Текст книги "Мёртвые воробьи"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mertvye-vorobi-275757.jpg)
Автор книги: Дэн Голов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
Глава 4. Они «тлахаются»
Всегда хочется быть лучше. Но при этом никого не слушать, а идти самому к заданной цели. Как правило, достигнув цели, мы, расслабившись, отдыхаем на лаврах, не замечая, что всё вокруг меняется с быстротой летящего метеора, который скоро сгорит в стратосфере, так и не коснувшись земли.
Дэн терпеливо ожидал меня возле калитки. Я пулей вылетел из дома навстречу новым приключениям.
– Здорово, Дэн! Сигареты стрельнул? – спросил он.
– Да, я украл, Дэн. Неохота было спрашивать.
– Ну и хорошо. – Дэн одобрительно улыбнулся.
– Чем займёмся? – с любопытством спросил я.
– Пойдём мяч у Алинки погоняем. Может, собаку отвяжем, окно разобьём. Подумаем, в общем.
К Алинке приехала её мама – тётя Лена, было ей на тот момент 34 года. Это была красивая женщина с большой грудью, милой улыбкой и бездонно-голубыми глазами.
– Пливет, – поздоровалась радостно Алинка, когда мы зашли в калитку.
– Ты когда-нибудь научишься «рэ» говорить? – недовольно проворчал Дэн. – Уж как-никак девять скоро будет.
– Денис, не лугайся! – радостно крикнула Алинка.
– Тьфу! – сплюнул Дэн с отчаянием, но быстро взял себя в руки и посмотрел на крыльцо.
Мягкой походкой, словно блудливая кошка, на крыльцо вышла Алинина мама, тётя Лена.
Мы были приятно удивлены. На тёте Лене не было ни лифчика, ни заколки. Но на отсутствие заколки мы с Дэном внимания не обратили и, застыв, уставились на контуры торчащих через тонкую футболку сосков.
– Привет, ребят! – Тётя Лена была подшофе. Облокотившись на перила крыльца, она закурила.
– Здравствуйте! – выдохнули мы с Дэном и, чтобы не выдать стояки, сделали вид, будто играем в футбол на воображаемых воротах, которые были отмечены досками. Притом Дэн, пасуя, промахивался, а я, делая вид, что охеренный вратарь, пропускал голы.
К нашему удивлению, на крыльцо вышел высокий поджарый парень и крепко прижал тётю Лену к себе. Он был явно моложе неё. Парень нежно поцеловал её в шею и спросил нас:
– Ну чё? Играем, пацаны?
– Да! – ответил Дэн раздосадованно и негромко добавил: – Вот мудак!
Я согласился.
Мы его узнали, это был рабочий, который трудился у них на стройке (Алинкин дедушка возводил большой дом из белого кирпича). Глаз у тёти Лены был с нужным прицелом. Она, будучи в разводе, чтобы не терять даром времени, сделала свой выбор в предвкушении множественных оргазмов.
Парень что-то шептал ей на ушко под нашими любопытными взглядами, а тётя Лена, развязно хохоча, строила пьяные рожицы, как бы флиртуя.
– Ы-ы-ы ц-ц-ц ц-ц-ц, – цокала языком она, смотря в глаза казанове взглядом удава.
– Ц-ц-ц, – отвечал загорелый мачо, приобняв её за талию, смело опуская руку на её красивый зад и скаля свои белоснежные зубы, как у героя дешёвых мыльных боевиков.
«Я так не начищу», – подумалось мне.
Алинка в это время бегала по участку вместе с нами, якобы принимая участие в игре. На минуту Дэн остановился, смотря на эту парочку, потом подошёл ко мне и, набрав в лёгкие полный заряд летнего зноя, произнёс:
– Дэн, ты чувствуешь, чем пахнет?
– Я догадываюсь…
– Дэн, это пахнет грандиозной «ёблей»!
Дэн, улыбнувшись, подкинул мяч ногой.
Мы опять посмотрели на парочку. Та, уже перейдя все мыслимые границы приличия, целовалась взасос.
