Читать книгу "Чёрный сад"

Чёрный сад

Предисловие

Дорогой читатель, прежде чем приступать к чтению, прошу ознакомиться с текстом ниже.

ЭТА КНИГА – НЕ ДЛЯ ВСЕХ.

«Черный сад» – это история, написанная для взрослых читателей, готовых к сложным, неоднозначным героям и темам. Здесь нет «белых» и «черных» героев, нет легких решений и обязательного хэппи-энда. Здесь есть боль, которая не обещает исцеления, и правда, которая не всегда освобождает.

ТРИГЕРРЫ:

(примечание: в списке есть пункты, которые не относятся к главным героям)

– Секс: откровенные сцены, BDSM-тематика

– Психологическое насилие: газлайтинг, манипуляция, унижение, одержимость, граничащая с патологией

– Физическое насилие: похищение, угрозы убийством.

– Темы: криминальный мир, потеря ребенка, смерть.

ОТ АВТОРА:

Я написала эту историю не для того, чтобы шокировать или травмировать. Я написала ее, потому что верю: даже самые темные стороны человеческой души заслуживают быть увиденными и осмысленными. Иногда, чтобы понять, кто ты есть на самом деле, нужно сначала потерять все, что ты о себе знал.

Если вы чувствуете, что эта история может вас задеть слишком глубоко – пожалуйста, позаботьтесь о своем ментальном здоровье и отложите книгу.

Берегите себя. И помните: вы не одиноки в своих чувствах.

Глава 1

Ариана

Лондон

– Ох, Ханукаева, как же долго мы тебя искали, – мужской голос царапает слух.

Чистейший русский.

Моя настоящая фамилия.

Это значит только одно – криминальный мир отца, от которого меня так тщательно прятали, нашел меня и выпустил щупальца.

Быть дочерью Роланда Ханукаева – это как носить корону из бриллиантов и шипов. Блестит, притягивает взгляды, но стоит расслабиться – и кровь потечет по лицу.

И сейчас стальные зубцы впиваются в кожу.

Два амбала, каждый под два метра ростом, возникли из ниоткуда. Один заламывает мне руки назад, второй грубо прикрывает рот ладонью, заглушая мой крик.

В нос ударяет едкий запах табака. Рассудок мутится, и я мотаю головой, пытаясь сбросить чужую руку и спастись от этой удушливой вони.

Бесполезно.

Они тащат меня к черному фургону с наглухо тонированными стеклами, припаркованному у обочины, и я предпринимаю еще одну попытку освободиться. Дергаюсь всем корпусом. Резко, со всей силы бью тонким каблуком по ботинку того, кто держит руки. Должно быть больно. Очень больно. Но этот громила даже не дергается.

Локтем целюсь в ребра второму. Удар достигает цели, но он лишь хмыкает и давит рукой еще сильнее, смещая ее выше к носу.

Свежий воздух окончательно перестает поступать в легкие. Я начинаю задыхаться. Не от нехватки кислорода, а от смрада его пальцев, который с детства преследует меня в ночных кошмарах.

– Не шевелись, фифочка! Рано еще косточки ломать! – усмехается тот, что держит сзади, и усиливает захват на запястьях.

Не шевелиться? О, они явно меня не знают. В момент страха у человека срабатывает одна из трех реакций: бей, беги, замри. Так вот я буду бить. Всегда.

Я предпринимаю очередную попытку вырваться. Стараюсь продемонстрировать весь арсенал боевых навыков, которым папа обучал меня с детства. Извиваюсь, бью ногами, пытаюсь использовать инерцию, но быстро понимаю, что бессильна. Это не пьяные гопники в подворотне и не наглые студенты, с которыми я справлялась на раз-два. Это профессионалы, обученные четко выполнять приказы. И они отлично знают свое дело.

Мы подходим к фургону. Тот, что закрывает мне рот, тянется второй рукой к сдвижной двери, чтобы распахнуть ее, и расслабляет пальцы на моих губах. И я, воспользовавшись моментом, впиваюсь зубами в них до тошнотворного металлического привкуса во рту.

Он выругивается и одергивает ладонь от моего лица. И я, сдерживая рвотный порыв, шиплю в лицо уроду:

– Надеюсь, вам заплатили достаточно, чтобы ваша смерть стоила этих денег!

