Читать книгу "Волчья тропа"

Я ткнула в неё пальцем.

– Туда. Сегодня хочу спать на мягком.

Серый пожал плечами.

– Хорошо. Но ври, что идёшь в Морусию.

– Да уж додумкала!

Он помог мне перебраться на другой берег. Странно, что не нашлось мостков и ни одной приметной тропки от селения к реке. Точно ли кто-то ещё живёт в глухомани? Вокруг лес сплошной, до ближайшего тракта идти и идти. Впрочем, тропку по темноте мы могли и не разобрать, а мостки наверняка есть дальше по течению.

С нескрываемым удовольствием любый накрутил на меня все тряпки, что нашлись с собой, а после, зачерпнув пригоршню грязи, разрисовал лицо такими жуткими струпьями, что впору сразу на погост. Осмотрел и, наконец, отпустил к домам. Сам же освободился от одежды и перекинулся в волка.

Тропинки от деревни и правда не было, всё заросло некошеной по меньшей мере с весны травой. Да какая там деревня? Три двора, причём два вроде заброшены. Поодаль чернели развалины других построек: не то селение когда-то было крупнее да обмельчало, не то сарай затеяли строить – не поймёшь. По-настоящему жилым выглядел только один дом: большой, добротнее соседских, из крепких, надолго сложенных брёвен. В окне едва заметно плясал огонёк лучины, а то и печных углей – очень уж тусклый, из трубы шёл дымок.

Я принюхалась: вкусно пахло жареным мясом. Жаль, ветер гнал запах от реки, иначе Серый точно бы не утерпел и пошёл со мной. Я мысленно прикинула содержимое пригревшегося за пазухой кошеля. С десяток медных монет и три серебрушки. Столько же или чуть больше осталось в дорожной суме. С лихвой хватит на ночлег и ужин, если местные жители не побрезгуют содрать денег с бедной странницы, да ещё и закупиться завтра чем повкуснее червивой крупы останется.

Я робко стукнула в дверь. В избе что-то упало, покатилось по полу. Послышались торопливые шаги: сначала по кухне – шмыг-шурх, будто кота спугнули, потом в сенях. Хозяева никак не ожидали гостей.

– Кто тут?

– Сами мы не местные, – затараторила я, – странствующая нищенка, без дома, без семьи, впустите на ночлег, подсобите, чем можете!

За дверью зашебуршало, запыхтело. Открыла старушка, настолько худая и болезненная, что сама сошла бы за побирушку. Поверх древнего, местами в пятнах, платья она накинула цветастый платок. Из-под него паучьими лапками торчали грязные редкие волосы.

– Доброго вечера, хозяюшка! Путь в Морусию держу, да с дороги сбилась. Не подскажете, куда мне?

– Конечно, доченька! – обрадовалась бабка, воровато озираясь. Видать, крепко напугалась и никак не поверит, что за углом не прячется отряд оружных мужиков. – Ты проходи, проходи. Притомилась никак? Пойдём, я тебя накормлю-напою. Хоть отдохнёшь чуть.

Обрадованная, я переступила порог. В сенях было темно, хоть глаз выколи, под ногами шелестел сор. Несколько раз приложилась лбом обо что-то крупное, тяжёлое, вроде засоленного сала. Облизнулась. Всё-таки хозяева не бедствуют – удачно зашла. В комнате чуть посветлело, но толком мало что удавалось разобрать: в устье растопленной печи весело шкварчала сковорода, огромный стол тёмного дерева с трудом помещался в комнате, лавки с накиданными тряпками да пара дверей в соседние комнаты.

– Гля, дед, кого к нам принесло! – обратилась старушка к лавке.

Ворох тряпок внезапно зашевелился и выпустил росток ладони. Та отбросила с лица накидку и явила миру улыбающегося щербатым ртом дедка. Показалось, бедняга зарос паутиной, но колышущиеся от печного тепла белёсые нити были волосами и здоровенной (ох и гордился небось по молодости!) бородой, уходящей в пододеялье. Старичок словно прямиком из избы рос: не поймёшь, где заканчивается лавка и начинаются оплетённые портянками ноги. Только по-детски розовый провал рта, алевший в круге седой растительности, подтверждал, что лицо у дедка самое что ни на есть человеческое.

– Ай, – восхитилось продолжение лавки, – а мы уж решили, что не видать нам больше живой души!

Дед рассмеялся, шамкая своим детским ртом, а я поёжилась и невольно пожалела, что оказалась той самой душой.

– Что стоишь истуканом? – прикрикнул хозяин на жену. – Уважь гостью, на стол накрой. А ты, деточка, садись, садись. В ногах правды нет, это я тебе как на духу скажу!

