Читать книгу "Волчья тропа"

Каждая из сестёр Братислава успела посидеть на месте вады, а младшая Белава, светлоголовая, как полудница, и с наивными овечьими глазами даже целовала Серого. Тот в последний миг, правда, отвлёкся и повернулся к девушке щекой, так что поцелуй получился совсем детским, прямо как у Любавы с Братиславом. Ничего, может Серому ещё повезёт, внимательнее будет.

Хохотушку-Заряну перецеловали почти все парни, пока она наконец сообразила, что считалочка ну никак не может заканчиваться на ней постоянно, и не бросилась в шуточной драке на распорядителя из Пограничья, подыгрывающего друзьям. Её подруга Стася сама выбрала, с кем голубиться, не дав распорядителю сказать и слова. Да только, как назло, каждый раз поворачивалась не в ту сторону, поэтому так и не одарила парня поцелуем. Петька, четыре раза подряд оказывавшийся с ней в паре, чуть было не сломал скамью со злости.

Пришлось и мне сесть на скамью. Благо место напротив тут же занял Серый. Вот спасибо, выручил! Лучше уж друга облобызать, чем какого-нибудь чужака.

– Ты как? – Серый едва чутно коснулся моего локтя.

– Плохо, – честно сказала я. – Игры эти…

– Не боись! Я с тобой! Хочешь, прямо сейчас всем объявлю, чтоб к тебе не подходили?

Я засмеялась. Вот уж защитник!

Среди белых голубей

Скачет шустрый воробей,

Воробушек-пташка,

Серая рубашка.

Откликайся поскорей,

Вылетай-ка, не робей!

Толпа прокричала считалочку. Я наугад повернулась туда, куда уходит солнце. Серый тоже повернулся на запад.

– Целуй, не робей! Вылетай, воробей!

Серый обвёл всех взглядом победителя, точно серебрушку на дороге нашёл. Развернулся ко мне, зачем-то погладил пальцами щёку. В саже я, что ли, выпачкалась?

– Целуй крепче, чтоб добавки попросила! – хохотнула Любава.

Я зыркнула на неё с укором, но отбрехиваться не стала. Серый-то за два года вон как возмужал! Уже не долговязый мальчишка, а добрый молодец. Может, оно и неплохо, если поцелует у всех на виду… Я вспыхнула от глупых мыслей. Ишь, удумала! Обхватила друга за шею, притянула к себе и нарочно звонко и смешно чмокнула в нос. Любава разочарованно застонала.

– Вона ты как, – цокнул Серый. – А я вот так!

И перекинул меня через плечо! Я затрепыхалась, замолотила руками по его спине, но быстро смекнула, что задерётся подол, и затихла. Пограниченские захлопали в ладоши:

– Так с ними и надо, с девками! Можно я тоже кого посимпатичнее унесу? Разбирай девок!

Молодёжь снова понеслась по дому, а Серый водрузил меня на скамью у окошка и подпёр с другой стороны, чтоб не убёгла.

– Что побрезговала? – попытал он. – Неужто я такой противный?

– Ты, может, и нет. А эти все… Смотрят, насмехаются.

Друг сдул серую чёлку со лба и наклонился ниже.

– Веселятся. Разве это плохо?

– В другой день неплохо, а сегодня…

– Что сегодня?

За стеной особенно тоскливо взвыл ветер, но Серый и бровью не повёл. Он заправил волосы мне за ухо, да так и оставил ладонь у затылка.

Я выдавила:

– Метель.

– В метель греться надо. Плясать. И целоваться, – выдохнул друг мне в лицо.

И такой он был довольный, ровно кот, сливок обожравшийся, такой спокойный и уверенный, что я возьми да и пихни его в грудь!

– Дурак!

Серый побелел и процедил:

– Не очень-то и хотелось.

Резко поднялся, пересел на лавку у противоположной стены и завёл беседу с Белавой. Та мигом прильнула к груди внезапного ухажёра.