– Сука! – рычит укушенный и отвешивает мне тяжелую пощечину, от которой моя голова дергается в сторону.

В глазах искрится, но я не издаю ни звука. Не подарю такого удовольствия.

– На твоем месте я бы беспокоился о своей шкуре, дрянь, – выплевывает подонок.

Он грубо хватает за плечо и швыряет внутрь машины, как мешок с мусором. Я падаю на шершавый пол, сдирая колени. Хочу повернуться и сказать еще пару ласковых, но замираю, заметив в дальнем углу автомобиля, где свет не достает до стен, сидящего мужчину. Его лица не рассмотреть – только силуэт и глаза. Он не издает ни звука, просто молча ощупывает меня своим взглядом.

И тут до меня доходит. Меня не усыпили. Не связали. Не отрубили. А это значит, что я должна быть здесь в сознании. Чтобы этот ублюдок мог видеть, слышать и, возможно, говорить со мной.

Это обнадеживает.

Дверь почти закрывается, когда снаружи раздается хлесткий мужской голос:

– Что здесь происходит?!

Похитители замирают. По их лицам видно, что они узнали пришедшего. Переглянувшись, они одновременно поворачиваются в сторону здания, где вскоре должен начаться аукцион, ради которого я, собственно, прилетела в Лондон.

– Приказ, – объясняет один из них уже на английском.

Я вглядываюсь в фигуру, выступившую из тени. Мужчина давит их тяжелым взглядом. В нем нет благородного гнева спасителя. От него веет прямой, смертельной угрозой.

– Девушка останется со мной.

– Но… – начинает укушенный.

– Это даже не обсуждается. Напомните своему заказчику, что на моей территории решать проблемы с женщинами и детьми запрещено. Второго предупреждения не будет.

Повисает тишина. Нападавшие явно колеблются, не зная как поступить. И я замечаю, как неизвестный в фургоне поднимает руку и дважды стучит по створке. После этого жеста уроды сразу отступают. Один из них хватает меня за предплечье и грубо выдергивает наружу. Я еле удерживаюсь на высоченных каблуках и, пока восстанавливаю равновесие, слышу, как за моей спиной захлопывается дверь. После чего ублюдки синхронно запрыгивают в салон, и машина срывается с места.

Мы остаемся одни.

Незнакомец внимательно осматривает меня и спрашивает по-английски:

– Вы в порядке?

– В полном, – бросаю я невозмутимо.

Расправляю плечи, игнорируя боль в скуле и ногах. Поправляю складки на платье и стряхиваю с него пыль. Стараюсь выглядеть так, будто все произошедшее лишь досадное недоразумение.

– Правда? – мужчина приподнимает бровь. – А мне кажется, что у вас крупные неприятности, раз за вами отправили этих двоих.

– Вам кажется. Неприятностей не больше, чем обычно, – отмахиваюсь я и позволяю себе так же откровенно изучить его.

Ему около сорока пяти, плюс-минус. Угольно-черные волосы с небольшой сединой на висках. Нос с горбинкой – не изящной, а явно сломанной в прошлом. И это добавляет ему мужественности и харизмы. Но главное – глаза. Темно-карие, почти черные. В них не просто сила. В них абсолютная, непоколебимая власть.

Он напоминает мне отца.

То же редкое сочетание животной угрозы и абсолютного спокойствия. И именно эта узнаваемая, родная тьма в его глазах заставляет меня выпрямить спину еще сильнее. Потому что я знаю правила подобных игр.

– Где вы остановились? – интересуется он. – Мой водитель отвезет вас, куда скажете. С ним вы будете в безопасности.

– Мне некуда ехать. Я здесь проездом. Прилетела ради аукциона.

И это чистая правда. Если эти громилы знают мою настоящую фамилию и как я выгляжу, значит, знают и отель, в котором я остановилась. Возвращаться туда – чистое самоубийство. Аэропорт? Исключено. На паспортном контроле меня будут ждать. Лететь по запасному паспорту? Рискованно.

Мне нужна новая личность и новые документы. Но проблема в том, что такие чудеса не делаются за пять минут. Особенно, когда ты в чужой стране.

Я бросаю быстрый взгляд на запястье. Наручные часы показывают 16:46.