Седой то ли захохотал, то ли надрывно закашлялся, стукнув кулаком по ногам. Те не шелохнулись. «Неходячий!» – поняла я. Бедная старушка… Как же она с ним одна-то?

– Помочь? – дёрнулась я.

– И думать не моги! Сядь!

Дедок кивнул на лавку рядом. Приближаться к нему не хотелось, и я, расценив жест как приглашение, а не требование, примостилась у противоположной стены – через стол.

– Ну, говори, гостьюшка, как звать тебя, откуда и куда путь держишь.

Старик смотрел цепко. Этот запомнит незваного гостя и вмиг растреплет, спроси кто про странных прохожих. Значит, врать надо хорошо.

– Я, дедушка, родом из Бабенок, – вспомнила я самую далёкую из известных деревушек, аж по другую сторону столицы. – Родители померли, брат из дому выгнал, сказал, блаженная.

Я тяжело вздохнула, чать нелёгкое детство пережила. Хорошо, чем больше подробностей, тем скорее старики запутаются в рассказе.

– Странствую по городам и весям. Где копеечку ухвачу, где хлеба кусок. В Малом Торжке от купцов морусских слыхала, что в их государстве сирых да убогих жалеют, без еды и крова не оставляют. Туда и держу путь, да вот беда – заплутала! Набрела на вас случайно, думаю, найдутся добрые люди, пустят на постой. Да тут, я смотрю, один дом только и остался. Как ваш край зовётся-то? И за чью доброту богов благодарить?

– Доеды мы, милочка! – крикнула из сеней хозяйка, – ДО-Е-ДЫ! Уже и не деревня никакая. Никого не осталось…

В кухоньку она внесла плошку капусты да крынку с питьём – самое то после долгого пути. Подолом вытерла липкие пальцы, и сама присела за стол. Капустка манила кисловатым ароматом, и я не удержалась – хватанула свисающую с края морковку, захрустела. Бабка проводила её голодным взглядом и поближе пододвинула крынку.

– Запей, дочка, запей.

Горло и в самом деле пересохло, а взвар добро пахнул шиповником и травами. Я не побрезговала и отхлебнула.

– Мы-то уж решили, что и человека живого не увидим до самой смерти: соседние деревни далеко, за рекой, а мы стары для таких переходов. Вот и сидели туточки, век доживали.

– Да как звать вас, хозяева дорогие? Может, родню вашу где встречу, попрошу из деревни этой умирающей забрать.

Диво! Вроде не с холода в тепло пришла, не хмельной квас пила, а разморило. В голове помутилось, язык заплетался. Переглянувшиеся старики раздвоились в глазах.

– А никак нас не звать, милая. Наш с дедом сын немного тебя не дождался. Вот только-только ушёл… Его не стало, так и звать нас некому.

Старики опечалились, вздохнули. Шутка ли – единственного сына похоронить. Что с ним могло сделаться? Не выдержал, умер от тоски, глядя, как усыхает некогда богатая деревня? Страшное дело – забыть собственное имя, потому что некому больше его произносить. И не ждёт ли нас всех такая участь? Быть может, эти старики приняли то, что мы узнаём после смерти, уже сейчас? Или они добровольно превращались в живых мертвецов, не желая покидать задыхающийся, пустеющий дом? Деревню, которая давно стала бьющимся в агонии зверем. Он извивается и тонет в собственных нечистотах, не в силах ни остановить подступающую смерть, ни ускорить её; знает, но не желает признавать, что конец не просто близок, он уже настал.

– Ты, старуха, не болтай лишку! Не пугай гостью, – одёрнул её хозяин. – Лучше давай мясо. Пора.

Седовласый облизнулся, предвкушая вкусный ужин, а его жена, всплеснув руками – как это замешкалась?! – подскочила к печке. Выудила сковороду на длинной ручке, ловко водрузила её на стол, опять отбежала, наверное за хлебом.

Живот в предвкушении заурчал, я заглянула в посудину…

В сковороде лежала аппетитно прожаренная, с золотистой корочкой, ароматная человеческая рука.

Стол резко приблизился, затылок запоздало хрустнул. Я упала лицом в миску с капустой и провалилась в спасительную темноту, едва почувствовав подступающую боль и рвоту.