А я отвернулась к окну, невесть чем обиженная. Снег не унимался, и ветер носил его туда-сюда, не умея выбрать одно направление. Когда мы шли на вечорки, ещё виднелись звёзды в просветах туч. Теперь небо саваном затянула сплошная чёрная пелена. А ветер бился и бился в двери, будто пытаясь ворваться в дом, спрятаться в тепле, убежать от чего-то, что ждало его снаружи, и с каждым мигом всё больше подчиняло своей страшной воле…

В доме светло и весело. Нет ничего дурного, окромя старой Бояны, исправно кряхтящей на полатях. Ветер не мог пробиться в тёплую избу, не мог выморозить горячую печь и напугать разошедшуюся молодёжь. Но очень старался.

Серый убежал к бабенским: узнать, проходили ли Городище, ненароком выспросить, нет ли чего нового в бывшем доме.

Внутри становилось совсем уж шумно. Снаружи разыгралась метель.

Светлое пятно от окна стало едва заметно на снегу. Вьюга не предвещала ничего хорошего, и, кажется, до утра из избы никто не выйдет, даже если захочет.

– Неужто утомили тебя, красавица? Что грустишь одна?

Миг или два я не отрывалась от страшной красавицы-метели. Мало ли кто там о чём рассуждает. Потом поняла, что говорящий стоит рядом. Рыжий и конопатый лис подкрался бесшумно, я и не заметила. Пограниченский вроде.

– Что?

– Говорю, негоже такой красавице одной скучать, – охотно повторил лис. – Меня Радомиром звать.

– Ефросинья.

– Ну здравствуй, Фроська. Обидел кто? Или ты задумчивым и печальным видом богатырей вроде меня приманиваешь?

Я невольно улыбнулась.

– Получилось?

– А то! Я ж – вот он! – Радомир взмахнул рукой, показывая, что вот он, и правда здесь. Быстрой белкой перетёк на скамью и тут же схватил меня за руку. – Экий браслет у тебя красивый. Сама плела, рукодельница?

Я опустила глаза за старенькую блёклую верёвочку на запястье. Плёл её Серый. Помнится, всё пытался доказать, что нитками орудовать несложно. Его браслет и в самом деле венком обвивал руку, а тот, что пыталась сплести я, напоминал запутавшуюся рыболовную сеть. Но Серый всё равно его носил, говорил, иначе никто не поверит, что я взялась рукодельничать.

– Да… Сама, – соврала я.

– Мне подаришь такой? Всем бы хвалился.

Тоже мне, хвастун выискался. Работай тут, старайся, чтобы он друзьям потом говорил, что сам так сумел. Хотя, вообще-то, можно Серого попросить…

– А мне что за то?

Рыжий рассмеялся:

– Экие у вас в деревне девки бойкие! А я тебе за то танец!

Он легко вытащил меня на место почище и закружил. Я, конечно упёрлась – никто же не танцует! Но сметливые парни заголосили, похватали подруг и тоже увлекли в пляс. Правду молвить, танцевать я не шибко умела. Ногами потопать не велика наука, но иные девки вон как могут – спокойно, без суеты, да мягко плечами повести, шагнуть и развернуться… У меня б ноги в узел завязались. Но тут, кажется, никто не смотрел, да и кому какая разница? Глядишь, и я не стану испуганно озираться да следить, чтобы сапоги кому не оттоптать. Где-то рядом мелькнул Серый. Видать, тоже с кем-то в пляс пустился, я улыбнулась ему и тут же забыла. А Радомир то меня затанцовывал, то сам ловко подпрыгивал. Я и забылась.

– Пошли…

Он увлёк меня к двери, а там и за порог.

Вьюга разгулялась не на шутку. Ступеньки косо занесло снегом, в закутке на крыльце едва удавалось спрятаться от ветра.

– Совсем захолодело. Глядишь, вечеринка так ночёвкой станет. – Радомир подмигнул, накидывая мне на плечи свой тулуп. Я попыталась отстраниться – придумал тоже! И я в расстёгнутом не согреюсь, и сам замёрзнет, но рыжий так и оставил руки на моих плечах – не вывернуться.

А стоило смириться с ладонями на плечах, они раз – и сползли до самого зада!

– Ой!

– Не так что? – промурлыкал лис.