И тут Дэн психанул.
– Да ну на хуй этот футбол, – резко бросил он. – Пойдём покурим.
– Мы сели на холодный кирпич. Представления о геморрое и простатите нам были неведомы, поэтому мы не переживали. Я достал свежеспизженные папиросы.
Мы закурили, покашливая, и затягивались почти как взрослые.
Дэн уставился на парочку, его взгляд напоминал взгляд хищника, следящего за жертвой.
– Бугор!
– Что? – не понял я.
– Бугор, – ещё раз повторил он. – Там за огородом бугор, Дэн.
Парочка продолжала сосаться, потеряв разум и контроль.
– Дэн, мы тут с тобой уже как в кинотеатре. То Виталик, полный говна, то бесплатный киносеанс для взрослых, – сказал я.
Дэн сжал сигарету в зубах.
– Юность, – произнёс он тихо, выпуская табачный дым, обработанный молодыми лёгкими.
Я промолчал.
На наших глазах картина поменялась. Тётя Лена, которой уже, по-видимому, было невмоготу, повела парня, держа за руку, за собой – вдоль недостроенного дома, мимо соседних огородов, за бугор.
Дэн оказался прав.
Я было рванул туда, но он, явно предвкушая что-то особенное, дёрнул меня за руку.
– Не спеши. Не сейчас. – Дэн улыбнулся. – Пока играем, чтобы не спалиться, – и пнул мяч. – Пасуй!
Я дал пас.
Алинка бегала по огороду, занимаясь своими делами, футбол ей быстро надоел. Внезапно её взгляд остановился. Она долго изумлённо вглядывалась во что-то вдали. Наконец, сделав свои выводы, рванула к нам, крича на весь огород:
– Лебята-а-а-а, лебята-а-а! Они тлахаются! Тлахаются!
Алинка умудрилась упасть, перемазав в земле и пыли щёки и коленки.
Дэн посмотрел на меня.
– Вот теперь пора! – сказал он.
– Они тлахаются! – подбежав к нам, ещё раз выпалила Алинка.
– Да тише ты! – шикнул на неё Дэн. – Пошли к яблоням, – сказал он мне.
Мы набрали яблок, у которых вид был настолько гнилой, насколько это можно представить, и крадучись, медленно, словно в невесомости, с кучей гнилья пошли вдоль огородов. Дэн заранее предупредил Алинку, чтобы «тише». Пробираясь через репейник, чистотел и зверобой, мы услышали стоны.
– Уже рядом, – шепнул Дэн. Потом остановился, посмотрел на Алинку и сказал: – Иди домой! Иди поиграй, мы скоро.
– Ну лебята! – захныкала она. – Я с вами-и-и.
– Алин, иди, – попросил я. – Потом в карты поиграем.
Алинка, опустив голову, поплелась обратно к дому в напрасной надежде на «карты».
Мы стали ещё осторожнее двигаться с Дэном дальше, стараясь не шелестеть кустами и не дышать.
Стоны слышались громче.
Дэн оглянулся.
– Мы рядом.
Я, зажав футболку, держал в руках горсть насквозь гнилых яблок. У Дэна было то же самое. Сколько могли, столько набрали.
Когда стоны стали слышны совсем близко, мы остановились и посмотрели сквозь кусты.
Картина была маслом. На строителе, снявшем по-джентельменски штаны, подвывая, скакала тётя Лена. Мы легли в траву, чтобы быть совсем незаметными, и лежали там минут пять, сдерживая тяжёлое дыхание и эрекцию и наблюдая за красивой голой подпрыгивающей грудью тёти Лены. Казалось, замерло время, замер ветер, замерло всё.
Дэн первый пришёл в себя и вспомнил о нашей миссии.
– Готовность номер один, – скомандовал он.
Две цели маячили на расстоянии десяти метров. Но, так как на данный момент они были единым целым, попасть оказалось, в принципе, несложно.
Наконец Дэн произнёс заветные слова:
– Земля – воздух!