Глава 5
И врагу не пожелаешь

Шесть лет назад

К концу осени мы с Серым всё-таки добрались до злополучных ёлок. Конечно, мимо саженки я теперь каждый раз пробегала с содроганием. Слишком хорошо помнила нечеловеческий свист и крепкую хватку на ноге. И даже светлым летним днём, когда камыши шуршали песню на ухо тёплому ветру, когда солнечные лучи, отражаясь от поверхности ровной чистой воды, играли с редким прохожим, невольно притягивая взгляд к глубине, – я не обманывалась. Знала, что в воде жило нечто. И пусть меня назовут глупой девчонкой, поверившей бабкиным россказням, больше не подойду к этой воде ближе чем на косую сажень1111
  Минутка эрудиции. Если одну руку поднять вверх, то расстояние от кончиков её пальцев до пальцев противоположной ноги – это косая сажень.


[Закрыть].

Саженка подёрнулась робким ледком. Ещё пара седмиц, и промёрзнет хорошенько. А лучше бы и вовсе насквозь. Выморозила, удушила бы зима притаившуюся незримую силу, я бы ей только спасибо сказала. Хорошо слушать сказки о колдовских тварях, прячась за крепкими стенами. И совсем не то, когда ледяная рука хватает тебя за пятку, а чувствуешь, будто в самое сердце холодными пальцами лезет…

Мимо саженки я промчалась лётом, стараясь лишний раз не смотреть на тёмную воду – мало ли. Зато в лесу сразу задышала глубже, выпрямилась, успокоилась. А ведь про лес бабка тоже много чего сказывала. Но покамест я лично не столкнулась с озлившимся за неуважение лешим, а то и самим Волосом1212
  Волос – один из основных богов славян. Ему приписывали много свойств, знаний и умений. Покровитель скота и урожая, что чаще всего встречается в литературе, а также сказителей и поэзии, что просто интересный факт. Любит появляться в обличии медведя.


[Закрыть] под медвежьей личиной, знай бегала по чаще. Одна ли, с сестрой или с Серым – всё нестрашно. Вот и сегодня пробиралась через приодевшиеся за ночь в белую шубу ветви. Только вчера они были мокрыми, озябшими. Голые деревья тянулись к небу, моля согреть. И небо не оставило возлюбленную землю, укутало теплом, послало снега. Тонкие хрупкие иголки щерились теперь из каждой складки в древесной коре: не попустим, убережём до весны. С неба всё ещё сыпалась крошка, укутывая застывшую землю.

А какой-то озорник запустил в меня снежком, спугнув чуткое волшебство.

Я обернулась. Серый стоял на опушке, прячась за молоденькой ёлочкой с раскидистыми лапами.

– Растяпа! А если б я волком был? Сожрал бы тебя!

– Волки такими подлыми не бывают! Нечего со спины нападать! Будь мужчиной – подойди и кинь мне этот снежок в лицо!

Друг не заставил просить дважды: подошёл, кинул и, конечно, не промахнулся. Я, отплёвываясь, погналась за ним, но поскользнулась на припорошенных тонким снежком листьях. Серый, не будь дурак, вернулся и повторил диверсию, но я схватила его за ногу, дёрнула и покатились уже вместе – знай наших!

– Ну ты, мать, и дурна!

Я огрызнулась:

– Сам дурак!

– Да я что? Я полюбовно! К тому же ты победила.

Я взгромоздилась верхом на Серого, предварительно попинав его ногами, и повторила:

– Победила!

– Ну, это я поддавался.

–Врёшь!

– Ну вру. Не ущемляй моё мужское достоинство.

– Ладно, не буду. Поесть принёс?

– А то!

Серый утвердительно похлопал себя по карманам. Н-да, знай я, что в них наш завтрак, пожалела бы дурака. Или отобрала бы еду сначала.

Мы с ним частенько пировали чем придётся, спрятавшись под еловыми кронами. Сидели там: не то дикие звери, не то затаившиеся охотники. Но неизменно счастливые. До чего вкусна вчерашняя печёная репа или горсть сухарей, если разделить их с другом, да ещё в уютном тайничке. А уж что говорить о медовых пряниках!

К Осенним Дедам1313
  Неделя поминовения предков в конце октября. Заканчивается осенним Макошьем.


[Закрыть] каждая хозяйка старалась переплюнуть товарок, положить в пироги побольше начинки, не жалеть в пряники мёда. Всякому усопшему приятно, когда его поминают. А уж в седмицу перед Мариной ночью1414
  Хеллоуин, Самайн, Сауинь. Ночь с 31 октября на 1 ноября. Если вы не слышали ни про один из этих праздников, вас уже не спасти. Но смысл в том, что вести себя в эту ночь нужно очень осторожно.


