Читать книгу "Исчёрканная"

Всё снова было как в толще воды, в мутном пузыре, а та девка, которая вроде была поспокойнее остальных, поднимала теперь кирпич. Откуда он тут? Ровный какой, мелькнуло в мыслях.

– Она ж убьёт её! – ахнул кто-то.

Маргарита, преодолевая себя, не шагнула – почти толкнула себя вперёд. И поняла, что стоит на месте. Ещё одна Галя. Ещё раз там, в тупике коридора возле окна. Лена перешагнула черту, а Маргарита застыла.

Заорали, засвистели сзади, все бросились врассыпную, только Лена осталась на асфальте, лицо в крови, с налипшими волосами. У неё были раскинуты руки, как будто она даже не пыталась закрыться, а собиралась прыгать куда-то в другой плоскости.

Кто-то рывком отодвинул Маргариту, Лену окружили, потащили куда-то. Маргарита смотрела на тёмное пятно на асфальте. Прошлое наплывало, нагибало к земле.

Она всё пыталась спасти Лену от чего-то, что бродило рядом, – сама не понимала от чего. Какое-то чудовище, оно дышало в потёмках, рыскало по колонии, по всему миру. Против него, во всех его лицах, как будто была одна Лена. И Лена не испугалась, не спряталась, когда оно вышло на свет тремя активистками. А Маргарита застремалась. Зассала. Потому что УДО обещали. Потому что Лена простит. Потому что она трусливая Рита, мразота, чмо.

Все уже разошлись, а её выворачивало раз за разом на то место, где Лену били.

* * *

Когда Лене стало лучше, её перевели в общий лазарет. В первый же день Маргарита зашла к ней вечером, сразу как отдежурила по кухне. Лена лежала, глядя в окно. За решёткой качались ветки и сгущались сумерки. Она была вся в бинтах, левая рука в гипсе, полголовы острижено. Царапины на лице схватились коркой, и выглядело это жутко.

– Э‐эй. Лен.

Лена повернула голову. Маргарита осторожно присела рядом, стараясь, чтобы матрас не дёрнулся. Ей сказали, Лене до сих под колют обезболивающее: сломаны три ребра, рука, челюсть, повреждены коленные чашечки. Лена рвалась на экзамен даже в таком состоянии, но из-за лекарств в голове стоял туман – так она написала Маргарите, когда смогла держать ручку.

– Приветик.

Где-то высоко была приоткрыта форточка. В лазарет доносились запах дождя и шум с дороги. Ветки мотало ветром, по стенам прыгали тени.

«Ты тут как?» – хотела спросить Маргарита, но сказала совсем другое:

– Ты мне так и не рассказала, чем песня закончилась. Про маршрутку.

Лена пошарила глазами по потолку, будто искала там текст. Пообещала:

– Я тебе напишу потом. Завтра.

– Завтра, – кивнула Маргарита. Слово было как заклинание, что Лена точно напишет. А ещё как камушек во рту. Ещё пятьдесят четыре «завтра», всего пятьдесят четыре дня, и…

Ей все говорили: не считай. Но оно как-то само считалось с тех пор, как сказали, что получилось с УДО. Несмотря на то что экзамен завалила. Кексики помогли – адаптация, позитивная деятельность. И ещё Мирра вроде как поспособствовала, собирала какие-то документы.

Маргарита пыталась оправдываться перед собой: влезла бы тогда, вступилась – ничего не изменилось бы, обе бы огребли, а об УДО и речи б не было, и Миррины усилия бы тоже пошли прахом. Мысленно огрызалась, спорила с внутренним голосом, который оказывался иногда голосом Лены. Бесилась. Шла в ларёк, покупала на деньги со швейки конфеты, передавала в лазарет. Не знала, что ещё может сделать.

Она и теперь не знала. Нащупала Ленину руку под одеялом:

– Спи давай. Выздоравливай.

– Ага.

– Ну… пойду, что ли. – Поднялась. Сглотнула. Снова села. – Лен. Лен, прости.

Лена вздохнула. Тихо спросила:

– Ты из-за драки, что ли?

Маргарита не ответила. Не смогла ответить: было стыдно и грязно.

– Это же механизм жестокости. – Лена шевельнулась, пробуя достать руку из-под одеяла. – Он показывает, как бывает, когда все просто стоят и смотрят. Ты одна бы ничего не сделала.

– Но ты же пыталась сделать. Одна, – выдавила Маргарита.

Лена усмехнулась, скривилась от боли и ответила так же, как тогда в кухне:

– Прости, дорогая, мне некуда больше идти.

Она продолжала упорно вытаскивать руку из-под одеяла. Побледнела, на лбу заблестел пот. Маргарита хотела помочь – и не стала: не было у неё на это права после того, как она не помогла там. Лена сама вытащила наконец руку и потянула к ней.