Я буркнула:

– Руки-то убери…

– Неужто неприятно? – прищурился хитрец, а сам эдак легонько поглаживает.

Я вздохнула. Вообще-то, приятно. Тепло… Но как-то неправильно. А я не любила, когда неправильно, поэтому залепила Радомиру хорошую, смачную оплеуху.

Он отпрыгнул, тряся головой и ошалело хлопая глазами. Восхитился:

– Ух, крепка баба!

– Заслужил!

Думала, сейчас в драку полезет. Не раз я слыхала, как костерили сестру неугодные ухажёры, знала, как оно бывает. Но Радомир оказался поумнее многих и согласился:

– Заслужил, что поделать. Ну хороша ж! Не устоял. Уж прости, коль обидел.

Весело да спокойно, будто и не ожидал от меня ласки, взял под руку и повёл обратно в дом.

– Хорошо, плюха по голове пришлась, ударила бы ниже, я б к вам в деревню навряд ещё заявился. А так авось свидимся, – шепнул он.

Раскрасневшаяся с мороза, радостная, я засмеялась.

Тогда-то Серый нас и увидал. Расталкивая людей на пути, молча, страшно он подходил ближе.

А Радомир, не понимая ещё, к чему дело идёт, задорно крикнул:

– Становись, девки, в очередь! Ястреб снова когти точит, вторую голубицу высматривает!

Девки зарделись, парни, кто поближе, одобрительно хлопали Радомира по спине. А Серый кинулся к нам и, отшвырнув с пути попавшегося Петьку (рослый детина так и впечатался в стену), вместе с Радомиром вывалился на улицу. Я взвизгнула и бросилась за ними.

На нетронутом снегу, припорошившем ступени, земляничинами алели капли крови. А перед крыльцом будто два зверя сцепились. Серый оседлал рыжего и раз за разом беззвучно опускал кулаки. Рыжее пятно разрасталось. Уже не волосы – кровь.

Я кинулась на друга. Прыгнула на спину, дёрнула. Он отмахнулся да так, что я отлетела на два локтя. Такая животная злоба отпечаталась на его лице! Сразу ясно – убьёт. Любого, кто сейчас помешает, убьёт.

Наконец, выбежали парни – разнимать. А я всё смотрела на жуткое лицо Серого, не узнавая, дальше и дальше отступала в снег, в самые сугробы. Серый забился в добром десятке рук, оттаскивающих его от почти уже не двигающегося Радомира. Заозирался, отыскивая кого-то. Увидел меня. Рванулся…

Я не выдержала. Запуталась в сарафане, упала, проваливаясь в сугроб, подскочила и припустила подальше от жестокого незнакомца.

А метель, получив первую кровь, и не думала успокаиваться.

***

Ветви царапали леденеющие от слёз щёки. Я бежала и бежала, тщась скорей скрыться от пережитого ужаса. Бежала и не замечала, что оставляю позади не только деревню, но и знакомый перелесок. И только когда превратился в воду и захлюпал в сапогах набранный снег, поняла: дальше бежать некуда. Заблудилась!

По собственным следам не воротишься: через сажень2424
  Расставьте руки в стороны. Прикиньте расстояние от начала пальцев одной до конца другой. Вот это расстояние и есть сажень.


[Закрыть] их едва видно, а через две не угадать и очертаний. Что же? Умру испуганной зарёванной девкой посреди леса? Нет, не посреди. Так хоть не обидно. Наверняка ведь по темноте и метели заплутала в трёх соснах.

Обнадёженная догадкой, я рванула в одну сторону, в другую, давясь снегом и собственными слезами… Только обувку чуть в сугробе не потеряла. В эдакую непогодь дерева с трёх шагов не разглядишь, не то что дорогу. Побрела наугад: не выйду из леса, так хоть не замёрзну насмерть. Пока…