[Закрыть] никак нельзя оплошать: ну как предок осерчает на жадных хозяев и сам явится поучить уму-разуму в ночь когда Белобог передаст Чернобогу кологод1515
  По сути, Белобог и Чернобог – «добрый» и «злой» боги. Тем не менее почитались фактически как единое целое. Символ равновесия света и тьмы, единения противоположностей. В общем, два противопоставляемых, но единых древних божества. Передача «кологода» (колеса года, календаря) – это символическое изображение перехода от тёплого, светлого времени к опасному и холодному.


[Закрыть]. И тогда уже не в тёплый Ирий1616
  Если совсем просто, Ирий – это рай. Но, как всегда у славян, этот рай не совсем рай, а только нечто подобное.


[Закрыть] обиженный родственник проводит неблагодарных потомков, а в самую Навь1717
  Явь, Навь и Правь – три стороны славянского мировосприятия. Мир живых, мир мёртвых и мир богов соответственно.


[Закрыть] утащит, врата в неё как раз будут распахнуты настежь до утра. Но, что греха таить, многие старались сготовить лучшей снеди не столько для усопших, сколько для живых: вот окажусь в этом году хозяйкой лучше соседки, может, и правда её какой нечистый утащит, чтоб ей.

Древние обряды у нас хоть и помнили, а такие удобные ещё и ревниво соблюдали, но об истинном их значении мало кто заботился. А что? Урожай убран. Товары на ярмарке проданы. Знай пеки пироги! Куда важнее для хозяюшек было наше маленькое выселокское поверье: та, чьи пироги детвора будет чаще таскать, избавит дом от бед и хворей до будущей весны. Выпечку с пылу с жару выставляли на подоконники, а то и вовсе выносили на крыльцо – вроде как остужать. А детворе радость – угощение! Потому добрая часть орехов, заготовленных с осени, уходила в конце листопада, а дети весь грудень видеть сладкого не могли, наевшись в прошедшие праздники.

– Заметила? В этом году аккурат на Осеннее Макошье1818
  28 октября. День, когда Земля и Вода засыпают до будущей весны.


[Закрыть] воду замкнуло. – Серый кивнул в сторону злополучной саженки.

Ещё как заметила! С лета ждала хоть тонкого ледка, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда начинается дождь.

Мальчишка аккуратно приподнял еловые лапы, пропуская меня в убежище. Искать кто будет – не найдёт, а он каждый раз выходил, будто чуял, в какой стороне наша ёлка. Запахло старой хвоей. Я прижалась к шершавому стволу, ветки сомкнулись и отгородили нас от стужи. Серый устроился рядом, касаясь моей ноги, достал абы как запиханные за пазуху пряники. Выпечка у тётки Глаши получалась кривая, некрасивая, часто горелая. Но сахару она не жалела, и чаша на её крыльце пустела быстро. И так только на Осенних Дедов от неё сладкого можно дождаться. Гостей в избу не зовёт, а угощение знай выносит – всякому дом от бед очистить охота.

Я достала бережно завёрнутый в тряпицу большущий кусок пирога с грибами и жареным луком. Помялся в драке, ну да ничего. Если друг откажется, сама съем. Уж кому как не мне знать, что пирог этот самый вкусный на свете. Мама пекла. А её бабушка учила. Быть может, и я когда так смогу. Нескоро, правда.

– Красивый, – соврал Серый. – Сама пекла?

– Не, мама, – прочавкала я. – Будеф?

Серый откусил прямо из моих рук и блаженно прикрыл веки.

– Сестра тебе хвасталась? Они с подружками посиделки задумали. На Макошье всех дома держали – угощение готовили, так они теперь хотят. Пойдёшь?

Я помотала головой. Придумали тоже! Перед Мариной ночью хорошо бы две-три предыдущих из дому носа не казать, не гневить Чернобога. Но что им? Не Любава и не её подружки едва болотниковой добычей не стали, не они с замиранием сердца бабкины сказки слушали. Ступню словно вдругорядь сжала ледяная хватка. Нечего мне на вечорках делать. И от нечисти всякой лучше подальше буду держаться. От греха.

– Пусть им. А я не пойду. Чего мне там делать?

– Как чего? Как водится: прясть будешь. А я мешать и кудель путать!

– Я тебе попутаю! Мама уши за такое надерёт и правильно сделает.

– Это ж я для красного словца! Ну тебе что, объяснять надо, чего на посиделках делают? Посидишь, повздыхаешь, томно в глаза мне посмотришь.

– А чего это сразу тебе? Если Любава с Заряной чего мудрят, так они небось и из соседних деревень ребят созовут. Я и без тебя найду, кому томно повздыхать.