Времени на рефлексию не остается.

– Мне уже пора. Торги вот-вот начнутся, – я поднимаю на мужчину глаза и натягиваю на лицо самую безобидную, девичью улыбку из своего арсенала. – Спасибо, что спасли меня.

– Вы планируете посетить аукцион после попытки похищения? – удивляется он. – Вам не страшно?

Я замечаю бейдж в его руке. Тот же аукционный дом. Золотая окантовка. VIP доступ. Нам с ним сегодня по пути.

– Разве на вашей территории и рядом с вами я не в безопасности?

– Вы так во мне уверены? Что, если я опаснее тех двоих? – он чуть склоняет голову набок.

– О, я даже не сомневаюсь в этом. Но, в отличие от них, в ваши сегодняшние планы не входила моя кража или убийство. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Какая проницательность.

Мужчина снова пристально ползет по мне взглядом, поняв, что недооценил меня и что-то упустил при первом досмотре.

– Ну так что? – я намеренно обрываю его анализ. – Вы планируете меня похищать или убивать?

– Пока вы не дали мне повода для таких радикальных желаний.

Он коротким жестом приглашает пройти меня ко входу. Я успеваю заметить его руки – крупные, с длинными пальцами и резко очерченными костяшками.

Интересно, каково почувствовать тяжесть этих ладоней на своей талии? Ощутить, как они жестко сжимают бедра?

Тело бросает в жар от вспыхнувших образов. Разозлившись на себя за эту неуместную слабость, я мысленно даю себе пощечину. Гордо вскидываю подбородок и прохожу мимо него.

– Надеюсь, вы не собираетесь бороться за лот номер пять? – спрашиваю я как бы между прочим, когда швейцар распахивает перед нами двери.

– К вашему сожалению, именно за этим лотом я сюда и приехал, – с нескрываемым удовлетворением отвечает он.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулак.

– Какая досада, – не скрываю разочарования я. – Похоже, теперь у вас появился повод для «радикальных желаний».

Мужчина усмехается.

– Чувствую, вечер пройдет увлекательно. И поверьте, я еще никогда не находил поводов для «радикальных желаний» по отношению к шикарным женщинам... настолько быстро.

Я натягиваю дежурную улыбку и шагаю вглубь холла. Уверена, вечер будет увлекательным только для него. Расклад сил понятен без лишних слов. Пока мы идем по коридору, я подмечаю каждую деталь: едва уловимый шлейф нишевого парфюма, безупречно сидящий смокинг, наверняка сшитый на заказ у портного с ^[i][i]Savile Row(Сэвил-Роу) – знаменитая улица в лондонском районе Мэйфэр, исторический центр британского и мирового мужского портновского искусства, известная своими ателье, предлагающими эксклюзивные костюмы ручной работы. и оксфорды ручной работы. И, конечно, часы на его запястье, стоимость которых легко перекроет цену десятка элитных спорткаров.

Нет никаких сомнений, что этот человек способен выкупить старинную ювелирную шкатулку 1890 года, ради которой я пересекла океан, за любые безумные деньги просто чтобы поставить ее на полку в гостевой ванной. Остается лишь надеяться, что торги для него – всего лишь мимолетная прихоть, и он остановится раньше, чем будет исчерпан мой лимит.

Наивная.

Уже через пять минут торгов я понимаю, что он не отступит. Остальные участники выбывают, едва цена переваливает за сто тысяч – разумный предел, который никто в здравом уме не стал бы превышать. Но мужчина идет напролом.

Мои сто тысяч он безжалостно давит своими ста пятьюдесятью. На мои сто восемьдесят отвечает двумястами пятьюдесятью.

На этом моменте мне следовало бы остановиться, так как я не могу выкупить реликвию за такие деньги. Но азарт берет верх. Я вижу, что этот человек пойдет до конца. И если шкатулку мне не получить, то его триумф должен обойтись ему как можно дороже.

Папа всегда говорил: «Если проигрыш неизбежен, сделай так, чтобы победа врага казалась ему поражением».

Я вновь поднимаю табличку. Из чистого упрямства и с извращенным удовольствием перебивая каждую его ставку.

Триста. Четыреста. Пятьсот...