Первое яблоко попало в лоб тёте Лене (Дэн был, в отличие от меня, более метким), забрызгав ей лицо, волосы и прервав её сымитированный по пьяни оргазм. Остальные снаряды угодили в строителя.
– А-а-а-а, Саша, о-о-ох! – услышали мы с Дэном.
– Да блять, что это?! Ай! Да что это?!
– Ой, божечки мой! Ай Саша-а!
Строитель вскочил.
Тётя Лена, в спешке натягивая трусы и матерясь, побежала в нашу сторону. Мы поняли, что достигли успеха, и Дэн сказал:
– Дэн! По съёбкам!
– По съемкам? – не понял я.
– Блять! Убегаем!
И мы рванули, словно в рапиде. Мы бежали счастливые по тёплому чернозёму. Нас догоняли, а мы неслись, перепрыгивая через заборы и раздирая в кровь ноги. Мы не думали о последствиях, мы были довольны собой.
Глава 5. Оксана
Наверное, всё происходит как и должно быть. Первый красивый закат на фоне штиля. Все недосказанные слова спустя долгие годы. Мешок с безразличием или букет первой любви. Всё это идёт коротким шагом под пристальным вниманием жизни. Без суеты и лишних привязанностей.
Оксана была стройна. С очень красивыми карими глазами.
Мы с Дэном любили так сильно, потому что взрослели с каждыми каникулами. Только оставалась нерешённой проблема: мы были влюблены в одну и ту же девушку.
Оксана казалась нежной и неприступной. Мы обожали её бесить, придумывая дразнилки, совершая идиотские поступки, всё что угодно, только бы не выдать себя. Нам казалось, быть замеченными в чувствах – более постыдно, чем быть пойманными на воровстве сигарет и битье чужих окон мячом. Последнее, в принципе, для нас уже стало обычным делом.
Когда Оксана садилась с нами на лавку, чтобы поиграть в карты, наш пульс начинал бешено отстукивать ритмы дискотек, руки не слушались, глаза отводились в сторону.
Мы знали друг друга с детства, мы играли в салки, обливали друг друга водой, мы были едины. Но любовь нас разделила. Дэн стал раздражённым, постоянно нервничал. Мы начали ссориться. Когда он пытался приобнять Ксюху, она легко отстраняла его руку, придвигалась ко мне, опускала голову мне на плечо и брала мою руку в свою. В эти моменты сердца не было слышно, всё замирало, даже вода, которая капала из колонки. Капли тяжёлыми бусинами падали на асфальт, но казалось, что так медленно, как в невесомости.
Оксана смотрела на меня, она смеялась, летнее солнце скользило по её тёмным волосам, отражаясь в тёмно-карих глазах. Иногда я даже чувствовал её дыхание рядом, когда засыпал. Мне снилась она.
Однажды Дэн вызвал меня на мужской разговор. Мы были один на один: бугор, щебень и два молодых безбашенных друга. Мы в первый раз подрались. Он ударил первый. Его крепкий кулак попал мне в подбородок, который моментально онемел. Я со всей яростью ответил. Брызнула кровь. Дэн не сдавался, он бил и бил. Потом неожиданно остановился.
– Ты же не любишь её? – спросил он и вытер кровь под носом. – Ну признайся, Дэн! Мудак!
– Я люблю! – крикнул я, отряхивая штаны. Разбитая губа болела. – А за мудака – на…
Мы опять сцепились.
Спустя пятнадцать минут мы сидели на брёвнах, грязные, в пыли, перемешанной с кровью. Дэн постоянно плевался, матерясь, я не отставал.
– Ладно, – произнёс наконец он. – Кого выберет.
Он достал сигарету и протянул мне. Мы закурили.
Пришло время ему уезжать. Мы стояли вечером на прогретом асфальте, нас доедали комары. За спиной стучали, разгоняясь, трамваи.
Ксюха была в чёрной кружевной юбке и футболке. Она пришла попрощаться с нами и с летом. Впереди был сентябрь.
