Но вещи, лежавшие перед Митрофаном Ильичом, когда она разглядела их в лучах утреннего солнца, ей понравились. Они были такие красивые, так славно сверкали на ватной подкладке старого пальто. Камни переливались, жалили ей глаза острыми разноцветными огоньками. Мусе вдруг подумалось о том, что ей, наверное, очень пойдут все эти безделушки, и она вдруг захотела их примерить. Иронически усмехаясь, она выбрала в одной из кучек большую, осыпанную крупными бриллиантами диадему и с чисто женским инстинктом ловко приладила это незнакомое ей украшение на своих по-мальчишески подстриженных русых волосах, вьющихся мягкими кольцами. Митрофан Ильич, искоса глянув на неё, усмехнулся:
– Золушка… Только помни, откуда берёшь… Не перепутай.
«Бедная, бездомная девочка! – думалось ему. – Все бросила. Ни хлеба, ни крова. А сколько ещё предстоит перенести! Пусть немножко потешится. Может, и ценность вещей поймёт, не будет так легкомысленно относиться к этому грузу».
– И осторожней, упаси бог посеешь что-нибудь в траве!
Муся ловко украсила браслетами свои тонкие, уже обожжённые загаром руки, надела на высокую, стройную шею сверкающее колье из бриллиантовых звёзд разной величины, скреплённых в цепочку, прицепила к платью изумрудную брошь в виде дубовой веточки с жёлудем из прекрасного александрита, вспыхнувшего на солнце тревожным, мрачным зеленоватым огнём. Выбрала было и серьги – две виноградные грозди, сделанные из крупных розоватых, радужно мерцающих жемчужин, – но, повертев, бросила их обратно. Уши у неё не были приспособлены к тому, чтобы носить это варварское украшение.
Сверкая драгоценностями, Муся подбоченилась и, охорашиваясь, задорно косясь на своего спутника, вдруг тихонько запела:
…У нашей ли дочки новая сорочка
Узорами шита,
А на белой шее золото монисто,
Золото монисто…
Старый кассир, снова было взявшийся за дело, удивленно оглянулся. Он пересадил пенсне на переносицу, и брови его полезли на лоб:
– Ого! Вон ты какая!
Муся озорно тряхнула кудрями, и самоцветы ударили в глаза старику снопами разноцветных лучей.
– А какая, какая, ну?
Муся чувствовала, что в этом убранстве она должна нравиться всем, всем. Вот бы взглянуть сейчас в зеркало, как это делала сумасбродная Оксана в опере! Эх, беда, где его возьмёшь, зеркало!
– Ну, какая же, говорите!
– Ну, такая… – Митрофан Ильич пощёлкал пальцами, – такая… ну ничего… необыкновенная.
– Стойте! – радостно крикнула Муся.
Быстро просеменив босыми ногами по росистой траве, она пересекла лужок и скрылась под откосом. И уже где-то на реке её свежий, чистый, как у жаворонка, голос вывёл:
Говорят же люди, будто хороша я,
Как ясная зорька, как белая лебедь,
Будто в целом свете нет такой дивчины…
Эту славу про меня пустили недобрые люди.
«Ишь, распелась! Да у неё же талант, и какой талант! – подумал Митрофан Ильич. Но тут ему представилось увиденное ночью: что-то золотое тускло мерцает в траве. – Сумасшедшая, куда же она убежала? Она же все растеряет!»
Старик торопливо прижал камешком свои бумаги, чтобы ветер не унёс их, прикрыл сокровища полой пальто и бросился к берегу.
Речка здесь делала крутой поворот и за перекатом образовывала тишайшую заводь, обрамлённую сочной зеленой осокой. С точностью отражались в ней в опрокинутом виде и серые кудри прибрежных ольх, оплетённых хмелем, и дальше сосны, высоко возносившие свои стройные янтарные стволы.
Коса мелкого серебристого песка тянулась от берега к середине заводи, точно ножом разрезая её. По этой косе Муся вбежала в тёмную торфяную воду. Серебристые мальки, как живые иголки, бесстрашно засновали возле её ног. По воде, как посуху, толчками двигались паучки-водомерки, а возле самой девушки жучки-вертушки принялись вычерчивать сложные восьмёрки, сверкая на солнце воронёной сталью своих спинок.
Муся наклонилась. В тёмной глади воды, на фоне отражённого лазоревого неба, она увидела себя такой, что можно было подумать, будто русалка, сверкая волшебными драгоценностями, смотрит на неё из глубины реки большими серыми лучистыми глазами. Вся проникаясь колдовской поэзией летнего утра, следя за тем, как, лоснясь на солнце синими целлофановыми крылышками, играют в камышах две стрекозы, девушка уже громче и уверенней продолжала любимую арию:
Нет, нет, нет, нет, люди правду говорят!
У кого такие очи, у кого такие косы?
Очи мои – звезды, косы мои – змеи, чёрные, густые…
Она пела, лукаво посматривая снизу на Митрофана Ильича.
Старик стоял на берегу, удивлённо смотря на Мусю. Уже не первый год знал он её, и всегда казалась она ему самой обыкновенной, а тут… И куда смотрели банковские женихи! А голос! Не гляди сейчас на неё собственными глазами, Корецкий нипочём и не поверил бы, что поёт та задиристая девчонка, которую сослуживцы звали «Репей». Сердце Митрофана Ильича наполнилось отеческой гордостью: эта в жизни добьётся своего! Лишь бы пробиться через фронт, попасть в родную среду.