Зал замер. Гости переводят взгляд с меня на него, но мой соперник остается абсолютно невозмутимым. Я продолжаю эту «войну», пока голос аукциониста не объявляет семьсот тысяч.

Семьсот тысяч фунтов стерлингов за вещь, за которую другие не готовы были отдать даже ста.

– Семьсот тысяч – раз… Семьсот тысяч – два… Продано!

Довольная своей мелкой, но разорительной пакостью, я встречаюсь взглядом с незнакомцем и дерзко улыбаюсь ему. Он не спешит отвечать взаимностью, но в его глазах вспыхивает жгучий интерес.

Я его зацепила.

Впрочем, как и он меня.

Следующий час я наблюдаю за его абсолютным триумфом. Лот за лотом он забирает все, ради чего пришел: картину, старинные часы, набор дуэльных пистолетов. Злость от проигрыша шкатулки мешается во мне с глупым, невольным восхищением. В своем властном спокойствии этот мужчина чертовски хорош.

Когда объявляют перерыв и гости тянутся к бару, я направляюсь к высокому столику, где стоит онв окружении нескольких мужчин. Иду не спеша. Останавливаюсь ровно на таком расстоянии, чтобы попасть в его поле зрения, но не выглядеть навязчивой. Мне необходимо закрепить эффект и попросить его о помощи. Теперь я не сомневаюсь, что он в состоянии решить мою проблему.

Родители впервые за долгие годы улетели в отпуск вдвоем, и я не собираюсь портить им такой редкий отдых своей ошибкой. Стоит мне связаться с человеком, который решает возникшие проблемы с личностями, как отец тут же обо всем узнает. Они с мамой сорвутся, прилетят в Лондон, и папа перевернет весь мир, чтобы найти заказчика моего похищения.

Я прекрасно понимаю, что когда они узнают правду, их ярость будет сравнима с природным катаклизмом. Но это случится позже. Сейчас я должна справиться сама.

Сжимаю руки в кулаки и резко разжимаю – старый прием, которому научил отец.

«Если тело помнит страх, дай ему работу».

А мое тело до сих пор помнит хватку чужих пальцев на предплечье и резкий запах табака, от которого до сих пор подкатывает тошнота.

Медленный вдох, глубокий выдох. Не время для паники. Потому что мой расчет оказывается верным. Мужчина замечает меня. Коротко кивнув собеседникам, он прерывает разговор и направляется прямиком ко мне.

– Поздравляю с победой, – произношу я фальшиво-сладким голосом, когда он останавливается рядом.

Мужчина молча берет мою ладонь, подносит к губам и едва касается тыльной стороны.

– Благодарю. Особенно за старательное вычищение моего счета, – ухмыляется, не отрывая от меня взгляда.

– Рада стараться.

– Надеюсь, я вас не сильно расстроил своей победой? – вкрадчиво интересуется он.

Я готова выколоть вам глаза прямо сейчас!

Скоро моему отцу исполняется пятьдесят лет, и я хотела преподнести ему нечто особенное. Десять лет назад он пытался выкупить эту шкатулку у английского коллекционера, но тот был непреклонен и отказался продавать даже за тройную цену. После его смерти наследники выставили всю его коллекцию на аукцион, и я решила, что это идеальный подарок любимому родителю.

И меня до дрожи бесит, что мне не удалось воплотить задуманное.

– Что вы, – я аккуратно высвобождаю пальцы из его руки. – Как вы можете меня расстроить, когда, по сути, спасли мне жизнь?

– Я обещаю возместить ущерб вашему самолюбию, мисс… – он делает паузу, ожидая мое имя.

– Эмма Торнтон.

– Это имя я уже знаю. Мне интересно узнать ваше настоящее.

Его проницательность сбивает с толку. Но я не позволяю себе стушеваться. Смотрю на него в упор и отвечаю твердо, без тени сомнения:

– Это мое настоящее имя. А что? Оно вам не по вкусу?

– Мне по вкусу вы, – произносит он с легким прищуром. – Но вы определенно не та, за кого себя выдаете.

– А вы всегда так уверены в своей правоте?

– Абсолютно. Моя интуиция редко меня подводит.

– Интуиция? – я усмехаюсь, скрестив руки на груди. – Интересное оправдание для того, чтобы лезть не в свое дело.