Обхватив себя руками для тепла, нащупала накинутый тулуп Радомира. Посильнее натянула рукава на застывшие ладони, попутно возблагодарив рослого парня и его длинные руки. Вот уж где потеха! Ведь, кабы не его «длинные» руки, не блуждать бы мне сейчас по лесу. Обшарила карманы – ну как что-нибудь выручит? – но нашла только маленькую флягу, попахивающую брагой. Фляга была неудобная, грубо сделанная: старую бутыль толстого стекла оплели бечевой для прочности. А, где наша не пропадала! Я недоверчиво принюхалась, скривилась и всё-таки приложилась к горлышку. Брр! Ух и дрянь эти мужики пьют! Будто кипятка хлебнула, да только вместо того, чтобы просочиться к животу, он прилип к глотке, обжигая, растекаясь по жилам и костям… А правда стало теплее. И страх отступил. Я убрала флягу подальше. А то напьюсь ненароком, да и замёрзну насмерть под ближайшим кустом.

– Мамочка… Мама! Да где же этот треклятый лес заканчивается?!

Ни рук ни ног не чутно. Взглянула на пальцы – на месте, но белёсые, почти прозрачные. Ох, заметёт меня снегом, как и не было. По весне прорастут на могилке цветы, и Серый, случайно оказавшись рядом, взглянет на них и вспомнит меня. И вот тогда-то он, остолоп, поймёт, что померла я по его дурости! Я всхлипнула, жалея себя. Что за сопливую историю выдумала? Утёрла колючим рукавом лёд с подбородка, прогнала подкрадывающийся сон. Да быть не может, чтобы я вот так просто в родном лесу из-за какого-то мальчишки дух испустила! Вон, впереди снег будто плотнее. Дома, никак? Я прибавила шагу.

А впереди клубилась, завевалась в причудливые узоры, собиралась в человеческие очертания и распадалась на клубы снега…

…не вьюга.

Высокая бледная женщина, нёсшаяся над землёй, оседлавшая вьюгу, не была человеком. Я осела на землю, прижавшись к голой, как скелет, ёлке. Да только спрячет ли худое деревце от силы богининой? От силы, почти забытой людьми?

Она знала, что я здесь. Она не смотрела, но одного этого знания с лихвой хватало, чтобы я забыла собственное имя, чтобы тьма растворила само моё бытие, чтобы я перестала быть собой и слилась воедино со страшным существом, в немой ярости носящимся по чаще…

Холодная, пустая, одинокая. Молящая согреть, дрожащая в танце, кутающаяся в чёрный саван волос, невесомо ступающая так и не обнятыми никем тонкими ногами по мёрзлому снегу. Не холод мучил её, она сама стала холодом, когда пустота и страх внутри одинокой женщины перестали умещаться в сердце и вырвались наружу. Укутало её одиночество деревья, заметёт и человека, если безумец попадётся на пути богини Смерти – Мары. Безумные, пустые чёрные глаза, слепо шарящие окрест. Кого ищут? Жертву или спасителя? Сумеет ли когда-то Марена утолить бешеный голод, отогреть смёрзшееся в льдину сердце?

Пройдёт время, и люди выйдут на борьбу со злой стужей. Разорвут, растащат на части, сожгут только начавшее оттаивать сердце на Масленицу. И снова бросят Мару в одинокую тьму, пока не соберётся она с силами, не срастит изломанные кости, не поднимется с колен, чтобы, как и сотни прежних зим, пойти искать того, у кого хватит тепла на двоих. И на будущий год снова не дождётся замёрзшая богиня возлюбленного Даждьбога, канет во тьму чуть раньше его пробуждения по весне. И всё лето будет держать её в крепких объятиях нелюбимый муж-слепец, Стрибог2525
  Это весьма вольная трактовка, но в основе её несколько реально бытовавших мифов. По разным источникам Марену/Мару/Морану считали женой Даждьбога (символ весеннего, тёплого солнца) и Стрибога (бог ураганных ветров, холода и много чего ещё точно не установленного). Встреча Мары с Даждьбогом – это встреча весны и начало тёплого времени года. Но образ, символизирующий зиму, не может существовать летом. Поэтому муж (по другой версии) Стрибог держит её у себя до следующих холодов (покуда хватает сил удержать), не отпуская к любимому и молодому Даждьбогу. Сжигание чучела на Масленицу многие считают символическим уничтожением Зимы-Мары, то есть люди помогают Стрибогу поработить Марену.


[Закрыть].