Браслеты тонко звякнули на руке Муси. Мысль, что какая-нибудь из драгоценностей может упасть или даже уже упала в воду, испугала старика. Взмахнув руками, он бросился к заводи:
– Сумасшедшая, сейчас же вылезай! Утопишь что-нибудь… Немедленно вылезай, слышишь?
– Хороша, а? – поинтересовалась Муся, снова и снова склоняясь к своему отражению.
И в самом деле, курносая русалочка, в ореоле сверкающих камней смотревшая на неё со дна реки, была так хороша, что трудно было отвести от неё взгляд.
– Иди на берег, ветреная девчонка! – кричал Митрофан Ильич и уже лез в воду в своих охотничьих торбасах.
Муся расхохоталась. Смех её раскатился по реке, отдался от стены сосен.
– Вы знаете, на кого вы похожи? Вы похожи на клушку, которая вывела утят. Утята поплыли, а она бегает по берегу, хлопает крыльями и ужасно кудахчет.
– Господи, можно ли быть такой легкомысленной! Ты что-нибудь уронишь… Сейчас же вылезай!
– Ну и подумаешь, ну и уроню! Кому они нужны, эти безделушки, когда война идёт!
Девушке вдруг вспомнились виденная на днях высотка, старший лейтенант, застывший с телефонной трубкой, прижатой плечом к уху, и все вокруг как-то сразу потускнело, померкло. Мусе стало стыдно за все эти пустяковины, которые она на себя напялила, за своё пение, за веселых, озорных бесенят, разбуженных в ней прозрачной свежестью летнего утра.
Она быстро вышла из воды, сердито сорвала с себя драгоценности, небрежно бросила их обратно и, чтобы искупить вину, которой она не понимала, но чувствовала, с особым усердием занялась хозяйством.
На жерлицу поймались два увесистых щурёнка. Девушка вытащила, очистила их, сварила уху и даже «накрыла стол», расстелив на траве чистое полотенце. Горячие куски рыбы были положены вместо тарелок на листья лопуха.
Между тем Митрофан Ильич заканчивал опись. Он пронумеровал листы, в конце каждого написал: «Старший кассир» и «Сотрудница банка». Потом торжественно и старательно вывел свою фамилию с витиеватым росчерком внизу. Мусе тоже было предложено расписаться. Покорно вздохнув, она поставила, где следовало, по небрежной закорючке, мимоходом заметив при этом, что не напрасно кое-кого в банке именовали «канцелярской промокашкой».
Довольный успешным завершением дела, старик пропустил это замечание мимо ушей.
С удовольствием хлебая из котелка жирную, со знанием дела приготовленную, чуть-чуть припахивающую дымком уху, он снова попытался втолковать спутнице значение того, что им предстояло совершить. Он заговорил о проклятой роли благородного металла в человеческой истории, о том, как в капиталистическом мире из-за горсти золота брат убивал брата, сын – отца, как молодые жёнщины продавали себя за богатство старикам, как за обладание сокровищами разгорались кровавые войны. Он приводил примеры из литературы и даже отважился пропеть дребезжащим тенорком: «Люди гибнут за металл, люди гибнут за металл».
Муся сосредоточенно ела уху. Старику начало казаться, что наконец-то и она проникается уважением к миссии, выпавшей на их долю. Обсасывая щучью голову, он стал убеждать девушку ещё усерднее. В разговоре замелькали имена Островского и Гоголя, Бальзака и Лондона.
– Вы знаете, на кого вы походили сегодня там, у пня, среди всех этих своих сокровищ? – невинно спросила Муся, ловко выбирая косточки из щучьего бока.
– На кого именно? – осведомился Митрофан Ильич, у которого уже иссякал поток литературных примеров.
– На Скупого рыцаря, верьте слову. Помните? «Я царствую!.. Какой волшебный блеск! Послушна мне, сильна моя держава; в ней счастие, в ней честь моя и слава!» Ну очень, очень похожи!
Митрофан Ильич вскочил и, размахивая щучьей головой перед самым Мусиным носом, закричал с плаксивыми нотками в голосе:
– И пусть! Да, и пусть! Правильно, я дрожу за каждую золотинку, за каждый камешек. И мне не стыдно, нет-с, слышишь ты, девчонка!.. не стыдно, потому что я дрожу не за своё, личное богатство, а за общественную собственность… Скупой рыцарь? Отлично, пусть… Да понимаешь ли ты, с кем сравниваешь меня!
– Что вы мне в нос рыбой тычете? Подумаешь, загадка века – Скупой рыцарь! Чего тут понимать? Он просто псих был, этот ваш классический скупердяй… Ну скажите, разве нормальный человек, имеющий такие деньги, станет корку глодать и ходить в рваных штанах? Что, скажете – не так?
Митрофан Ильич мученически вздохнул и безнадёжно отмахнулся.
– И руками махать нечего. Я вот все думаю: сами-то вы с этим золотом, грешным делом, немножечко не того?..
Девушка многозначительно повертела пальцем перед своим высоким упрямым лбом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?