Текст книги "Рельсы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/relsy-217147.jpg)
Автор книги: Чайна Мьевиль
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 17
& снова в путь. Снова глотать мили & мили рельсов-&-шпал, отделяющих Боллон от архипелага Салайго Месс, а потом & самого Стреггея. Пусть медленно, пусть не прямо, «Мидас» все же шел домой. Правда, без Ункуса Стоуна.
– В смысле, почему он не может поехать с нами? – недоумевал Шэм.
– Да ладно тебе, парень, – сказал Ункус & вскрикнул, когда кто-то из сидевших на его кровати пошевелился, потревожив его все еще чрезмерно чувствительные ноги. Шэм, Вуринам, доктор Фремло, Йехат Борр & еще кое-кто из команды навестили его в санатории. Материальная часть этого лечебного заведения, где, кроме Ункуса, пребывали & другие люди – на одного при разгрузке поезда упала какая-то тяжелая железяка, другого укусил кролик-кровохлеб, еще пара страдала поездными паразитами – не отличалась новизной. Однако в палате было чисто, & от ланча, который принесли Ункусу, пахло довольно вкусно.
– Поверить не могу, что я не сплю, – сказал Ункус.
– & я тоже, – подхватил Фремло.
Все неловко рассмеялись.
У них совсем нет времени, объяснили Шэму коллеги. Некогда сентиментальничать. Их ждут кроты. Счет за санаторий оплачен вперед – причем подписала его капитан, сама, заплатила из своей доли. Так что надо пошевеливаться.
– Да & вообще, не нравится мне здесь, – сказал Вуринам. Он обвел других взглядом & зашептал: – Здешние все выспрашивают, куда мы шли, где были. Любят эти боллонцы совать нос не в свои дела. Один даже спросил, правда ли, что мы сальважиры! – & он поднял брови. – Твердят, что слышали, будто мы нашли сошедший с рельсов поезд. А в нем карту сокровищ!
«Хммм», – подумал Шэм, чувствуя себя слегка неловко.
– Все равно, нельзя тебя тут оставлять, – перевел разговор он.
– Да брось ты, парень. – Ункус потянулся к Шэму & неловко потрепал его по плечу. – Как только мне полегчает, я доплетусь до гавани & куплю себе обратный проезд на любом составе.
– Все равно это неправильно.
Вовсе не ради Ункуса Шэму хотелось остаться, хотя он ни за что не признался бы себе в этом. Ему казалось, что, чем дольше они задержатся в Боллоне, тем больше будет у него шансов убедить капитана посетить Манихики. Откуда, как он полагал, были родом мужчина, женщина & дети с флатографий. Он ощущал нехарактерную для себя уверенность в том, что ему хочется именно этого – установить связь между их изображениями & тем местом.
Мысли о том, как убедить капитана Напхи отклониться от намеченного курса, приходили ему в голову постоянно, одна безумнее & причудливее другой. Но ни одну из них он не одобрил. К тому же в глубине души он никак не мог поверить в то, что они туда не идут.
Один снимок неотступно стоял у него перед глазами, & каждое воспоминание о нем вызывало в нем чувство, близкое к эйфории. Тайна той линии, того прямого отрезка, который, как ему казалось, вел прочь из рельсоморья, – хотя даже думать об этом было грешно! – преследовала его постоянно. Тогда, вернувшись из комнаты с ординаторами & позабыв про работу, которую собиралась поручить ему капитан, – она, кстати, тоже о ней забыла, – он сразу засел за рисунки & рисовал, рисовал по памяти все, что видел на тех флатографиях, так точно, как только мог. Пока перед ним не оказался целый ворох бессвязных чернильных воспоминаний об изображениях невиданных пейзажей. Любой, кому они попались бы на глаза, ничего бы в них не понял, но для него это были мнемотехники, способы вызвать в памяти раз увиденные образы рельсового моря, уничтоженные капитаном.
Да, да, она уничтожила их, истребила прямо у него на глазах, сжав пластиковый квадратик жесткими пальцами своей нечеловеческой руки, чем вызвала у Шэма нечаянный вопль протеста. Когда беспощадная гидравлическая длань разжалась, на ней лежала лишь горстка пыли.