Мужчина делает шаг вперед. Теперь нас разделяют жалкие сантиметры. И чем ближе его лицо, тем сложнее мне сохранять спокойствие.

– После того как я вас спас, Эмма… Вы стали моимделом.

Его энергия подавляет, обволакивает, сбивает настройки. Такой манящий, вежливый, обходительный хищник.

Я абсолютно уверена, что если дьяволы существуют, то они выглядят именно так – в дорогих костюмах и с глазами, в которых плещется бездна.

– Всего доброго, мистер… – теперь паузу держу я.

– Дугаев. Давид Дугаев.

– Всего доброго, мистер Дугаев. Надеюсь, шкатулка была вам нужна не для того, чтобы потешить свое эго, – язвительно бросаю я и резко разворачиваюсь, чтобы уйти и закрепить за собой эффект.

– А что, если я просто хотел привлечь ваше внимание? – прилетает мне в затылок вопрос.

Я застываю и оборачиваюсь.

– Это была бы самая провальная тактика в вашей жизни. И к тому же неоправданно дорогая.

– Я шучу. Просто хотел еще раз взглянуть в ваши прекрасные зеленые глаза, мисс Торнтон, – произносит мою фамилию с легкой иронией, давая понять, что не поверил ни единому слову. – Можете быть уверены, шкатулка послужит очень благим целям.

– Постараюсь в это поверить.

Смерив его взглядом, я возвращаюсь в зал.

На экране проектора появляется следующий лот – перстень 1970 года с двумя изумрудами. Эти камни напоминают мне мамины глаза – глубокие, теплые и всегда немного печальные. Я не раз замечала, что именно они действуют на папу успокаивающе. И планировала подарить это кольцо в комплекте со шкатулкой. Он бы хранил его в нем, как хранит нас с мамой.

Всегда под замком. Всегда под контролем.

Не проходит и пяти минут, как соседнее кресло тихо скрипит. Я напрягаюсь, уловив знакомый шлейф парфюма.

– Не хочу терять вас из виду, Эмма, – тихо произносит Давид, устроившись рядом.

Я оставляю его без ответа. Лишь бросаю короткий насмешливый взгляд, чтобы мои «прекрасные зеленые глаза» его не отпускали до конца аукциона.

Когда торги возобновляются, начинается новая гонка. К счастью, мой сосед не претендует на перстень, и я на короткий отрезок времени успокаиваюсь. Ровно до тех пор, пока какой-то неприятный тип через проход не поднимает ставку выше, чем я рассчитывала:

– Сто пятьдесят тысяч!

Я понимаю, что, если он продолжит в таком же темпе, у меня совсем скоро не останется денег на счету. Уже собираюсь поднять табличку, чтобы назвать новую сумму, как вдруг слева раздается ленивый голос Давида:

– Триста тысяч.

Зал стихает, и я вместе с ним. Надо быть полным идиотом или безумцем, чтобы перебить такую сумму за простое винтажное кольцо. Мой оппонент дураком не был, поэтому остановился.

– Триста тысяч – раз. Триста тысяч – два. Триста тысяч – три. Продано!

Я поворачиваюсь к Дугаеву, который сидит с абсолютно ровным видом и поправляет запонку на манжете. Смотрю на него и еле сдерживаю порыв вцепиться ему в глотку.

Он снова забрал то, что должно было стать моим.

– Мне казалось, вы не заинтересованы в данном перстне, – тихо выцеживаю я, с трудом сдерживая возмущение.

– Личные счеты с мистером Уокером, – он едва заметно кивает в сторону конкурента, а затем переводит взгляд на меня. – К тому же, я ведь сказал, что искуплю вину за шкатулку.

– Забрав у меня еще и кольцо? Вам стоит сменить священника, мистер Дугаев. У вас крайне искаженное представление об искуплении.

Он издает тихий смешок и подается вперед, заставляя меня замереть.

– Я дарю вам это кольцо, – шепчет мне на ухо. – Но взамен я хочу получить кое-что от вас.

– И что же?

Душу?

– Сходите со мной на свидание, Эмма… кем бы вы ни были на самом деле.

Свидание?

С мужчиной, который, возможно, годится мне в отцы, но выглядит сексуальнее, чем любой из моих бывших?