У меня больше не было имени. Не было памяти. Тело колотило холодом, и лишь горячие слёзы напоминали, что я ещё на этой земле, что пока не утащила меня с собой в Навь несчастная богиня.

Мне жаль.

Мне очень, очень жаль.

Но так холодно…

Шаг – и ветер вихрем закружит снег. Шаг – и вьюга поднимется до самого неба, чтобы упасть, обессилевшей, на лес, укутать его саваном. Шаг – и я превращусь в такую же вьюгу, в один из многих порывов ветра, которые сегодня выпустил Чернобог в Явь. И схватят, утащат меня туда, где нет и не будет ничего живого, где мёрзнуть мне до скончания веков, где уже никто не согреет.

Этой ночью исчезают грани. Нет живого и мёртвого, нет прошлого и будущего – всё едино, всё одна вьюга. Мара обошла деревню – забывшие, не уважившие её пробуждения люди всё-таки откупились малой кровью…

Малой кровью…

Кровью!

Нет, так просто я не умру. Я – всё ещё я! Боясь спугнуть надежду, я судорожно пошарила по карманам. Фляга! Стеклянная, оплетённая… Поздно таиться! Мара знает, что я здесь. Она не торопится. Не сейчас, так много зим спустя, но я всё равно окажусь в её объятиях. Возможно, тогда не буду так яростно бороться. Но сейчас во мне ещё осталось тепло! И огонь рвётся наружу, не даёт забыться. Богиня упивалась пробуждающейся силой, хлестала по земле длинными белыми рукавами, как плетьми, вспоминала свой танец. Натешится – и примется за нежданную жертву. Добровольно оказавшуюся в лесу дурёху. В Марину ночь! Угораздило!

Я зубами рвала бечеву, задирала ногти, а та всё не поддавалась, на совесть была оплетена бутылочка.

Вьюга замерла на мгновение и снова начала пляску.

Ветер сменился, казалось, со всех сторон пошёл на меня.

Сейчас, сейчас… Две долечки…

Накроет снегом, обнимет Мара, и станет нам на миг тепло. На единый миг. Но это так много…

Бечева поддалась, распустилась. Я, не глядя, ударила бутылкой по стволу. По рукам раскалённым свинцом потекла брага. Толстое стёклышко неуклюже скользило по ладони, не желая резать. За миг до того, как нечеловеческая фигура коснулась меня, капнуло красным, как рубаха в праздник, растопило снег.

Капнуло ещё раз. И ещё.

Алое на белом. Горячая кровь топила снежинки, а те падали всё реже. Лужицу в снегу больше не заметало. Несколько пушистых комочков, потом ещё, наконец последняя упала в красное пятно. Вьюга ушла.

Я откупилась.

А вокруг росли ёлки. Те самые, куда мы столько раз бегали с Серым. И вон там по левую руку, полверсты, не больше, мы на днях играли и решали, идти ли вечерять. Я и правда умудрилась заплутать в трёх… ёлках.

Не чуя ног (от холода ли? от страха?), я побрела к деревне. Проходя мимо саженки, улыбнулась. Водяной! Да что мне теперь водяной! Но на всякий случай обошла её окрест – на сегодня хватит приключений.

Порез на ладони затянулся к утру, так что казалось, и не было ничего. Вот только Радомир, забирая тулуп, подмигнул и велел оставить флягу на память. А фляги у меня не было.

Глава 6
Кушайте, не обляпайтесь!

– Старая тварь! Отопри немедля! Я тебя сама сожру, гадина!

Я молотила в дверь больше для виду. Ну как хозяева решат, что гостья напугана или рыдает? Хотя напугана я была, ещё как! Ведь в кладовке оказалась не первой. Царапин и выбоин на двери хватало, значит многие тщились её одолеть. Не преуспели…

Кричи, не кричи, а помощи ждать неоткуда. Серый не услышит: толстые стены заглушат любой звук. Повезёт, если утром заподозрит неладное до того, как меня пустят на колбасу. А если после? Молить же о пощаде стариков-хозяев и вовсе курам на смех.