– Что бы за глупости это ни были, – сказала она, – они не касаются ни помощников докторов, ни кротобоев.
Напхи приложила механический палец к губам.
– Молчи, – сказала она. Указание распространялось & на его недавний невольный протест, & на возможные разговоры с коллегами в будущем.
– Капитан, – спросил он шепотом. – А что это было…
– Я – кротобой, – перебила его Напхи. – Ты – помощник доктора. То, что ты видел, или тебе показалось, будто ты видел, имеет не больше отношения к твоей жизни & ее возможным целям, чем к моей. Значит, нечего & говорить об этом.
– Это были Манихики, – сказал он. – Они оттуда родом. Нам следовало бы…
– Позволь мне дать тебе один совет, – сказала капитан, глядя на свои руки, – никогда больше не говори мне или любому другому капитану, под чьим началом тебе еще случится выходить в рельсоморье, что бы «нам следовало» делать. – Кавычки в ее фразе были ощутимы, как воздух. – Я на тебя рассчитываю, ап Суурап.
& Шэм замолк. Капитан вывела его из кафе на улицу, где у боллонцев свободно разгуливали козы, приученные подъедать мусор & оставлять свои орешки в компостных кучах в переулках. Медленно, с сильно бьющимся сердцем (стук которого, по мнению самого Шэма, приближался к фудустунна, ритму поезда, торопливо & решительно идущего к своей цели), он продолжал думать о том, что видел. О тех снимках.
Оставшись, наконец, один, уже в поезде, Шэм проверил свою камеру. Капитан не видела, как он снимал. Вот оно. Изображение. Смазанное дрожанием его рук. Размытое. & все же безошибочно узнаваемое. Одинокий путь.
Он прикусил губу.
Там остались дети. Где-то в рельсоморье. Мужчина & женщина, возможно, их отец & мать, уехали. Куда? Исследовать удивительные безрельсовые пейзажи. Их не интересовали животные. Не интересовала даже местность, где скиталось похожее на ангела существо. Они лишь постарались обойти его краем, чтобы остаться в живых. & дальше, в неизведанное рельсоморье. Туда (где тот путь)… туда (где одинокий путь)… туда, к одинокому пути. Туда, где одинокая ниточка выбегает за пределы клубка рельсоморья. Уводит прочь.
А потом они вернулись. Странным маршрутом, через оконечность Арктики. Шли, ясное дело, домой. Где их ждали те дети.
«Вот это путешествие», – подумал Шэм & тут же решил, что эти дети, сестра & брат, должны узнать о том, что случилось. Те двое возвращались к ним, так что они имеют право знать. «Если бы кто-нибудь нашел останки крушения поезда, на котором был мой отец, – еще подумал Шэм, – я бы тоже хотел знать».
& они узнают. Чем бы ни были те одинокие рельсы, знание о них бесценно. & уж наверняка капитан, как он думал тогда, спит & видит, как бы поскорее тронуться в путь. Уже прокладывает по картам маршрут, который приведет их прямехонько в Манихики. Где она & старшие офицеры займутся своим обычным делом: выяснят, кому можно продать эту информацию & как восстановить ее по уцелевшим флатографиям. А если им не хватит времени или еще чего-нибудь, то тогда он, Шэм, сам найдет тех детей & передаст им скорбную весть о кончине их родителей & поезда, на котором они ехали.
Вот к чему, по его мнению, должна была стремиться капитан.
– Значит, ваш поезд скоро отправляется, – сказал начальник порта Вуринаму в присутствии Шэма. – Славно, славно. Я слышал слухи.
«Какие слухи?» – хотелось спросить Шэму. Но он так & не узнал, о чем тогда шептались боллонцы, для которых любая сплетня была приманкой, ловушкой & орудием одновременно. Однако сведения об их предполагаемом маршруте действительно гуляли по городу, & Шэм, к своему горю, узнал, что Напхи в самом деле собиралась поступить именно так, как сказала. Что она не просто хотела отделаться от надоедливого подчиненного, составляя, тем временем, план. Нет, Напхи не думала вести их в Манихики.