С мужчиной с бешеной энергетикой, от которой низ живота сводит судорогой?

С мужчиной, который способен не глядя выложить триста тысяч фунтов просто за ужин со мной?

И главное… С мужчиной, за спиной которой я буду в Лондоне в безопасности и который сможет решить вопрос с новыми документами?

Мой выбор очевиден.

Я растягиваю губы в улыбке и теперь сама тянусь к нему.

– Я схожу с вами на свидание, мистер Дугаев… – я невесомо касаюсь губами мочки его уха, улавливая, как напрягаются мышцы на его шее. – Кем бы вы ни были.

Глава 2

Ариана

Лондон

Ресторан оказывается не таким, как я ожидала. Никакой вульгарной роскоши. Мы переступаем порог камерного зала на втором этаже старинного особняка, стоящего через дорогу от аукционного дома. Вокруг царит теплый приглушенный свет, на белоснежных скатертях танцуют блики свечей, а обволакивающий джаз погружает в состояние покоя.

Дугаев обходительно отодвигает для меня стул и скользит ладонью по моей спине. Обычная вежливость, но он задерживает руку на долю секунды дольше, чем требует этикет. Ровно настолько, чтобы я почувствовала тепло его пальцев сквозь тонкую ткань платья. И ровно настолько, чтобы по телу пробежала предательская дрожь.

Он садится напротив. Спокойно расправляет салфетку и кивает подошедшему официанту. Парень наполняет наши бокалы красным вином, а после принимает заказ, который Давид делает за нас обоих, даже не открывая меню.

Я позволяю ему эту маленькую демонстрацию власти. Более того – она мне нравится. Не потому, что он решает за меня, а потому, что делает это с абсолютной уверенностью, что мне понравится его выбор.

За последние полтора года у меня не было ни одного удачного свидания. Мои требования к мужчинам растут, а их представления о мужественности становятся все более жалкими. Мы просто существуем в разных вселенных: я ищу силу, а мне подсовывают дешевую самоуверенность; я жду выдержку, а получаю инфантильность. Мне нужен тот, с кем я смогу наконец выдохнуть и позволить себе стать мягче и слабее, а вместо этого приходится быть еще жестче и сильнее.

И вот сейчас, глядя на мужчину, безупречного в своей сдержанности, мне кажется, что у него есть все шансы изменить мою грустную статистику.

Когда парень исчезает, Дугаев складывает пальцы домиком и переводит все свое внимание на меня.

– Значит, Эмма Торнтон, – медленно произносит он, пробуя мое имя на вкус. – Что привело вас в Лондон?

В его английском едва заметно проскальзывает жесткий восточноевропейский акцент. Скорее всего, он из России или стран ближнего зарубежья. Это объясняет, откуда похитители знают его.

Я мягко улыбаюсь, беру бокал и делаю небольшой глоток, выигрывая время. Мне нужно выстроить в голове убедительную ложь, исходя из легенды Эммы Торнтон.

– Я консультирую частных коллекционеров. Помогаю находить редкие вещи, оценивать их подлинность и вести переговоры. – отвечаю я на чистом английском.

Так как с детства он был для меня вторым родным языком, я уверена, что Давид точно не уловит в моей речи акцент.

– И часто ваша помощь заканчивается попыткой похищения?

– Это был первый такой случай.

Он ухмыляется, давая понять, что по-прежнему не верит мне.

– Кто ваш клиент?

– Конфиденциальность, мистер Дугаев. Вы должны понимать.

– Понимаю, – Давид медленно скользит взглядом по линии моих скул, очерчивает губы и замирает на глазах.

Этот зрительный контакт становится почти осязаемым.

– Что, оцениваете, стою ли я потраченных денег на перстень? – не выдержав напряжения, я слегка приподнимаю бровь.

– О, вы определенно стоите больше.

Во рту пересыхает. Между нами повисает короткая, наэлектризованная тишина, которую уже скоро прерывает вибрация его телефона.

Давид достает смартфон, смотрит на экран, и я вижу, как его расслабленная усмешка испаряется, черты лица заостряются, а плечи вдруг каменеют.

– Прошу прощения, – бросает он, поднимаясь из-за стола, и отходит к окну.