– В смысле – некуда? – пробормотала Маргарита. – Лен, ну ты чего? Выздоровеешь. Вернёшься. Что за упаднические настроения? Освободишься, потом домой…

Лена не спорила. А Маргарита подумала, что так и не знает, за что Лена сидит. Сколько ещё ей. Может, она не домой поедет отсюда, а во взрослую колонию. Может, она вообще говорила не об этом – «некуда больше идти». Стало страшно, когда Маргарита представила, о чём это может быть. Это было как будто признать вслух беду.

– Я тебе нашивку нормально пришила. Теперь не отвалится.

– Спасибо.

Через неделю Лену навестили отсидевшие в ШИЗО активистки. После их визита её быстро перевели в вольную больничку. Маргарита получила письмо.

«Я тебе не дообъяснила про пропасть и шар. Шар – это всё вокруг, все мы, весь мир. Он катится в пропасть. Мы не можем остановить это – остановить это может только чудо. Но мы можем попробовать задержать падение, чтобы чуда дождаться».

Дальше шёл список учебников, которые Маргарита должна достать, если хочет пересдавать общагу. В конце была приписка:

 
Приводи свои стада
Ко мне, как на водопой,
Я ещё живой.
Позови своих детей
Ко мне, если те не спят, —
Видишь, я распят.
 

Маргарита сначала подумала, что это какие-то Ленины стихи. А потом поняла, что это окончание песни про маршрутку. Она называлась «Десятый вальс». Маргарита дочитывала, а в голове Ленин голос напевал негромко, долетая из лазарета:

 
Покажись, как силуэт
Вдали, если хватит сил…
Я тебя любил.
Так легко, как будто соль
Земли поглотила вас,
Я играю вальс.
 

Маргарита слушала и думала: к кому обращалась Лена? За что она села? Почему одиночество и страх такие огромные, почему люди такие крохотные по сравнению с ними? И никто в мире не мог сказать, кончится ли это хоть когда-нибудь.

* * *

Как только установилась погода, Маргарита пошла раскапывать лунки у хозблока. Приходилось то и дело отгонять кота – он всё норовил прыгнуть на лопату. Пот катил градом, Маргарита не столько копала, сколько разбивала мёрзлую землю. Только идиот сажает яблони зимой – но очень важно было сделать это быстрей, чтобы Лена выздоровела.

Маргарита искала в библиотеке что-то по садоводству, но нашла лишь, что сажать надо весной или осенью, в остальное время для саженцев это стресс, меньше шансов прижиться. Подробных инструкций тоже не было, поэтому сажала так, как казалось верным. Воткнула в ямы деревянные палки, поставила рядом саженцы, расправила корни. Это были уже не те, что они не посадили в прошлый раз. Ленины родители привезли новые, когда приезжали к Лене в больницу. Тоже, блин, придумали: притащили зимой.

Маргарита привязала саженцы к палкам, присыпала землёй и полила. Закончив, постояла, разглядывая берёзы над проволокой и грязь под ногтями.

Вечером тридцатого «завтра» она говорила по телефону с Леной. Лена была бодра, рассказывала, что познакомилась с соседкой по палате – криминалистом. Говорила, что будет пересдавать обществознание на следующий год. Спрашивала, как кот. Маргарита сказала, что кот в порядке и что она посадила яблони.

Сорок третьего «завтра» ей передали, что Лена умерла в больнице: что-то с почками, осложнения после травмы. Это было так резко, так нереально, что Маргарита не могла взять в толк: как так? Лены нет. Лены больше нет. Да не может такого быть. Перепутали что-то. Срок кончился, и родители забрали. Или сбежала – Лена терпеть не могла больницы, она сама говорила. Не может такого быть, что Ленки нет. Голос же есть.

Утром пятьдесят четвёртого «завтра» Маргарита пошла к хозблоку. Три яблони подсохли, но вроде держались. Она положила ладонь на ствол четвёртой, стараясь не нажимать сильно. Ствол был шершавый, к нему прилипли какие-то крошки, под корой ворочались соки.

– Чёрных? Остаться решила? – окликнула воспитательница.

Уйти означало окончательно согласиться, что Лены нет. У Маргариты как будто кусок выдирали из сердца при этой мысли. Но что она могла сделать?

Она внимательно посмотрела на яблоню, запоминая. Пошла за вещами.

 
А в промежутках становится жутко —
Прости, дорогая, мне некуда больше идти.
Любовь, как водитель последней маршрутки,
Ещё далеко, но я знаю, что точно в пути.
 

4
Ошейник

Электронный пропуск. Дверное стекло с трещиной. Доска с расписанием и крашеные скамейки вдоль стен. Новая школа была ещё старее, чем прежняя. В холле пахло тряпками и хлоркой, в рекреации висели выцветшие фотообои с берёзами, на лестничных пролётах под ногами скрипел коричневый кафель. И всюду толпы людей. Слоняющихся, бегущих, кричащих.