Он хотел поговорить с ней, но, памятуя ее реакцию на его первую попытку, передумал. «Что ж, – решил он тогда, стараясь, чтобы его внутренний голос прозвучал со всей возможной драчливостью, – если она & впрямь не собирается делать то, что обязана, придется ее заставить».
Однако даже самым лучшим планам случается иногда всплыть брюхом вверх, а у Шэма & плана-то никакого не было. Дважды он делал попытку – каждый раз сердце выбивало тревожный ритм на рельсах его груди, – приблизиться к капитану & задать ей вопрос о том, как следует понимать ее отказ от выяснения происхождения образов на флатографиях, ее решительное не-говорение о них. «Мидас» вышел из гавани, лег на курс – совершенно ложный, в его представлении, – а он все еще не мог придумать, что ей сказать. & каждый раз, стоило ей задержать на нем пристальный взгляд своих холодных глаз чуть дольше обычного, его охватывала паника, & он, отвернувшись, удалялся. Так они пришли вместо Манихики домой, на остров Стреггей.
Глава 18
Плохо было то, что один из команды «Мидаса» остался лежать с обглоданными ногами в пропахшем эфиром сарае на чужом & нелюбимом берегу. Хорошо то, что они завалили огромного крота. Их трюмы были полны солонины, бочонков топленого кротового жира, тщательно выскобленных шкур & меха.
Между мысом Четем & сомнительными мелкими островками твердой земли гряды Льюивела они поймали двух звездоносых кротов. Там, где между внутренними линиями рельсоморья земля была вся перепахана мелкими грызунами, поезд останавливался, & все члены команды с баграми & палками в руках вываливали на палубы, откуда тыкали своими орудиями в землю, выгоняя на поверхность ее обитателей. Привязав к палкам проволоку вместо лесок & снабдив их крючками & грузилами, мужчины & женщины с «Мидаса» приманивали на наживку шустрых штопорных землероек, которые выкапывались в верхние слои земли & хватали куски мяса. Рано или поздно одна из них хватала вместе с наживкой крючок, рывком натягивала леску & начинала биться, пытаться уйти прочь. Тогда удильщики подсекали, сматывали леску так, что землеройка оказывалась на одном уровне с удочкой, где & болталась, отчаянно вертясь & размахивая лапами.
Ловили они & самых мелких мульдиварп, длиной в человеческую руку, которые росли прямо на глазах, ловя & пожирая червей & жуков величиной с голову, чем вызывали у команды вопли отвращения; жуков, правда, ели не все, только в зависимости от места происхождения. Ловили землероек, мускусных крыс, хищных кроликов. Роющих пчел. Это был богатый живностью участок рельсоморья. Похоже, что шумные & суетливые ангелы-уборщики наведывались сюда нечасто: между неубранных рельсов росла съедобная трава, которую члены команды собирали на салат.
– Мистер Вуринам. – Шэм откашливался, готовясь к серьезному разговору. – Доктор Фремло. – Он все думал о тех изображениях, которые видел, & решил, что, была не была, скажет им об этом, ведь они же его друзья, или нет?
Но секреты высыхали у него на языке, а рот становился как давно не кормленный топливный бак. Та дорога, та узкая одинокая колея просто не поддавалась описанию, это было выше его сил. Лучше он покажет им снимок. Но ведь если снятая трясущимися руками флатография & скажет что-то тем, кто никогда не видел оригинала, слухи об этом быстро дойдут до ушей капитана. А это уже будет рассматриваться как подстрекательство к бунту.
Дело было не только в том, что он боялся капитана, – хотя, конечно, боялся, что тут греха таить. Но еще он не мог отделаться от чувства, что капитана лучше против себя не настраивать.