Впрочем, я пробовала. Просила, уговаривала, торговалась. Людоеды лишь посмеивались да точили ножи. Я сулила им несметные богатства и выкуп за свою жизнь, но старуха горько выдавила:

– На что нам здесь тратиться, дочка?

А старик поддакнул:

– И вещички-то твои всё одно нам достанутся. Опосля…

Я было воспряла духом и рискнула предложить:

– Так пойдёмте отсюда со мною вместе!

Ответом стало тягостное молчание. Кто ждёт их там, за рекой? Кому нужны безумные старики и, главное, нужен ли ещё кто-то им?

Сказать по правде, мне маленько повезло. Могли ведь и сразу голову снести, не дав очухаться от зелья. Навряд людоеды меня пожалели. Скорее, не думали, что оклемаюсь. Но я оказалась крепка. Голова, конечно, кружилась, а к горлу то и дело подкатывала тошнота: кладовой достигал запах жареного мяса. Живот снова скрутило…

Хороший взвар сготовила хозяюшка, крепкий! Руки и ноги от него до сих пор оставались тяжелы, подняться в полный рост не удавалось. Я сидела, опираясь плечом о дверь, а затуманенная голова так и норовила упасть на грудь. Тут не то что древняя бабка, кутёнок хвостиком махнёт – свалишься.

Глубоки борозды на двери! Кто-то сил не пожалел в надежде процарапать её. Сколько людей здесь побывало?! Спасся ли хоть кто из деревни или, запертые разлившейся по весне рекой и голодом, они сожрали друг друга, как дикие звери? «Ушёл», – сказали старики про сына. Я решила, что к праотцам ушёл, но угадала ли? Ушёл ли молодец в город, спасая жизнь, или это его жареным мясом пропах весь дом?

– Эй, старуха!

– Что, милая? – отозвалась бабка елейным голоском.

– А что ж сынок твой? В город подался али уже в задке разлагается?

Старуха взвыла и швырнула что-то в дверь кладовой. Покряхтела, прошаркала лапоточками туда-обратно по избе.

– Ты, деточка, на нас с дедом не серчай. Не по своей воле выбрали такое бытьё, – вздохнула она. – Мы зла никому не желали, да голод не тётка. Надо было выживать как-то. Доеды далеко, через лес за день не перейдёшь, а и перейдёшь, кто ж нас спасать станет?

Прошлый год, хоть и выдался снежным, напоив по весне землю влагой, выел из закромов все припасы. А лето так и вовсе затопило поля и сгноило посевы. Молодёжь из деревень подавалась в город, пытаясь прокормить семьи, а там и забывая о корнях, оставаясь в более хлебной стороне.

Нас с Серым голод не коснулся: в глухом лесу мы ели досыта добытой оборотнем дичи, а крохотного огородика с лихвой хватало на двоих. В Доедах было иначе.

– Мыши в амбарах дохли не жрамши, – продолжала карга. – Зимой не пройти по снегу, а по весне речка разлилась, от леса нас отрезала. Уже и не поохотишься. А рыбы в Рогачке испокон веков почитай не водилось… Иные деревни, кто поближе к тракту, ремеслом да торговлей живут. А нам торговать нечем. Да и не с кем.

– Попросились бы к соседям… Сколько деревень окрест!

Я осеклась: Выселки тоже стояли не так-то далеко. А бабка заскрипела зубами.

– К этим-то голодранцам? Оне сами сухарями да водой перебивались.

– Но человека… – Я не договорила: тошнота вновь поднялась к горлу. Безнадёжно выдохнула: – Вы богов прогневали. Теперь не отмоетесь.

– А что нам те боги?! – вскричала старуха. – От голода не спасли, а наказать нас спустятся? Так пуш-ш-шай спускаются! Я им в зенки-то их сытые плюну!

– Лесовика бы попросили, полевика… Авось не бросили бы.

Старуха не то заскулила, не то захохотала. Навряд здесь верят в помощь добрых духов. Вряд ли в неё здесь верили хоть когда-то. Здесь бог был лишь один, и имя ему – Голод.