Дэн неожиданно обнял её. Его рука нежно обхватила её талию. Дэн посмотрел ей в глаза.
– Ты меня любишь? – спросил он.
Она положила руки ему на плечи, ничего не ответив. Они поцеловались. Я отвернулся.
Дэн уехал в Москву, а я жил у бабушки весь сентябрь. По выходным мы с Ксюхой резались в карты на фоне бабьего лета.
Мы построили с ней шалаш и периодически ныряли туда покурить сиги и поиграть в карты.
В один из дней, когда азарт игры достиг апогея, она сказала:
– Дэн, ты любил?
Я сначала не знал, что ответить.
– Наверное, да, Ксюх…
Дальше был туман. Я обнял её, придвинулся к ней ближе и почувствовал вкус её губ и языка.
Я как сумасшедший целовал её, не мог остановиться, понимая, что предаю лучшего друга.
– Я люблю тебя… – шептал я ей.
– И я тебя… Прости меня…
Начинался дождь. Первый по-настоящему осенний ветер, оттеснив лето, разбрасывал листву по холодному асфальту. Мы с Оксаной, схватившись за руки, выбежали из шалаша. Нас прицельно расстреливали дождевые капли, одежда вмиг стала мокрой. Мы побежали к её дому вниз по тропинке.
Глава 6. Солидол
Наверное, никогда не получится дать нужное определение счастью. Оно у всех разное. Но каждый из нас старается быть в этом состоянии как можно дольше, черпая эйфорию этого непонятного ощущения, когда хочется всех обнять и простить. И никто тебе ничего не должен и не обязан. Но иногда этот мираж бывает обманчив. Это как несуществующий светлый образ, который был придуман непонятно кем и зачем. И если даже его можно ощущать или трогать, вы уверены, что это именно то самое чувство? Как бы там ни было, мы как можно быстрее стараемся упасть в эту светлую пропасть, может быть так и не поняв этого слова и его точного определения.
Мы с Дэном использовали наши заслуженные каникулы по полной. Огороды, бабки с лопатами, походы в магазины за тёплым курским хлебом – было не наше. Клевание семечек, игра в карты, футбол, прятки, драки, мопеды, велосипеды – вот к чему мы стремились.
Однажды, в один из таких знойных, полных блаженного безделья дней, я не спеша спустился с крыльца частного кирпичного дома, лениво зевнул и посмотрел на гараж. В гараже мой дед возился с какими-то железками, там стояла белоснежная дедова «шоха», его любовь, которую он периодически разрешал мне мыть и иногда менять колёса. Выкатив свой велик и осознав, что с ним что-то не то, я спросил:
– Дед, солидол есть – цепь смазать?
– На полке глянь, – не оборачиваясь, ответил он. – Только при мне смазывай, всю банку не дам.
Я, проскочив в гараж и схватив трёхлитровку, доверху набитую солидолом, сделал вид, что не слышу.
– Ни хуя, смазывай при мне, – терпеливо повторил дед.
– Дед, меня Дэн ждёт! – рассердился я.
Он выпрямился и, оторвавшись от своего занятия, грозно посмотрел на меня. Я обратил внимание на его тяжёлые кулаки и засученные рукава промасленной спецовки. На пальцах одной руки смело было набито «Люба», на другой – «Надя». Наверное, чтобы не забыть, подумал я. Мой дед был не робкого десятка: в молодости две «ходки» за хулиганку, ненависть к коммунистам, будильник с портретом Ельцина. Драки с нашими соседями и хорошее знание отборнейшего мата украшали его суровую биографию.
В этот день у него было хорошее настроение, и, секунду поразмыслив, он ласково сказал мне, ухмыляясь:
– Ладно, возьми, только верни сразу, и не нахуевертите там что-нибудь.
Я рванул с места, не особо уловив смысл последнего замечания, и через секунду уже мчался на скрипучем велике к калитке, обняв банку с солидолом.
За калиткой стоял недовольный Дэн.
– Чё так долго?
– Да я солидол взял, – сказал радостно я.
