Текст книги "Воробьишко и другие сказки"

Максим Горький
«Воробьишко» и другие сказки

Серия «Читаем сами без мамы»

Художник Ю. Молоканов

© Молоканов Ю. А., ил., насл., 2025

© ООО "Издательство АСТ", 2025

Воробьи́шко

У воробьёв совсе́м так же, как у люде́й: взро́слые воробьи́ и воробьи́хи – пичу́жки ску́чные и о́бо всём говоря́т, как в кни́жках напи́сано, а молодёжь – живёт свои́м умо́м.

Жил-был желторо́тый воробе́й, зва́ли его́ Пу́дик, а жил он над око́шком ба́ни, за ве́рхним нали́чником, в тёплом гнезде́ из па́кли, мохови́нок и други́х мя́гких материа́лов. Лета́ть он ещё не про́бовал, но уже́ кры́льями маха́л и всё выгля́дывал из гнезда́: хоте́лось поскоре́е узна́ть, что тако́е Бо́жий мир и годи́тся ли он для него́.

– Что, что? – спра́шивала его́ воробьи́ха-ма́ма.

Он потря́хивал кры́льями и, гля́дя на зе́млю, чири́кал:

– Чересчу́р черна́, чересчу́р!

Прилета́л папа́ша, приноси́л бука́шек Пу́дику и хва́стался:

– Чив ли я?

Ма́ма-воробьи́ха ободря́ла его́:

– Чив, чив!

А Пу́дик глота́л бука́шек и ду́мал: «Чем чва́нятся – червяка́ с но́жками да́ли, – чу́до!»

И всё высо́вывался из гнезда́, всё разгля́дывал.

– Ча́до, ча́до, – беспоко́илась мать, – смотри́ – чебура́хнешься!

– Чем, чем? – спра́шивал Пу́дик.

– Да не че́м, а упадёшь на зе́млю, ко́шка – чик! – и сло́пает! – объясня́л оте́ц, улета́я на охо́ту.

Так всё и шло, а кры́лья расти́ не торопи́лись.

Поду́л одна́жды ве́тер – Пу́дик спра́шивает:

– Что, что?

– Ве́тер ду́нет на тебя́ – чирк! – и сбро́сит на зе́млю – ко́шке! – объясни́ла мать.

Это не понра́вилось Пу́дику, он и сказа́л:

– А заче́м дере́вья кача́ются? Пусть переста́нут, тогда́ ве́тра не бу́дет…

Про́бовала мать объясни́ть ему́, что э́то не так, но он не пове́рил – он люби́л объясня́ть всё по-сво́ему.

Идёт ми́мо ба́ни мужи́к, маха́ет рука́ми.

– Чи́сто кры́лья ему́ оборвала́ ко́шка, – сказа́л Пу́дик, – одни́ ко́сточки оста́лись!

– Э́то челове́к, они́ все бескры́лые! – сказа́ла воробьи́ха.

– Почему́?

– У них тако́й чин, что́бы жить без кры́льев, они́ всегда́ на нога́х пры́гают, чу?

– Заче́м?

– Бу́дь-ка у них кры́лья, так они́ бы и лови́ли нас, как мы с па́пой мо́шек…

– Чушь! – сказа́л Пу́дик. – Чушь, чепуха́! Все должны́ име́ть кры́лья. Чать на земле́ ху́же, чем в во́здухе!.. Когда́ я вы́расту большо́й, я сде́лаю, что́бы все лета́ли.

Пу́дик не ве́рил ма́ме; он ещё не знал, что, е́сли ма́ме не ве́рить, э́то пло́хо ко́нчится. Он сиде́л на са́мом краю́ гнезда́ и во всё го́рло распева́л стихи́ со́бственного сочине́ния:

 
Эх, бескры́лый челове́к,
У тебя́ две но́жки,
Хоть и о́чень ты вели́к,
Едя́т тебя́ мо́шки!
А я ма́ленький совсе́м,
Зато́ сам мо́шек ем.
 

Пел, пел да и вы́валился из гнезда́, а воробьи́ха за ним, а ко́шка – ры́жая, зелёные глаза́ – тут как тут.