Я осмотрелась, безнадёжно поворошила кучу тряпья, что было не по возрасту и не по размеру хозяевам дома. А старуха всё баяла:

– Мы ведь не звери какие. – И чирк точилом по ножу! – В голову никому бы не пришло человечинки попробовать.

Бабка так мерзко причмокнула губами, что стало ясно: о своём поступке она, может, и жалеет, да только вкус добытого мяса ей уж очень понравился.

– Охотник наш единственный в собственный капкан по глупости угодил, мясо, почитай, до кости снял. А без ноги какой же он охотник? И деревне ничем не поможет, и сам мучается.

– И вы его?.. – с ужасом поняла я.

– А что, милка, ты б небось пожалела?

Я пролепетала:

– Подлечить можно…

– И-и-и, дочка! Не знала ты голода. Единственный охотник, кормилец деревни, спаситель наш слёг. Нам без него всё одно что добровольно на погребальный костёр взойти. Привыкли огороды возделывать, сколько декад тем кормились. А тут ни тебе запасов, ни мяса. Ты небось никогда не видела, как люди от голода с ума сходят? Как друг дружке в глотки заглядывают, боясь, что сосед плесневую свеклу припрятал? Николка сразу понял, что его, болезного, выхаживать никто не станет. Зачем на умирающего еду переводить? Он и не просил. Затухал, аки свечечка… А там уж… Не то сам не выдержал, не то помог кто, рассудком от голода повредившись. Хоронить мы его не стали. Дело такое… Противно, а есть-то хочется. И пошло. Кто старуху невменяемую – тюк топориком, мол, с лестницы свалилась да череп проломила. Чего добру пропадать? Кто в злой драке упал и не встал. А дальше кому повезёт…

Чирк.

– А вы самые везучие оказались. Здоровье крепкое?

– Нет, милая. Здоровье у нас, сама видишь, какое. Дед, тот вообще не ходок – сосед хребет перешиб. Прям в тот день мы его… Как не стало его. Сын нас до последнего защищал. Хороший он у нас был. Ночами не спал, всё сторожил, чтоб не подкрался кто к дому. А как никого, считай, в деревне не стало, моё сердце не выдержало.

– Да что ты?

– А как? Мы ж сына любили больше жизни!

– Видимо, всё-таки не больше, – прошептала я, в который раз отгоняя дурманное забытьё.

– Я ж сама под нож лечь хотела! Сына спасти. Да умирать страшно, знаешь?

Знаю.

– Так уж вышло, что вывернулась, а теперь и не изменишь ничего. Живём как можем.

И говорила она это так просто. Как о попавшем в силки зайце. Да только заяц тот её плотью и кровью был.

Чирк!

– Ты – старая сумасшедшая тварь, – процедила я. – Убила и сожрала собственного сына. Вся ваша деревня – нелюди, глотки друг другу перегрызшие. И ты со своим ненормальным дедом не спасёшься, а сдохнешь позорной и одинокой смертью. А там, где окажетесь после, вам обоим припомнят жареное мясцо.

Старуха должна бы отворить дверь да кинуться на обидчицу в злобе. Но не зря она оказалась одной из последних выживших. Умная.

– Хитра… – протянула она. – Надеялась, драться к тебе полезу? Ну нет. Ты девка здоровая, вона даже от зельица мого пробудилась. Старую женщину и зашибить ненароком можешь. Ты давай-ка охолони там маленько. Покуда снадобье моё по крови разойдётся. Потом потолкуем.

Хлопнула дверь. Бабка вышла в сени, а я выругалась и бессильно лягнула подвернувшуюся кадушку. Та, рассохшаяся, с грохотом покатилась, ударилась о стену да разлетелась в щепки. Хорошо вдарила! Ажно сама удивилась!

– Эй-эй! Не бузи там! – пригрозил дедок.

– А что, отец, – весело крикнула я, – вы меня целиком запечёте али по частям резать будете? Может, рецептик какой присоветовать?

Дед одобрительно загоготал:

– От молодца! Люблю весёлых! Ты правильно, правильно. Не расстраивайся. Мы ж все не вечны, верно? Всё едино в мире. Вот мы благодаря тебе ещё месяцок протянем, добрым словом помянем. А там и тебе воздастся. На том свете.