Дважды они встречали другие стреггейские поезда, которые проходили так близко, что команды могли пообщаться & обменяться письмами & новостями при помощи катапультируемых лебедок. Капитан Скарамаш с идущей в открытое рельсоморье «Мергатройд» даже зашел к капитану Напхи в гости. Он степенно сидел в подвесном кресле, мерно покачиваясь над ярдами путей, а рабочие, ритмично ухая, тянули лебедку.
Покуда Шоссандер с Драмином носили в купе капитана лучший чай & сухое печенье на фарфоре & серебре, Шэм вскарабкался по задней стенке служебного вагона – сам дивясь своей смелости, – завис у окна вне зоны видимости, & оттуда подслушал & частично подсмотрел весь разговор.
– Итак, капитан Напхи, – услышал он голос капитана Скарамаша. – Своей помощью вы окажете мне услугу. Я ищу некоего зверя. Здоровенного, по-настоящему огромного. – Его голос окрасился знакомыми интонациями. – Хорька. Длиной он, по крайней мере, с вагон, из головы торчит крюк. Мой подарок. Он похож на согнутый палец & качается при каждом движении, точно манит. Меня манит. – Тут он перешел на шепот. – Приманивает меня. Старый Крюкоголов.
Значит, у Скарамаша тоже есть философия, за которой он гонится. «Понятно, продолжай», – подумал Шэм. Капитан Напхи прокашлялась.
– Нет, подобное животное не пересекало наш путь, – сказала она. – Но будьте уверены, теперь, когда мне стало известно название вашего транспортного средства, при первых же признаках сего манящего металлического объекта в голове упомянутого плавно бегущего пушного эрахтоноса, я тщательно замечу координаты нашей с ним встречи. & сообщу вам. Клянусь честью капитана.
– Благодарю вас, – пробормотал капитан Скарамаш.
– Не сомневаюсь, он забрал у вас нечто, так же как мой забрал нечто у меня, – сказала Напхи. Скарамаш кивнул, выражение мрачной задумчивости застыло на его лице. Шэм вдруг понял, как-то внезапно сформулировав про себя эту мысль, что именно такое выражение он чаще всего видел на лице любого капитана. Это была их профессиональная мина.
Скарамаш, закатав штанину, постучал костяшками пальцев по дереву & железу под ней. Капитан Напхи одобрительно кивнула & подняла свою руку – ее замысловатые костяные накладки, гагатовые украшения & металлические части отражали свет.
– До сих пор помню ощущение зубов, сомкнувшихся на моей руке, – сказала она.
– Я очень признателен вам за помощь, – сказал Скарамаш. – И, со своей стороны, буду следить, не появится ли где кротурод цвета заварного крема.
У Шэма глаза полезли на лоб.
– Цвета старого зуба, капитан, – резко отпарировала Напхи. – Огромный крот оттенка старого пергамента. Слоновой кости. Лимфы. Желтоватых белков задумчивых глаз безумного старого профессора, капитан Скарамаш.
Посетитель забормотал извинения.
– Я пойду куда угодно & сделаю что угодно, лишь бы повстречать мою философию, – медленно сказала Напхи. – Моя философия, – продолжала она, – не желтая.
«Далась ей эта дурацкая философия! Из-за нее она плюет на те снимки», – подумал Шэм. А ведь на них доказательства – чего именно, он не знал, но, несомненно, глобального крушения всего рельсоморья, по меньшей мере. А она не хочет оторваться от своих кротобойских философствований & на минуту!
Однако похоже, что Скарамаш с ней заодно. Сколько же их, таких философов, на рельсах? Не у всех стреггейских капитанов была своя философия, но все же многие из них вступили в отношения противоречивой любви-ненависти с одним определенным животным, в котором они провидели или ощущали – прощущали – воплощенные смыслы, возможности, мировоззрения. В какой-то момент – неопределимый словами, зато вполне ощутимый на практике – в голове таких капитанов что-то щелкало, & обычный профессиональный подход к хитрой добыче вдруг превращался в нечто совершенно иное – преданность одному определенному животному, в котором заключалась теперь целая вселенная.