Испуга́лся Пу́дик, растопы́рил кры́лья, кача́ется на се́реньких нога́х и чири́кает:

– Честь име́ю, име́ю честь…

А воробьи́ха отта́лкивает его́ в сто́рону, пе́рья у неё ды́бом вста́ли – стра́шная, хра́брая, клюв раскры́ла – в глаз ко́шке це́лит.

– Прочь, прочь! Лети́, Пу́дик, лети́ на окно́, лети́…

Страх приподня́л с земли́ воробьи́шку, он подпры́гнул, замаха́л кры́льями – раз, раз, и – на окне́!

Тут и ма́ма подлете́ла – без хвоста́, но в большо́й ра́дости, се́ла ря́дом с ним, клю́нула его́ в заты́лок и говори́т:

– Что, что?

– Ну что ж! – сказа́л Пу́дик. – Всему́ сра́зу не нау́чишься!

А ко́шка сиди́т на земле́, счища́я с ла́пы воробьи́хины пе́рья, смо́трит на них – ры́жая, зелёные глаза́ – и сожали́тельно мяу́кает:

– Мя́-аконький тако́й воро́бушек, сло́вно мы́-ышка… мя-увы́…

И всё ко́нчилось благополу́чно, е́сли забы́ть о том, что ма́ма оста́лась без хвоста́…

САМОВа́Р

Бы́ло э́то ле́тней но́чью на да́че.

В ма́ленькой ко́мнате стоя́л на столе́ у окна́ пуза́тый самова́р и смотре́л в не́бо, горячо́ распева́я:

 
– Замеча́ете ли, ча́йник, что луна́
Чрезвыча́йно в самова́р влюблена́?
 

Де́ло в том, что лю́ди забы́ли прикры́ть трубу́ самова́ра туши́лкой и ушли́, оста́вив ча́йник на конфо́рке; у́глей в самова́ре бы́ло мно́го, а воды́ ма́ло – вот он и кипяти́лся, хва́стаясь пред все́ми бле́ском свои́х ме́дных боко́в.

Ча́йник был ста́ренький, с тре́щиной на боку́, и о́чень люби́л дразни́ть самова́р. Он уж то́же начина́л закипа́ть; э́то ему́ не нра́вилось, – вот он по́днял ры́льце кве́рху и шипи́т самова́ру, подзадо́ривая его́:

 
– На тебя́ луна́
Смо́трит свысока́,
Как на чудака́, —
Вот тебе́ и – на!
 

Самова́р фы́ркает па́ром и ворчи́т:

 
– Во́все нет. Мы с ней – сосе́ди.
Да́же не́сколько родня́:
О́ба сде́ланы из ме́ди!
Но она́ – тускле́й меня́,
Э́та ры́жая луни́шка, —
Вон на ней каки́е пя́тна!

 

 
– Ах, како́й ты хвастуни́шка,
Да́же слу́шать неприя́тно! —
 

зашипе́л ча́йник, то́же выпуска́я из ры́льца горя́чий пар.

Э́тот ма́ленький самова́р и впра́вду о́чень люби́л хва́статься; он счита́л себя́ у́мницей, краса́вцем; ему́ давно́ уже́ хоте́лось, чтоб луну́ сня́ли с не́ба и сде́лали из неё подно́с для него́.

Форси́сто фы́ркая, он бу́дто не слы́шал, что сказа́л ему́ ча́йник, – поёт себе́ во всю мочь:

 
– Фух, как я горя́ч!
Фух, как я могу́ч!
Захочу́ – пры́гну, как мяч,
На луну́ вы́ше туч!
 

А ча́йник шипи́т своё:

 
– Вот изво́льте говори́ть
С э́дакой осо́бой.
Чем зря во́ду-то вари́ть,
Ты – пры́гни, попро́буй!
 

Самова́р до того́ раскали́лся, что посине́л весь и дрожи́т, гуди́т:

 
– Покиплю́ ещё немно́жко,
А когда́ наску́чит мне, —
Сра́зу вы́прыгну в око́шко
И женю́ся на луне́!
 