– А на хер он нам упал? И зачем так много? Ты бочку не догадался взять?
– Дэн, цепи смажем, – ответил я с досадой.
Осознав, что заняться больше особо нечем, мы бросили велики у трамвайных путей, и работа закипела. В процессе я заметил у Дэна особенный блеск в глазах, как правило не предвещавший ничего хорошего.
И вот он бросает своё занятие, подходит к рельсам и мажет один из них солидолом, потом своим ботинком равномерно растирает тёмно-коричневую массу. Я, открыв рот, наблюдаю за происходящим.
Мы как раз находились на крутом склоне. Трамваи, чтобы на него взобраться, должны были набрать скорость.
Дэн так же молча подошёл к велику и продолжил смазывать цепь.
«Ну, пиздец!» – подумал я.
Вдалеке, радостно стуча о стыки рельсов, показался первый трамвай. От остановки было недалеко, и он начал ускоряться. И, когда цель была уже близка, он резко застыл на склоне. Его колёса крутились, размазывая солидол, но ехать он не ехал. Мы, так же делая вид, что ничего не происходит и спрятав банку в кусты, ремонтировали своих педальных коней.
Трамвай кое-как освободился из плена и с большими пробуксовками двинулся далее. Потом резко остановился, из водительского окна высунулся машинист:
– Пидора-а-асы, я обратно поеду, вам пиздюлей навешаю!
Дэн посмотрел на меня и улыбнулся.
– Ну, суть ты понял, – произнёс он.
Спустя каких-то двадцать минут мы смазали все рельсы от одной остановки до следующей, прячась с банкой по кустам и выжидая паузы. Когда процесс был закончен, мы на великах заехали за угол и закурили. Я захватил пару сигарет L&M. Дэн, затягиваясь, произнёс:
– А вот теперь пиздец!
Встало всё депо. Очередь из трамваев растянулась на много остановок нашего района и за его пределы. Буксовало всё и вся. Кто-то из машинистов выбегал, бросал под колёса песок и землю, стоял такой масштабный мат-перемат! Матерились и пассажиры, и водители. Видя весь этот хаос, соседняя бабка-выпивоха, дай ей Бог здоровьица, выскочив, побежала, активно жестикулируя, по ближайшим домам. Мы с Дэном просекли, что дело касается нас.
Несмотря на хмель, пьянчужка оказалась прозорливая.
Дэн произнёс:
– Поехали, Дэн. Поехали как можно дальше отсюда.
Из калитки уже выбежали моя бабушка и бабушка Дэна. И мой дед.
– Поехали огородами, – сказал я Дэну.
Мы схватили велики за задницу и через мгновение, нажимая на педали, уже летели по крутому логу: мимо цветущих одуванчиков, мимо запаха яблонь и нашего детства.
Удирать от меча карающего предстояло долго, на другой конец города, к моей второй бабушке. По пути мы заскочили в продуктовый, взяли разводного «Юпи» – это такой порошковый сок в пакетиках.
Дэн заворчал:
– На хуй ты арбузный взял, Дэн? Как моча собачья!
Я не согласился.
Через час, преодолевая склоны и проскакивая перекрёстки, мы добрались до другого района. Пока ехали, нас зачем-то остановил местный гопник.
Схватившись за руль Дэнова велика, он спросил:
– Ты Сапоха (Сапога) знаешь?
Дэну было не до него, поэтому ответ не отличался вежливостью:
– Чё те надо? Чё хотел?
Кажется, Дэн собирался слезать с сидушки. Я нажал на педаль тормоза, осознав, что пахнет дракой.
Гопник был одет в спортивные штаны, натянутые до подбородка, на ногах у него красовались чёрные остроносые лакированные туфли, ансамбль дополняли белые носки.
– Ну, Сапоха? – зачем-то переспросил он, продолжая держаться за руль велика.
– Нет, не знаю, – сухо ответил Дэн. – Пшёл на хуй.
– Ладно, – гопник отпустил руль и отошёл.