Я делаю вид, что увлечена пламенем свечи, но краем глаза наблюдаю за мужчиной. У окна стоит совершенно другой человек. Не галантный собеседник с безупречными манерами, а тот, кто скрывается за этой ширмой. Он не жестикулирует и не повышает голоса. Говорит тихо, коротко и сухо. Но во взгляде сквозит что-то настолько жуткое и первобытное, что внутри все инстинктивно сжимается.

Мне следовало бы испугаться. Встать, схватить сумку и сбежать, пока есть возможность. Но вместо страха внутри просыпается та часть меня, что вечно тянется ко тьме, но которую я годами стараюсь держать в узде. Эта часть открывает глаза, смотрит на Дугаева и, испытывая иррациональное удовлетворение от одного его вида, тянет руки прямо к нему.

Договорив, Дугаев убирает телефон во внутренний карман пиджака и возвращается на свое место.

– Простите. Неотложные дела, – он тянется к бокалу. – На чем мы остановились?

– На вашем анализе моей персоны.

– Ах да. Прекрасная Эмма Торнтон, которая консультирует коллекционеров, появляется на закрытых аукционах безупречно подготовленной и умудряется попасть в неприятности еще до ужина.

– Звучит так, будто вы мной восхищаетесь.

– Я пока выбираю между восхищением и подозрением, – впивается в меня острым взглядом. – Мои люди только что выследили тех, кто пытался вас выкрасть, но допросить не успели. Кто-то их опередил.

Холод поднимается от живота к груди, расползается по ребрам и касается горла пальцами. Я знаю это ощущение – оно всегда приходит, когда ситуация выходит из-под контроля.

– В каком смысле «опередил»?

– Их ликвидировали, – буднично сообщает Давид. – Кому-то очень не хочется, чтобы я узнал имя заказчика.

– Что ж… – я стараюсь удержать свой голос ровным. – Значит, у меня действительно крупные неприятности.

– У вас крупные неприятности, Эмма, а у меня – вопросы. – он подается вперед, вторгаясь в мое личное пространство. – Кто вы такая?

Я принимаю этот вызов и не отвожу от него глаз. Знаю, что, если сейчас дрогну – он меня сожрет. Поэтому неспешно откидываюсь на спинку стула, закидываю ногу на ногу и обхватываю ножку бокала.

– Повторяю в последний раз, – чуть вздернув подбородок, чеканю каждое слово: – Меня зовут Эмма Торнтон. Если мой ответ вас не устраивает, мистер Дугаев, то я могу уйти и не беспокоить вас. У меня есть проблемы – это факт. Но я не собираюсь рассказывать вам о них за первым же бокалом вина только потому, что вы умеете красиво говорить и смотреть.

Мужчина задумывается, сканируя мое лицо. Он по-прежнему не верит моим словам, но я надеюсь, что все же не отпустит меня. Если наемников убрали, значит, люди, стоящие за похищением, куда опаснее, чем я думала, и второго промаха они не допустят.

Следующая их попытка окажется точнее.

Поэтому как бы мне ни хотелось это признавать, но факт очевиден: без Дугаева мне из Лондона не выбраться.

– Хорошо, Эмма, – неожиданно соглашается Давид и зеркалит мою позу, откинувшись назад. – Уходить никуда не нужно. Иначе к утру моим людям придется соскребать вас с асфальта. Было бы жаль потерять такой бриллиант.

Внутри меня лихорадит от накатившего облегчения, но внешне я ничем себя не выдаю. Напротив, я заставляю себя иронично усмехнуться:

– А я-то подумала, что вы просто не хотите отпускать меня.

Мужчина смотрит на меня с легким прищуром.

– Вы правы. Я не хочу вас отпускать. И помогу вам. Завтра утром мой человек займется вашими документами. Сейчас вам и в самом деле опасно возвращаться в Канаду под своим именем. Ну, а пока вы в Лондоне, я дам вам охрану и жилье. Будете в полной безопасности.

По дороге сюда, я успела наплести, что живу в Торонто и прилетела в Лондон исключительно по работе. Для убедительности даже набросала гид по своим «любимым» заведениям и живо расписала, где подают лучший путин2[1]1
  Пути́н (poutine) – это знаменитое национальное блюдо родом из Канады. Оно состоит из хрустящей картошки фри, покрытой кусочками молодого рассольного сыра и политой горячим мясным соусом.