Так они́ о́ба всё кипе́ли и кипе́ли, меша́я спать всем, кто был на столе́. Ча́йник дра́знит:

 
– Она́ тебя́ кругле́й.
– Зато́ в ней нет угле́й, —
 

отвеча́ет самова́р.

Си́ний сли́вочник, из кото́рого вы́лили все сли́вки, сказа́л пусто́й стекля́нной са́харнице:

 
– Всё пусто́е, всё пусто́е!
Надое́ли э́ти дво́е!
 

 
– Да, их болтовня́
Раздража́ет и меня́, —
 

отве́тила са́харница сла́деньким го́лосом. Она́ была́ то́лстая, широ́кая и о́чень смешли́вая, а сли́вочник – так себе́: горба́тенький господи́н уны́лого хара́ктера с одно́й ру́чкой; он всегда́ говори́л что-нибу́дь печа́льное.

 
– Ах, – сказа́л он, —
Всю́ду – пу́сто, всю́ду – су́хо,
В самова́ре, на луне́.
 

Са́харница, поёжившись, закрича́ла:

 
– А в меня́ зале́зла му́ха
И щеко́чет сте́нки мне…
 

 
Ох, ох, я бою́сь,
Что сейча́с засмею́сь!
 

 
– Э́то бу́дет стра́нно —
Слы́шать смех стекля́нный… —
 

Неве́село сказа́л сли́вочник.

Просну́лась чума́зая туши́лка и зазвене́ла:

 
– Дзинь! Кто э́то шипи́т?
Что за разгово́ры?
 

 
Да́же кит но́чью спит,
А уж по́лночь ско́ро!
 

Но, взгляну́в на самова́р, испуга́лась и звени́т:

 
– Ай, лю́ди все ушли́
Спать и́ли шля́ться,
А ведь мой самова́р
Мо́жет распа́яться!
Как они́ могли́ забы́ть
Обо мне́, туши́лке?
Ну, придётся им тепе́рь
Почеса́ть заты́лки!
 

Тут просну́лись ча́шки и дава́й дребезжа́ть:

 
– Мы скро́мные ча́шки,
Нам всё – всё равно́!
Все э́ти зама́шки
Мы зна́ем давно́!
Нам ни хо́лодно, ни жа́рко,
Мы привы́кли ко всему́!
Хвасту́н самова́рко,
И не ве́рим мы ему́!
 

Заворча́л ча́йник:

 
– Ф-фу, как горячо́,
Жа́рко мне отча́йно.
Э́то не случа́йно,
Э́то чрезвыча́йно!
 

И – ло́пнул!

А самова́р чу́вствовал себя́ совсе́м пло́хо: вода́ в нём давно́ вся вы́кипела, а он раскали́лся, кран у него́ отпая́лся и пови́с, как нос у пья́ного, одна́ ру́чка то́же вы́вихнулась, но он всё ещё храбри́лся и гуде́л, гля́дя на луну́:

 
– Ах, будь она́ ясне́й,
Не пря́чься она́ днём,
Я подели́лся б с ней
Водо́ю и огнём!
Она́ со мной тогда́
Жила́ бы не скуча́я,
И шёл бы дождь всегда́
Из ча́я!
 

Он уже́ почти́ не мог выгова́ривать слов и наклоня́лся на́бок, но всё ещё бормота́л:

 
– А е́сли днём она́ должна́
Ложи́ться спать,
Чтоб по ноча́м светле́й сия́ло
                                      её до́нце, —
Я мог бы на себя́ и днём
                                    и но́чью взять
Обя́занности со́лнца!
И све́та и тепла́ земле́ я бо́льше дам,
Ведь я его́ и жа́рче и моло́же!
Свети́ть и ночь и день ему́
                                  не по года́м, —
А э́то так легко́ для ме́дной ро́жи!
 

Туши́лка обра́довалась, ката́ется по столу́ и звени́т:

 
– Ах, э́то о́чень ми́ло!
Э́то о́ч

...

конец ознакомительного фрагмента