– Я тебе повздыхаю! – в тон мне ответил Серый, показывая кулак. – Мала ты ещё абы по кому вздыхать!

Я рассмеялась: нашёлся ревнивец.

– А как по тебе, так можно?

– По мне можно. Мы уже больше года как…

– Брат с сестрой?

– Тьфу на тебя! Друзья. И я подругу оберегать от всяких хахалей должен. Нечего им подле тебя шастать.

– Так это ты меня на посиделки тащишь.

Серый замялся.

– Я ж тебя ни на шаг не отпущу. Вдвоём придём, вдвоём уйдём. Чтоб все видели.

– Слушай, сторож, ты мне со своей заботой загодя всех женихов распугаешь. Ко мне потом и не подойдёт никто.

– Ну так! – Серый приосанился. – Для того ж и стараемся! А то через год-другой ещё и посвататься кто додумается, чего доброго. Вдруг бедный молодец с тобой не знаком? Да и зачем тебе кто, когда я есть?

Я пихнула его в плечо. Мальчишки, что с них взять?

– Нет, правда. Вот он я – надежда и опора. А остальных гони в шею!

– Выискался, надежда, – передразнила я. – Распугаешь мне женихов – мама потом со свету сживёт. Обоих.

– Какие-такие женихи?! Лучше меня во всём белом свете не сыщешь!

Серый согнул тощую руку, хвастаясь крохотными пока бугорками мышц.

– Во! – С гордостью ткнул пальцем в плечо. – Всех ухажёров заранее распугаю, а потом сам на тебе женюсь! Дай поцелую.

Я, хохоча, уворачивалась, а Серый знай целовал меня в нос, щёки, руки – куда попадал. Завалил навзничь и ну щекотать! Да, такой и правда поклонников распугает. Не то чтобы они мне больно нужны, но Любава говорила, скоро начну задумываться. Наверное, и правда начну. Мы, бабы, все одинаковы, чего уж там. Но пока и друга достанет.

– Ну что, пойдём деревенских вертихвосток мочёными яблоками закидывать? – Серый замер, нависнув надо мной. И сразу пригрозил: – А то в нос лизну!

Я заверещала, потянулась закрыться:

– Не надо в нос! Пойду, не убудет от меня!

– То-то же!

Довольный, он наконец отпустил меня и взялся за пряники.

***

Сказал бы кто другой, не поверила б, но говорила я с Любавой. Эти глупые курицы задумали посиделки аккурат на Марину ночь. Мол, праздник – он праздник и есть, и бояться его нечего. Намажем лица сажей, одёжу наизнанку вывернем – вот тебе и оберег от нечисти1919
  Считалось, что подобными действиями можно отпугнуть нечистую силу или сойти за своего в её компании.


[Закрыть]. Ой, зря они эдакую глупость удумали! Я было побежала жаловаться маме: мудрая Настасья Гавриловна должна остановить безобразие. Но поддержки не дождалась. Она лишь посетовала, что сама старовата для вечерин, а услышав, что я тоже подумывала пойти, чуть не выгнала нас из дому раньше условленного срока.

Любава, обрадованная, что невдалая2020
  Неудавшаяся, неправильная.


[Закрыть] младшая сестра наконец поняла женское счастье и соизволила пойти его искать среди знакомых и не очень парней, разодела меня как скомороха.

Вместо любимых удобных штанов вручила свой старый сарафан. «От сердца отрываю!» – ага, конечно. Небось уже приметила на ярмарке новый, а этот яркий да крепко сшитый – носи не хочу. Вот и догадалась его младшенькой подарить, а себе истребовать ещё один взамен.

Из-под зелёного подола залихватски выглядывали стоптанные сапоги. После широких грубых льняных рубах тонкая ткань, обрисовавшая места, которые я привыкла прятать, показалась невесомой. А Любава ещё и растрепала мне волосы, обыкновенно туго заплетённые в короткую, не чета сестриной, косичку. Волосы с непривычки лезли в глаза и рот, норовили зацепиться за каждый гвоздь. Ну что за чучело?!

– Красавица! – восторженно ахнула сестра. – Хоть сейчас замуж!

– Или в домовину, – хмуро поддакнула я, пытаясь усмирить пушащиеся непослушные прядки, за что тут же получила по пальцам.

– Не дёргай. Так хорошо. Ох и повезёт сегодня кому-то тебя за руку держать!

Я со злорадством вспомнила обещание Серого гонять пришлых молодцев. Это он хорошо придумал. И мочёных яблок надо побольше взять.