[Закрыть]с рваной свининой. И, судя по всему, хотя бы в эту часть моей выдумки он поверил.

– С чего такая щедрость? – изображаю подозрительность и скрещиваю руки на груди. – Мы знакомы едва ли пару часов.

– Вы меня заинтересовали. Это случается редко.

– И что именно вас заинтересовало?

– Ваши глаза, – его голос падает на тон ниже.

От этого тембра внутри меня что-то сладко и тревожно сжимается. Рефлекс, который я обязана подавить и не реагировать на него. Но не подавляю.

В этот момент появляется официант, бесшумно расставляет тарелки и подливает вино. А я только и делаю, что жду, когда он исчезнет.

– Расскажите о себе, – прошу я, когда мы снова остаемся одни.

Давид не спешит отвечать. Берет со стола нож, неторопливо крутит его в пальцах и словно обдумывает, с чего начать.

– Я всю жизнь коллекционирую предметы искусства, – наконец произносит он. – Открыл несколько фондов, помогающих молодым художникам. В разных странах у меня больше двадцати проектов, связанных с живописью, реставрацией и частными коллекциями.

Попадает в самую суть меня. В ту часть, которая с детства замирает перед картинами, находя в них больше правды, чем в людях В ту, которая может часами гулять в музее. Именно эта глубинная часть привела меня на искусствоведческий факультет – я просто не могла иначе.

Интерес к мужчине возрастает до небывалых размеров.

– Хорошо разбираетесь в искусстве? – интересуюсь я.

– Достаточно.

– Какое удобное слово. Им можно прикрыть и глубокие знания, и полное отсутствие вкуса.

Уголок его губ едва заметно поднимается.

– Проверяете меня?

– Разумеется.

– Тогда задавайте вопросы точнее.

– Что вы видите в этой картине? – киваю на полотно, висящее на стене за его плечом.

Абстракция. Светлый фон – не белый, скорее молочный, теплый, будто под ним спрятан слабый свет. Поверх – темные резкие, грубые мазки. Они пересекают холст под разными углами, как следы от ножа или ветви, бьющиеся в окно во время бури. На первый взгляд картина кажется хаотичной. Но если присмотреться, то понимаешь, что хаос здесь удержан.

Давид поворачивает голову к полотну. Не торопится. Смотрит долго, внимательно, без напускной важности, с которой люди иногда делают вид, что понимают искусство.

– Я вижу боль, – произносит он наконец. – Точнее: момент после нее. Тяжелое одиночество. Когда ты остался жив, но все, ради чего стоило дышать, уже ушло.

Эта глубина мысли цепляет меня за живое.

Дугаев возвращает взгляд на меня:

– А что видите вы, Эмма?

– Помимо боли и одиночества, здесь есть злость, – говорю я, цепляясь глазами за мазки. – Та самая, которую тебе запрещено показывать, потому что от тебя все ждут достоинства и правильных реакций. Ты не можешь разнести к чертям комнату, не можешь завыть в голос или швырнуть что-нибудь в стену. Поэтому ты берешь кисть и начинает писать, чтобы твоя боль по-настоящему существовала хоть где-то.

Я вновь смотрю на мужчину.

– Художник написал ее после смерти жены, – негромко произносит он.

В его голосе что-то меняется едва уловимо. Но я успеваю заметить этот сбой.

– И его боль вам знакома? – спрашиваю аккуратно.

– Лучше, чем хотелось бы.

– Вы тоже потеряли жену? – зачем-то лезу туда, куда никогда не позволила бы залезть чужому человеку.

Но Давида словно это не пугает.

– Я потерял любимую женщину, – очень точно исправляет меня.

И звучит это так просто и так оглушающе честно. Он просто говорит правду, а я испытываю почти болезненный восторг.

Потому что я так не умею. И не могу.

Я почти не знакома с правдой.

Между нами снова сгущается воздух. Исчезают зал, музыка, свечи, официанты. Остаются только его глаза и мой пульс, вдруг ставший неприлично громким. Я чувствую его где-то в горле, в запястьях, под ребрами. Глупое и достаточно опасное ощущение. Словно я стою слишком близко к огню и вот-вот в него прыгну.