Маргарита ненавидела давку в раздевалке, приходила за полчаса до первого урока – повесить куртку, пока никого нет. Уходила, когда последний урок давно заканчивался, – чтоб забрать куртку, когда в раздевалке пусто. Одевалась и медленно шла в цветочный.

Скрип кроссовок по линолеуму. Эхо и стук мяча в спортзале. Хлопанье дверей. Крики и хохот, звонки мобильных, постоянная лента клипов на чужих телефонах. Дребезжащий, ввинчивающийся в мозг звонок.

После упорядоченной колонии звуки били по ушам, всё мелькало, кружилась голова. В первые дни Маргарита шарахалась от людей, забивалась в угол на переменах. В классе устроилась за предпоследней партой у стены. Села бы за последнюю, но там обитал местный чудик, весь в перхоти и вонявший по́том.

Скрип маркера по доске. Крошки мела. Ветер, врывающийся в открытую форточку. Грязно-жёлтый тюль, встающий парусом, и облупленный подоконник. Запах макарон с подливой.

В библиотеке ей выдали учебники, которые из-за года издания сильно расходились с теми, что были у одноклассников. Маргарита смотрела в правила и параграфы и не понимала ничего. Числа двоились, мысли путались. Одну из одноклассниц звали Галя. Когда её вызывали к доске, Маргарита вздрагивала, слышала: Гляибля.

На неё почти не обращали внимания, в основном сторонились – словно её не было. Только учителя говорили «Чёрных» во время переклички. Всё. Может, им дали такое указание: не трогать её. Может, считали прокажённой, в конце концов, все в классе знали, откуда она пришла. Иногда Маргарите казалось, что на неё оглядываются, показывают пальцем, когда она не видит. Шепчутся, когда не слышит.

Ей было всё равно. Она была счастлива, что за ней не следят, не трогают. Она шла в школу – и не было конвоя.

* * *

Скрип и металлический звон входной двери. Запах затхлого и осеннего в прихожей – что-то вроде грибов и подгнивших яблок. Слабый свет из маминой комнаты, витражное стекло, бычки в пепельнице на комоде под зеркалом. Стук бело-жёлтых бусин на шторе, шаги, тёмный коридор, шкаф, похожий на гроб.

Дома было хуже. Мать почти не разговаривала, много пила, совсем как в прежние времена, засыпала иногда, пьяная, на унитазе. Отчим её бил. Попытался избить и Маргариту – за прошлое. Когда он подошёл в первый вечер, толкнув перед собой волну перегара, Маргарита оскалилась:

– Не подходи.

– Ты у меня деньги спёрла, сучка.

Надо же. До колонии он держался как-то, сучкой её не обзывал. И мать не обзывал. Что тут у них случилось за эти годы?

Маргарита ответила – хотела, чтобы звучало холодно и спокойно, но голос всё равно дрогнул:

– Я не трогала.

– Спёрла, – протянул отчим. – Спё-орла.

– Я не трогала твоих денег!

Отчим занёс руку, и Маргарита отреагировала любимым приёмом слабой и мелкой Лены: прыгнула вперёд и вцепилась в чужую ладонь зубами. Отчим стряхнул её, как тряпку. Она отлетела к стене, ударилась о стол.

Закричала мать, а отчим стоял, покачиваясь, ошарашенный: раньше она только убегала, не нападала. Маргарита вскочила. Вдохнуть получилось не сразу, но всё-таки получилось. Она вцепилась в стол и замерла, боясь дёрнуться: злоба шевелилась внутри, раскаляясь. Поднимала голову, как змея. Нельзя было выпускать её. Нельзя, чтобы снова случилось, как с Галей.

– Ты должна тише воды ниже травы быть, – говорила Мигрень, когда они ехали из колонии. – И дома, и в школе. Никаких драк, никаких скандалов. Про УДО не забывай!

Было бесполезно объяснять, что это отчим. Бесполезно пытаться вырваться или защититься. Вырваться Маргарита могла только в одно место – обратно. У УДО было четыре условия: жить дома, раз в месяц отмечаться у инспектора ПДН[5]5
  Инспектор по делам несовершеннолетних.


[Закрыть], нормально учиться и не отсвечивать.

Зато не было конвоя.

* * *

Сладковатый прохладный запах лилий. Тяжёлый, холодный – роз. Резиновый влажный звук, с которым открывается холодильник. Сломанные хризантемы. Земля в горшках. Запотевшие стёкла, контейнеры и ножи.