Дэйби училась охотиться. Дневная мышь снова могла летать, правда, на небольшие расстояния. Шэм подвешивал кусочек мяса на веревочку, привязывал ее к поручням последнего вагона, & мышка, хлопая крыльями, летела за вертящейся & кувыркающейся добычей. Это называлось обучение охоте со смыслом.
Шэм задумался о трепете, который вызывали в окружающих те, кто помешался на чем-то одном, превратил свою жизнь в Музей Финального Аккорда. Наверное, между капитанами тоже существовало своего рода соперничество. «И это он называет философией? – фыркали они, возможно, за спиной друг у друга. – Вот эту смирную луговую собачку, за которой он гоняется? О, дни мои ясные! & что бы это могло значить?» Капитаны состязались в умении превзойти других, добиться преимущества над коллегами в толковании смыслов той или иной добычи.
По пути домой они пересекли ущелье, глубокий провал шириной в двадцать – тридцать футов, над которым была переброшена целая сеть мостов. Шэм знал, что им не миновать этого места, & все равно испугался. Рельсы карабкались вверх по земляной насыпи, покрытой клетками дерева-&-металла, перескакивали через лужи & ручьи, в которых плескалась рыба.
– Впереди земля! – объявил впередсмотрящий. & тут же: – Курс на дом! – Смеркалось. В небе кружили птицы. Садились на ветки растущих меж рельсами деревьев, те прогибались под их тяжестью. Команда шумела & гоготала. Местные дневные мыши возвращались домой; на охоту вылетали ночные, черные. Встречаясь, они приветствовали друг друга громким чириканьем, точно одни сдавали, а другие принимали небесную вахту. Дэйби, сидя на плече Шэма, чирикала им в ответ. Потом вспорхнула & унеслась. Шэм не волновался: раньше мышь всегда возвращалась на «Мидас», иногда дожевывая пойманного по дороге зазевавшегося сверчка.
Последний красный луч осветил каменные склоны. Пятнами черной плесени пушились на холмах джунгли, между ними скоплениями светлой плесени выделялись кварталы жилых домов & общественных зданий, складываясь в город Стреггей. Из гавани навстречу «Мидасу» уже пыхтели мощные тягачи, чтобы принять его груз & отбуксировать в док самого кротобоя.
Дома.
Глава 19
Возвращение кротобоя в порт всегда сопровождается восторженными криками мужей, жен, детей, любимых, друзей & кредиторов. Вот & у Шэма радостно дрогнуло сердце при виде Воама & Трууза, которые, стоя на набережной рельсоморья, вместе со всеми вопили & махали руками. Они обнимали Шэма, подбрасывали его в воздух, громогласно осыпая его всякими ласкательными словечками, а потом поволокли, смущенного & растроганного, домой, а дневная летучая мышь Дэйби кружила у Шэма над головой, недоумевая, зачем эти странные двуногие штуковины, называемые людьми, накинулись на ее человека & почему он так очевидно счастлив.
Приобретение Шэма нисколько не удивило его кузенов.
– Не мышь, так татуировка, – сказал Воам, – или серьга какая-нибудь, с чем-нибудь ты все равно вернулся бы, так что & это неплохо.
– Немало парней & девушек возвращаются с компанией из первого рейса на кротобое, – поддакнул Трууз. & энергично покивал. Воам подмигнул Шэму. Трууз кивал всегда. Такая уж у него была привычка. Кивал, даже когда молчал, словно ему было необходимо, чтобы он & мир всегда находились в согласии по любому поводу, в том числе и по поводу отсутствия повода.
Дом, где прошло детство Шэма: на середине улицы, поднимающейся круто в гору, с видом на рельсоморье, эпическую тьму которого время от времени пронзали огни идущих в ночи поездов. Дом был точно таким, каким он его оставил.
Он не помнил, как попал туда впервые, хотя смутно припоминал моменты, явно предшествовавшие этому событию: слышал голоса & ощущал надежную близость отца & матери. Шэм даже не знал, где именно он жил с ними на Стреггее. Как-то раз, довольно много лет назад, они с Труузом оказались в одной малознакомой части города, & кузен предложил показать Шэму его бывший дом. Шэм тогда нарочно наступил обеими ногами в самую середину грязной лужи, до колен испачкал брюки & потребовал, чтобы его вели домой переодеваться – лишь бы только не ходить туда, куда они шли.