Мы поехали дальше. Дэн сказал:
– Прикинь, даже не подрался.
Припарковав велики, а точнее, бросив их у подъезда, уставшие и голодные, мы поднялись на второй этаж. Я нажал кнопку звонка, буквально спустя пару секунд дверь открылась.
На пороге стояла моя бабушка, она была небольшого роста, в её глазах полыхало удивление.
– Приве-е-ет, ребята, вы откуда?
– Ба, да мы катаемся, – сказал я, пряча солидольные руки в карманы.
– Нина Михайловна, – тихо произнёс Дэн, – мы просто в гости, а руки можно сразу помыть?
– Да, конечно, Дэны, проходите. Я сейчас поесть сделаю. Первое, второе, третье.
– Сейчас начнётся кормёжка, – предупредил я Дэна.
– Ну, как у вас дела? Как каникулы? – спросила бабушка, радостно суетясь и уже разогревая борщ, одновременно жаря отбивные и взбивая крем для пирога.
– Да хорошо, Нина Михайловна, отдыхаем.
Дэн включил интеллигента, как бы забыв о том, что было буквально пару часов назад.
Мы вошли в зал. На пианино стоял портрет моего отца с чёрной лентой, под ним небрежной кучкой были раскиданы конфеты, в стаканах скорбно склонились две церковные свечки.
– Это отец? – спросил Ден.
– Да.
– Ребята-а-а, кушать готово! – услышали мы звонкий голос.
Моя бабушка уже наливала нам в глубокие тарелки борщ, не забыв поставить на стол сковородку с сочными отбивными и картошкой, налить чай и нарезать пирог, пропитанный малиновым вареньем и щедро приправленный кремом с безе.
Через пару часов мы, еле передвигаясь, с полными животами, спускались по лестнице на выход.
– Дэн, нам ещё час ехать, – сказал мне друг, еле двигаясь.
– Я в курсе.
Мы посмотрели на лес, который виднелся за крышами пятиэтажек. В ветках сосен уже запутался большой малиновый шар, а на небе потихоньку выступали крупные звёзды.
– Поехали, – сказал я.
И мы, набирая скорость, выбивая пыль из-под колёс, покатили по нагретому тротуару на своих хорошо смазанных солидолом велосипедах.
Глава 7. Отцы
Они всегда хотели одного – быть для нас своими. Они не работали над ошибками, придерживаясь «старой школы», пороли нас ремнём за хулиганство. А мы с Дэном?.. Мы ломали иглы на проигрывателе, прогуливали школу, мы не оглядывались назад, мы знали, что они рядом. Мы хотели советов, какой-то поддержки. Мы их боялись, но всё равно поступали по-своему. Они не спеша уходили, вальяжно шаркая по тротуару и крепко зажав в зубах сигареты марки «Прима», морщась от горького дыма и о чём-то смеясь. Мы с Дэном кричали им, но они нас не слышали. Наш крик, словно слабое эхо, летел, ударяясь о чёрные, как ночь, большие гранитные скалы. Он растворялся в вечности, становясь всё слабее. Мы бежали за ними, по-детски спотыкаясь и ёжась от холода.
Наш с Дэном бег был долог. Наконец-то мы поняли, что их уже не догнать.
Саша
Дэн был уже на летних каникулах. Он, разогретый как следует, до отъезда к бабушке гонял мяч с соседскими пацанами и постоянно с ними ругался, если проигрывал. Дэн не любил проигрывать, поэтому дело могло доходить и до драки.
Оставалась пара дней – и свобода. Прощай, душная Москва, забитое по горло метро. Здравствуйте, бесплатные ворованные сигареты, яблоки с чужих огородов, хотя своих полный сад, купание в речке, катание на лодках, игра в карты, щёлканье семечек, пиво.
Он возвращался с игры, вспотевший и недовольный проигрышем, на скулах ещё не посветлели синяки с прошлой драки. Открыв дверь в подъезд, Дэн услышал за спиной родной голос. Это была тётя Алла, Дэнова мама. Я хорошо её помню, они были очень похожи. Она подозвала его. Дэн нехотя подошёл к ней. Мама некоторое время молча смотрела на сына, потом еле слышно произнесла:
– Твоего папы больше нет.