В цветочном было лучше, чем дома и в школе. Маргарита сметала щёткой обрезанные стебли, листья, плёнку. Мыла полы, стёкла холодильника и окна. Вытирала пыль со столов и зеркал. Раз в неделю драила с раствором флористический стол и микроволновку в комнатке за салоном. Отмывала «Кристафлором» контейнеры, ножи, секаторы и очиститель стеблей.

Магазин назывался «Цветочный дворик». Маргарита называла себя «цветочный дворник». Иногда её посылали ломать ветки лиственницы в сквере за магазином, чтобы добавлять их в букеты.

По дороге домой Маргарита стояла на светофоре, рассматривая небо. Полосы заката. Птицы. Чей-то смех, голоса, грязный кофейный запах, въевшийся в волосы. Жирная чёрная весенняя земля на ботинках. Окна квартиры. Тоска, прохладная, как запах в цветочном. Пустота, гулкая, как эхо в спортивном зале. Налёт и страх, как першение в горле, как накипь в чайнике.

На алгебре Маргарита вырвала из учебника схему с гиперболой на координатной плоскости. Закруглила верхнюю ветвь, дорисовала пряжку. Получился ошейник. Вечером она набрала Ижку, которая научила её набивать партаки, а вышла месяца за три до Маргариты, ещё когда Лена была жива.

– Привет. Сможешь набить ошейник?

Ижка согласилась. Вечером, закончив мыть пол во «Дворике», Маргарита, не заходя домой, пошла к ней. И не было конвоя.

5
Бабочка

Маргарита проснулась оттого, что затекла шея. Противная и тяжёлая головная боль, слюна из уголка рта. Маргарита осторожно потрогала языком губу: кровь запеклась, но всё ещё больно.

За окном серело. Сумерки? Утро? Сколько прошло времени?

Она перевела взгляд на часы. Начало восьмого. Значит, прошло полночи. И значит, отчим уже ушёл. При этой мысли как будто даже голову отпустило. Маргарита попробовала встать, но, охнув, тут же села обратно на шершавый линолеум. Нога тоже затекла, и теперь по ней разбегались иголки. Маргарита, втянув воздух, принялась массировать коленку. Левая рука побаливала – всё-таки неплохо отчим вчера приложил. Может быть, если пойти к Мигрени, она даже сможет что-то сделать. Только вот что? Лишит отчима родительских прав? Формально он ей и так никто.

Ногу всё ещё кололо. Маргарита попробовала встать, опираясь на кухонный гарнитур. «Гарнитур». Набор с трудом склеенных шкафов, липкий стол, крошки в щелях и неоттираемая плита. Гарнитур. Гармония.

В квартире было тихо: видимо, мать проводила отчима и легла обратно. Маргарита поставила чайник, вышла из кухни и плотно прикрыла дверь. Скользнула в ванную, включила свет и отшатнулась от зеркала. Сжала губы и принялась яростно расчёсываться. Затем пустила воду. Задержала дыхание, набралась смелости и плеснула в лицо. Скулы, бровь и губы словно обожгло. Да, неплохо приложил отчим.

Вернувшись в кухню, Маргарита наскоблила в морозилке лёд. От него пахло чем-то затхлым, но она всё равно приложила ледышки к лицу, хоть и было, наверное, уже поздно. Налила чаю – в сахарнице было пусто, в хлебнице тоже. Что ж, зато, как оказалось, в новой школе очень даже съедобные бесплатные завтраки. Для учеников из социально не защищённых слоёв населения.

Маргарита на цыпочках прошла в комнату, взяла джинсы и свитер. Напоследок ещё раз заглянула в кухню – проверить, выключила ли чайник.

Мятое нестираное полотенце на ручке духовки, чашка с засохшими остатками чая. Тёрка, солонка и доска, на которой вчера отчим резал хлеб на котлеты. До того, как начал делать котлету из Маргариты.

– Время видела? Ещё раз явишься после двенадцати, я тебе зубы повыбиваю!

– Тебя не спросила, когда мне приходить!

– Тебе сколько лет-то, чтоб так с отцом разговаривать? Шляешься где попало, кофе пьёшь, цветы продаёшь – что, больно самостоятельная стала, поучать можешь? Хочешь жить по своим правилам – пиздуй отсюда!

Накануне в «Цветочном дворике» был большой свадебный заказ, к концу дня магазин напоминал помесь оранжереи и помойки. Маргарита не успела подмести до закрытия, а хозяйка, Оля, пообещала накинуть, если она останется и уберётся. Маргарита осталась. Смела в мешки ленты, огрызки упаковки, обкорнанные стебли и листья. Продезинфицировала столы, прибралась в холодильнике и на полках. Погасила свет и завернула по пути домой в «Семью». Дома никакой семьи не было, но можно было получить сублимат в неопрятной тихой кофейне на Ленина – всего за девяносто девять рублей, по цене самого дешёвого капучино.