Посиделки задумали в избе деда Нафани – большого любителя браги, которую ставил тятя. Потому старик и не был против толпы молодёжи под своей крышей: сам загодя перебрался под нашу и предавался бурным возлияниям на пару с хозяином.

– Ну ничего себе! – ахнули от двери.

Серый, оказывается, уже с десяток частей мялся у порога, успев четыре раза отказаться от предложенной кружки.

– Ты это! – Тятя перегородил ему дорогу. – Какие, ик, у тебя планы на мою дочь?

– На которую? – хихикнул Серый.

– На эт-ту… – Тятя ткнул пальцем в нас с Любавой. Палец предательски подрагивал, перескакивая с одной сестры на другую. – А хоть на какую!

– Влюбиться, жениться, завести десяток детей, помереть в окружении неблагодарных внуков в один день! – перечислил Серый.

Я исподтишка показала ему кулак.

– Мне эт-т-тот малец по нраву! – расплылся папа в улыбке.

Матушка же строго наказала:

– Чтоб не озорничали! Идите уже, а то мне медовухи вообще не останется, а при вас пить несолидно.

Серый пропустил нас с Любавой вперёд. Я не удержалась – пнула его, как только вышли на крыльцо, за что незамедлительно получила шлепок пониже спины.

– Ну пошли, что ли, ваши посиделки сидеть. – Мальчишка весело сбежал по ступеням.

Я спустилась осторожно, стараясь не наступить на треклятый подол, и прошипела:

– Яблоки взял?

– Какие яблоки?

– Моченые. Забыл, зачем идём?

– А, успеется, – отмахнулся приятель. – Зато хороша ты как! Весь вечер придётся с тебя глаз не сводить.

Серый сиял как новенькая серебряная монета. Никак каверзу какую задумал, а со мной не делится.

***

Деда Нафаню выпроводить из дома легче лёгкого: хлебом не корми, дай сбежать от сварливой жены. А вот его благоверная Бояна, боевая бабка, под стать имени, не так проста. Вредная старуха наотрез отказалась ехать к родственникам или идти в гости, несмотря на солидное вознаграждение, что пообещали ей девки. Возопив, что она свою избу не продаст, предложи цену хоть сам Чернобог (а она и с ним вздумала бы торговаться), захлопнула дверь прямо перед носом просительниц. Впрочем, уже на следующее утро передумала. И согласилась пустить молодёжь вечерять к себе, но при одном условии: дабы беспутники ничего не натворили, она останется следить за посиделками. Я так думаю, что старуха попросту смекнула: оставшись, услышит много интересного. Будет потом, о чём с кумушками у колодца судачить.

Бояна молодёжь не шибко любила. А всё оттого, что как-то пополз по деревне слух, что старуха помирать собралась, а дабы обставить сие действо с соответствующим размахом, решила заранее созвать гостей на собственные поминки. Вроде как, когда помрёт, ей с них ни холодно, ни жарко будет, а так приятно. Ну народ и поверил. Пришли: кто с букетом подвядших, как и сама Бояна, цветов, кто с поминальной кутьёй, кто и с пустыми руками – поглазеть.

Нафаня, отойдя от обычного состояния лёгкого подпития, сгоряча решил, что вправду остался вдовцом. Прижав к сердцу, как великую ценность, запотевшую бутыль, он нёсся сломя голову через деревню, обгоняя процессию слегка удивлённых, но дежурно хмурых гостей. Первым вбежал на крыльцо, распахнул дверь… и так и остался сидеть на пороге, прикладываясь к заветному горлышку – жена как ни в чём не бывало перебирала хрупкие, рассыпчатые сыроежки. Ох и бранилась же она, когда ввалилась церемониально рыдающая толпа!

Чередуя смешки со всхлипами, гости кое-как объяснили Бояне, что пришли её хоронить. Сначала бабка порывалась броситься на плакальщиков с ножом, потом сыскать сочинителя байки. Поскольку смеялись все, а не признавался никто, виновник так и не обнаружился. В итоге несостоявшаяся покойница сплюнула под ноги и, пообещав кару небесную толпе безбожников, спряталась за печной занавеской.

Дед Нафаня, будучи человеком весёлым, а иной с подобной женой долго не проживёт, решил, что идея, в общем-то, неплоха и, коль скоро гости всё одно собрались, негоже лишать их зрелища. Прилёг на скамеечку, чинно сложил ручки на груди, изображая усопшего, и выслушивал подобающие случаю речи. Иногда старик хихикал и давал советы тем, у кого язык был подвешен похуже. Провожая скорбящих, «мертвец» охотно предлагал повторить событие, а бабка Бояна изрыгала ругательства и только что ядовитой слюной не брызгала. Однако того, что слух пустил Серый, так и не узнала.