Он посмотрел ей в глаза. Посмотрел так, как будто она решила его обмануть.
– Как?
Они поднялись на свой этаж.
Тётя Алла молчала, отвернувшись к окну, её плечи дрожали, в пустых комнатах стало на миг холодно, хотя за окном было очень жарко.
Дэн подошёл к ней, обнял её. И заплакал.
Он плакал не останавливаясь, поглощая всю бесконечность той боли, которую только мог испытывать подросток… Там было всё: недосказанные слова, связанные бинтом холодные руки, чёрная лента, которую мягко трепал ветер, как бы неосознанно закрывая лицо отца на портрете, поминки, чёрный платок мамы. Московская твёрдая глина, запах ели.
Всё рушилось, как карточный дом.
Дэну казалось, что это страшный сон, но он не просыпался.
Дядя Саша, его отец, часто приезжал за Дэном, когда заканчивались летние каникулы. Дэн гордился отцом. Его отец работал машинистом, водил пассажирские поезда в дальние рейсы, он смотрел на пролетавшие мимо моргающие семафоры и улыбался, «втопив» до предела ручку тяги на электровозе.
Каждое лето он забирался на крышу частного дома, где жила его тёща, по совместительству Дэнова бабушка, и начинал эту крышу красить. Он вначале долго скоблил её металлической щёткой на тридцатиградусной жаре, потом весь день возил по ней огромной кистью, и крыша становилась ярко-красной. За год она снова ржавела, краска почему-то вся слазила.
– Ну ёпт! – произносил Дэнов отец и ставил лестницу, которая уходила в небо.
Закончив, он долго сидел на крыше с кривой антенной, закуривал и молча смотрел, как плавится закат и проезжающие мимо трамваи включают яркий свет в своих салонах.
Дэн постоянно воровал у него сигареты.
– Я тебе все уши оборву, – говорил дядя Саша, глядя на него строго.
Когда мы закуривали в самодельном шалаше, Дэн, жадно затягиваясь, отвечал мне:
– Не оборвёт! Это он прикалывается.
Однажды его отец взял нас на озеро, на рыбалку. Мы, закинув удочки, долго молчали, глядя на мёртвые поплавки, не клевало ни хера. Каждый думал о своём: мы – о его папиросах, которые он аккуратно положил около себя (Дэн осторожно одной рукой уже открывал его пачку «Явы»), он – о том, что «на кой хрен я пошёл на эту рыбалку».
Однажды дядя Саша очень спешил куда-то на машине. Разогнавшись быстрее ветра, как на своём электровозе, он, улыбаясь, летел по скоростной трассе. Его новенькую «Ладу» вынесло на встречную полосу…
Дэн плакал.
На кухонный стол начали потихоньку, а потом с усиленной частотой падать тяжёлые бусины слёз.
Смерть отца очень сильно повлияла на его будущую жизнь и на его характер. Дэна освободили от экзаменов и отправили учиться в школу-интернат.
Юра
Я хорошо помню своего отца. Он работал в той же строительной компании, что и моя мама. Зайдя в цех и надев респиратор, чтобы не задохнуться от пыли, он отливал бетонные плиты. Отец был строгий. В молодости он имел разряд по штанге, тусил с сомнительными компаниями, но был всегда весёлым парнем.
Однажды, почувствовав от меня запах сигарет, он отвесил мне добротного леща и произнёс:
– Ещё раз… Ну, ты меня понял.
С ним было трудно не согласиться.
В очередной раз, когда возвращался домой, я зажёвывал чем только мог, растерев при этом руки пахучей полынью.
Отца было сложно обмануть, он был против курения, хотя сам, естественно, курил.