Отец Шэма исчез почти целую жизнь назад – разбился на злополучном курьерском; никто точно не знал, когда & как это произошло & в каком именно квадрате обширного рельсоморья он встретил свою смерть. Труп его отца, несомненно, достался животным, а труп поезда – сальважирам. Вскоре после этого снялась с места & отправилась странствовать по островам архипелага & мать Шэма. От нее ни разу не было ни письма, ни весточки. «Слишком велико ее горе, – объяснял Воам Шэму, – чтобы вернуться. Снова быть счастливой. Одиночество – вот ее удел. Отныне & навеки». Она скрылась от Воама, который, как-никак, приходился ей кузеном, скрылась от сына & в какой-то степени от себя самой. Так она & осталась – скрытой.
– Какой ты стал большой! – кричал Трууз. – Посмотри-ка, у тебя развилась настоящая палубная мускулатура! Ты должен рассказать мне все, чему научился у доктора. Мы все хотим знать!
& Шэм рассказал им все, пока они сидели за бульоном. К своему удовольствию & немалому удивлению, он обнаружил, что, рассказывая, чувствует себя вполне в своей тарелке. Попробуй неловкий юноша, спотыкавшийся о кабели & опоры на крышах вагонов, рассказать такую историю два-три месяца тому назад, у него просто ничего не вышло бы. А теперь? Поглядите-ка на Воама & Трууза, как они уши развесили. & Шэм строил свой рассказ так, что у двоих его слушателей то & дело вырывались разные ахи & вздохи, а глаза поминутно лезли на лоб.
– …Так вот, – говорил он, – добрался я уже почти до самого вороньего гнезда, – капитан внизу вопит, как зарезанная, – вдруг вижу: летит прямо на меня птица, а клюв у нее острый, как бритва. & целит она мне этим клювом прямо в глаз. Тут, откуда ни возьмись, моя Дэйби, вцепляется в нее, & они начинают бороться… – & ни на твердой земле, ни в рельсоморье с его глубинами, ни в одном из двух небес не было силы, способной заставить Шэма признаться, хотя бы самому себе, что птица вовсе не спускалась так низко, а больше походила на точку в небе у него над головой, & что Дэйби не сражалась с ней не на жизнь, а на смерть, а, скорее всего, просто нацелилась на ту же мошку, что & она, так что их схватка была всего лишь мгновенным столкновением.
Но Воаму & Труузу нравилось. Кроме того, кое-какие события он пересказывал не приукрашивая. Например, извержение из земли полчища кротовых крыс; или про муравьиных львов, которые однажды глодали свою добычу прямо на виду их поезда; или про окрестности Боллона.
Он говорил, а Воам & Трууз ели; он говорил, а в небе уже встала яркая луна, & рельсы отвечали ей холодным блеском; он говорил, а вокруг дома шуршала и копошилась обычная ночная жизнь остова Стреггей. Его язык продолжал болтать, а мысли свободно витали вокруг Манихики в центре его мира. О том, что он видел на экране ординатора, он умолчал.
– Теперь ты настоящий мужчина, – сказал Трууз. – Можно тебе & с нами. Мы все трое взрослые. – При этих словах Трууза кузены горделиво переглянулись. – Будем поступать, как взрослые. Пойдем в паб.
&, хотя порой кузены выводили его из терпения, в тот вечер Шэм прямо-таки раздувался от гордости, шагая рядом с ними по крутым улицам Стреггея & поддевая время от времени носком ботинка какой-нибудь камень, который, прогрохотав по мостовым, утихал навеки где-нибудь в отдалении, возможно, даже в самом рельсоморье. Его отличное настроение почти не омрачил даже тот факт, что они пришли не куда-нибудь, а в «Проворного долгоносика», капитанский паб, один из самых известных в городе. Где наверняка уже сидела капитан Напхи. & разглагольствовала о своей философии, желтой, как лимон.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?