Вот такой надсмотрщик нам на посиделки достался.

Любава с Заряной расстарались. Отмыли Бояне с Нафаней избу, сготовили кушаний – слюнки текли от запаха, хотя и наелись все за прошедшую седмицу Дедов от пуза. Зазвали молодёжь из соседних деревень. Обычно печальная, тёмная, стоящая особняком избушка источала тепло. Окна вкусно светились в подступивших сумерках – нехотя заглянешь, проходя мимо. Сами красавицы горели румянцем и всё оправляли то волосы, то браслеты, то яркие ленты в косах. Нарядиться нечистым духом, как предки завещали, никто и не подумал.

– От печные ездовы2121
  Лентяйки.


[Закрыть]! – ворчала Бояна, впуская нас. – Гости уже собираться начали, а они идут – не торопятся! То ли дело в наше время…

Старуха обвела рукой натёртую до блеска кухоньку, будто это она, а не напросившиеся девицы, чистила дом. За ломившимся от яств столом пока сиротливо ютился лишь заявившийся слишком рано Петька. Бояны он побаивался и готов был юркнуть под стол, но разошедшиеся в ширину за последний год плечи не позволяли.

– Подсадил бы! Тоже мне, богатырь нашёлс-си! Нет бы помочь бабушке! – укорила его Бояна, взбираясь на лежанку.

Делала она это обычно ловко, чуть не с разбега, но сейчас кряхтела, дескать, в собственном доме её на полати загоняют. Петька дёрнулся, задел горшок с киселём. Благо Серый подхватил, а то б бабкиных замечаний на весь вечер хватило. Пока суть да дело старуха забралась сама, чтобы, высунув из-за угла ехидную крысиную мордочку, попенять молодцу за нерасторопность.

Любава с Заряной, как и полагается хозяйкам посиделок, торопились перепроверить, всем ли хватит угощения, сдуть невидимые пылинки с кружек, приготовленных для густого киселя, пахучего сбитня, а там, может, и чего покрепче.

Делать нечего. Я присела на скамейку, кивнув Петьке: вижу тебя, но разговаривать не собираюсь. Серый устроился рядом, по-хозяйски осмотрел стол, выбрал жареную рыбёшку, чтоб корочка была, откусил.

– Чего сидите как неродные? – удивился он. – Сейчас народу понабежит, от угощения одни воспоминания останутся.

Петька отвернулся, скрестив руки на груди. Сделал вид, что слышать нас не слышит и вообще случайно здесь оказался. А я отщипнула кусочек хлеба и принялась мять его в руках – есть-то не хочется.

Первыми в дверь ввалились весёлые парни из Пограничья. Привычные к новым людям, они быстро разговорили наших скромниц. Шутки и неизменно следующий за ними смех оживили вечорки. Уже и Петька не жался в углу, и бабка Бояна похихикивала с печки. Хозяюшки вовсю обхаживали пришедших, а рыжий молодец, покрытый конопушками, как иная рыба чешуёй, нет-нет да посматривал в мою сторону.

Вскоре явились три красавицы из Подлесок, одинаковые, словно племенные лошадки. За ними следил хмурый приземистый мальчишка, младше других. Следил зорко, будто пёс за курами – ну как обидит кто? Я не сомневалась, прикрикни кто на его подопечных (сёстры, как позже выяснилось), бросится в драку, не раздумывая и не глядя, кто там сильнее.

Позже сыскался и Гринька. Негоже сыну головы приходить на посиделки первым. Это его все ждать должны из уважения. Уважения, прямо скажем, мой бывший друг покамест не заслужил, зато от деревенских с каждым годом всё серьёзнее требовал гнуть перед ним спину при встрече. Гринька утвердил у порога две яблоневые ветки крест-накрест: мол, не очень-то тут и рады чужакам2222
  Подобная традиция действительно была, хоть и не слишком распространённая. Ветки полагалось утвердить на тропинке у входа. Но у нас осень и темно, видно всё равно не будет, а ребята из Пограничья и так уже внутри, так что и у порога сойдёт.


[Закрыть]. Ветки тут же снесли, не заметив, весёлые пограниченские парни. Гринька не сказал ни слова, но посмотрел на веселящихся сердито. Со мной и вовсе не поздоровался. Даже не кивнул, как Петька. Ну и не очень-то хотелось! Я хмыкнула и выбросила его из головы. А Гринька, как потом вспомнили, весь вечер в углу и просидел, будто язык проглотивши. Глядел на всех, точно денег ему задолжали, потом ушёл в клеть спать.