Когда моя мама сдавала на права, батя, почувствовав себя гонщиком, разбил её новенький учебный «Иж-Комби», врезавшись в берёзу и своротив машине полморды. Прав у него, конечно, не было, так же как страха и чувства габаритов. Просто решил прокатить жену. Ну и прокатил. Потом отдавал за разбитую машину ползарплаты. Они с мамой ещё долго ругались.
Отец любил тяжёлую музыку. Однажды он был на концерте группы Metallica в Тушино. Он рассказывал, что ему чуть не проломили голову в массовой драке, летали бутылки, дубинки и омоновцы.
Он на кулаках отжимался от пола, не любил водку, но по праздникам мог себе позволить. К нему иногда приходил его друг дядя Женя, страстный ценитель водки и меломан. Он считал себя рокером, они с отцом слушали пластинки. Дядя Женя любил группу Deep Purple.
– Смок он зе во-отер, энд фая ин зе ска-ай!!! – завывал Женя, отбивая пьяную рок-чечётку.
Когда он однажды напился вдрызг, отец отнёс его на мою новую кровать.
– Ты сегодня на кресле! – сказал мне он.
Забыв, где находится туалет, Женя, естественно, мою кровать обоссал. Притом он это сделал с такой охотой, что сам чуть не уплыл.
– Юр, ну ей-богу, приснилось, как будто в море по пояс зашёл, а вот выйти не смог, – оправдывался он утром перед отцом.
– Я тебе, блять, дам море! – Отец смотрел на него суровым взглядом, выкидывая на балкон проссанный матрас, который потом так и не высох и его пришлось выкинуть.
И даже когда я не знал математики, сидя за новеньким письменным столом в нашей общаге и получая от отца подзатыльники за нерешённые примеры и двойки, я его очень любил.
Летело время, я рос. Уже будучи подростком, я решил с другом прокатиться в деревню. Это был конец августа. Мы жили у его бабушки, пили деревенский самогон, катались на лошадях и дрались с местными татарами из соседней деревни. Чтобы не мешать окружающим, мы разбили большую палатку и привели туда Нелю и Наташу.
Девушки были с опытом и старше нас на пару лет. Поэтому Наташа, недолго думая, уложила меня на лопатки и стала решительно стягивать штаны. Я, сопротивляясь, надевал штаны обратно.
– Ты чё делаешь? – спросил я у неё.
– Ну, сейчас ты запомнишь тамбовских баб, – сказала она, задрав длинную юбку. Я увидел загорелые красивые ноги.
У друга было всё иначе…
– Нель, у меня не стоит! Ну видишь, ну не стоит же, – сказал он раздосадованно и вышел из палатки, надевая шорты.
Неля была голой и мрачной.
Когда мои бурные каникулы с распитием напитков и лишением девственности закончились, я чёрный, как смола, летел в поезде, трясясь от нетерпения поделиться новостями, накормить друзей байками и попить с ними пива.
На пороге меня встретила мама. Я с сумками залетел в дом и увидел на столе портрет отца с лентой и его документы.
– Сын, нашего папы больше нет, – сказала мама, посмотрела на меня и заплакала.
Я вошёл в другую комнату. На больших полках лежали его пластинки. Старый проигрыватель был с отпечатками его пальцев, как будто он только что прикасался к нему.
Это лето выдалось сложным для отца, я не понимал тогда почему. Он поехал в отпуск к моей бабушке, к своей маме.
Однажды, перемахнув через балкон (батя был крепкий, а бабушка жила на втором этаже), он пошёл в яблоневый сад, который находился недалеко от нашего дома. Было начало августа… Стянув с брюк свой ремень, он взобрался на одну из яблонь. Завязав плотный, хороший узел на другой стороне ремня и обмотав им свою шею, он присел.
Через час проходящий мимо сторож крикнул:
– Эй, мужик, ты чего там уселся? Слазь давай.
Отец не ответил… На земле валялась недокуренная «Прима».
Я вышел на балкон его пустой комнаты. С зеркал ещё не успели снять простыню, поэтому мне показалось, что очень темно, а я хотел света. Я закурил, руки дрожали, я плакал.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?