Заехали бабенские. Попали они к нам по случаю: деревня находилась дальше самого Городища, да задумали ребята зимовать в тёплой Морусии. Минуя Выселки, прослышали о досветках. Отчего бы не скоротать ночь? И за постой платить не надо и девки красивые. Авось и помиловаться будет с кем.

Словом, гостей набралась полная изба. Хорошо, если половину я хоть в лицо знала, а уж припомнить по именам и не пыталась. Затянули песню, почему-то веснянку. Я невольно поёжилась: в такую ночь хорошо под одеялом сидеть да предков добрым словом поминать, а не весну кликать, Мару2323
  Богиня холода и смерти.


[Закрыть] злить. Но парни смеялись, якобы ненароком обнимая пригожих девок, те отшучивались, не убирая их рук и косясь на печку – бдит ли Бояна?

Дошли до игр. Были и «Волки и овцы», во время которой шумная толпа, давно запутавшаяся, кто убегает, а кто догоняет, едва не разнесла дом. В тесной комнатушке гости сталкивались, спотыкались и больше обнимались, чем следовали правилам игры. Был и «Башмачник», принятый без удовольствия после догонялок. Рослого Петьку усадили «шить башмак» в центре комнаты, приговаривать «Хорошенькие ножки, примерьте сапожки!» и ловить следующего ваду из хоровода. Ясно, Петька всё старался ухватить пригожих девиц, но те с визгом разбегались, нарушая порядок. Наконец робкие барышни согласились на «Сижу-посижу», а парням только того и надо!

Братцы, сестрицы,

Примите меня!

Братцы, сестрицы,

Возьмите меня!

Развесёлый рыжий парень с завязанными глазами двигался вдоль сидящих по кругу, щупая девок, попадавшихся на пути. Пару раз шутники-мальчишки подставляли под цепкие пальцы зады (а нечего наших девок лапать!), хохоча в голос, когда рыжий принимал их за пышные груди и увлечённо изучал.

«Иди до нас!» – хором скомандовала толпа, и с радостным «Сижу-посижу!» парень плюхнулся на мои колени, гадая – чьи? Вообще-то, я не хотела играть. Сидела чуть поодаль, стараясь не мешать веселиться другим, но не влезая сама. Но тут уж деваться некуда.

– Ох и острые коленки! – посетовал рыжий.

Он поёрзал, заставив меня закряхтеть, хотя следовало задержать дыхание, чтобы не узнал.

– Уж не наш ли это башмачник? Хотя нет, с тем так приятно бы сидеть не было.

Вада ещё немного поугадывал, попутно нащупав у меня какую-никакую грудь и с уверенностью подтвердив, что сидит на коленях у парня. Уличённый во вранье, был с улюлюканьем выгнан из круга, после чего заявил, что игра в сиделки для малышни, а нам надо бы взяться за «Голубков». Друзья его поддержали. Раскрасневшиеся девки, кто от игр и духоты, кто от распитого втихомолку меха медовухи, поотпирались больше для виду и тоже согласились.

Первым по считалочке выпало вадить малышу из Подлесок. Его три красавицы-сестрицы подобрались и приосанились – вздумай кто посмеяться над любимым братом, они тоже в стороне стоять не станут. Но правила есть правила, и смеяться никто не стал.

В пару ему довелось сесть самой Любаве. Сестра и не подумала воротить нос, дескать, мал ещё для таких игр. Указал жребий – и пошла. Сели, как водится, спина к спине и по команде обернулись. Обернулись оба на восток – надо целоваться. Братислав, так звали мальца, уверенно, как взрослый, поклонился Любаве. Молвил:

– Прости, краса ненаглядная, что не голубь тебе достался, птенец. Дай только срок – крылья разверну, сама удивишься, какого сокола сегодня целовать пришлось.

Любава, не кривясь, улыбнулась и поцеловала соколёнка в щёку. Мальчишка запунцовел как рак, схватился за лицо… Потом выпрямился, кивнул и приложился губами к подставленной Любавиной щеке, став для этого, правда, на скамью.

– Как крылья развернёшь, залетай к нам в деревню, соколик, – засмеялась девица, – авось и в другой раз найдётся, с кем в «Голубков» сыграть!

Забыв, что только что строил из себя взрослого мужа, Братислав вприпрыжку бросился к сёстрам и повис на шее у одной, взахлёб повторяя то, что все и так видели. Ох, Любава-Любава! Ещё одному парню надежду дала. А этот ведь упрямый, подрастёт и впрямь сватов зашлёт, что делать станешь?