Читать книгу "Фаворит 7. Судьба империи"

– Клянитесь мне, что не оставите Бирона и станете рядом с герцогом. И что он станет регентом при сыне или дочери моей племянницы, – потребовала государыня. – Ты, Миних, первый.

Христофор Антонович резко протрезвел. То, что сейчас хочет провернуть императрица, для Миниха очень важно. Он не из тех людей, кто даёт пустые обещания. Так что нацепил свою привычную строгую мину, молчал.

– Ну же! – попыталась выкрикнуть государыня, но у неё это вышло плохо.

Между тем посыл и требовательность императрицы были поняты. Мной понятны… Я готов был сказать своё слово, но фельдмаршал молчал. Просто обещаний он давать не желал.

Ну насколько же прямолинейно действует этот человек! Был бы сейчас на месте Христофора Антоновича тот же Остерман, так столько бы обещаний было дано, что императрица прямо здесь и с улыбкой и со спокойной душой ушла бы в мир иной. А вот Миних – нет.

– А ну, Алексашка, ты говори! – потребовала от меня императрица слова. – Али так же промолчишь?

И вот как быть? Прямо здесь и сейчас я, так получается, становлюсь врагом уважаемого мной фельдмаршала Миниха? Но этого я не хочу. Скажу да, что обещаю – против Миниха, откажусь, против Бирона и императрицы. Как же хочется избегать таких выборов, когда где не кинь, всюду клин.

Вместе с тем, если ничего не скажу, то вся моя карьера тут же полетит в бездну.

– Я готов, Ваше Величество, защищать всеми силами, коими буду обладать, законную волю вашу, – сказал я.

Ожидал того, что сейчас императрица потребует у меня уточнений. А что же именно я считаю законной волей государыни? Но, видимо, последние ресурсы деятельной государыни улетучились. Она еще больше осунулась, словно бы “расплылась” в кровати. Было видно, что у неё вновь закружилась голова. Государыня схватилась за простыни на своей постели и её стало пошатывать. Я понимал, что сейчас в прямом смысле голова идёт кругом.

Но, а когда императрицу вырвало, нас попросили быстро удалиться. И без того увидел столько, что в иной период исторический могли и казнить.

– Я считал вас всё же честным человеком, – выпалил Миних, как только мы оказались за дверьми спальни государыни. – Как можно доверять курляндскому проходимцу Бирону империю?

Он говорил тихо, но все равно, опасно.

– Ваше высокопревосходительство, после подумайте, что именно я сказал государыне, – я лихо прихлопнул каблуками, резко кивнул головой. – Честь имею.

Пускай действительно подумает, что я ушёл от прямого ответа. И таким же образом должен был поступить и он. Если сейчас императрица поймёт, что от фельдмаршала Миниха Бирону грозит опасность, то никакие подвиги и успехи, победы Христофора Антоновича учитываться не будут.

И насколько же это будет плохо для России, если фельдмаршала вдруг отстранят от командования русскими войсками. Надеюсь, что до подобного не дойдёт. И что государыня с герцогом подумают, да вновь отправят Бирона в Крым, зимовать со своими же войсками.

– Что с ней? – услышал я звонкий голосок Анны Леопольдовны.

Она бежала. И замедлилась только лишь тогда, как увидела меня. Глаза Анны расширились. Молодая женщина смотрела то на меня, то на дверь, ведущую к государыне..

– Не смейте никуда уходить больше! Александр, нам нужно поговорить! – потребовала Анна Леопольдовна, сделав выбор, быстро шагнула в сторону спальни императрицы.

А я подумал о том, что сейчас моя жена без моего присмотра и мало ли… Впрочем, нужно же доверять. Своё отношение к её вероятным изменам я охарактеризовал чётко, без иносказательности. Я это не приемлю.

Мои измены? Понимаю, что это тоже нехорошо. Но, в конце концов, мы бы никогда не были с Юлианой мужем и женой, если бы не потенциальные измены. Так я себе это объясняю. Но прав ли, – нужно разбираться.

– Тётушка жива… Как же я переволновалась… Ты обязан меня утешить, – уже скоро из спальни государыни вышля Анна.

Она взяла меня за руку и попыталась оттащить в сторону соседней комнаты. Я одёрнул.

– Я не хочу идти с тобой, как баран на заклание. Это будет моё решение, – сказал я, на глазах у прислуги резко подошёл к Анне Леопольдовне и поцеловал её в губы.

А потом уже я повёл великую княжну в соседнюю комнату. Пора было закрывать этот гештальт. Уверен, что я приблизился к тому, чтобы наконец разобраться в себе и своих чувствах.

Глава 5

Петербург

Марк Аврелий

Говорят, что лечится даже цирроз печени. Чего не скажешь о циррозе совести.

3 сентября 1735 года

То, о чем я часто думал, что предполагалось самим фактом моей женитьбы, выступавшей прикрытием, свершалось. Я оказался наедине с Анной Леопольдовной. Медикусы были заняты здоровьем государыни, некому было запретить нам с Анной совершить, возможно и глупость.

В какой-то момент я отключил свой мозг. Между тем совесть ещё некоторое время меня тревожила. Но губы и руки делали своё дело. Анна была одета в бежевое платье, которое удивительно быстро оказалось лежащим на полу. С корсетом пришлось повозиться. Но и это препятствие преодолевалось.

В этой комнате не было кровати, стоял лишь небольшой и жёсткий диван. Но это не было помехой.

Анна вела себя суетливо. В неё словно вселился маньяк. Пару раз даже укусила. Буря эмоций полностью затмила разум в тот момент, когда мне, наконец, удалось полностью раздеть Великую княжну.

Она была слегка полноватой, чего мне не удалось конкретнее рассмотреть под одеждой. Хотя предположения были, когда мы оставались наедине, но не доходило до логического завершения. Полнота, очень умеренная, отнюдь не отталкивала. Милое лицо, наливные женские прелести – она казалась гармоничной, была желанной. Но на моё желание ещё и воздействовало то, как неистово желали меня.

Скоро, даже слишком, мы оказались на диване. Анна скатилась. Диван был узкий. Но она тут же поднялась и вернулась. Глаза женщины были дикими.

Когда мы соединились в единое целое, Анна Леопольдовна дёрнулась в сторону. Её глаза наполнились страхом и даже ненавистью. Некоторое время мы смотрели друг на друга. И когда я уже хотел начать разговор, чтобы успокоить девушку, она с ещё большим неистовством накинулась на меня.

Анна не стонала, она словно рычала. Анна Леопольдовна хотела насытиться мной, ускорялась, побуждая меня делать тоже самое. Она царапала мне спину. Пила меня, не имея никакой возможности утолить жажду. И я не мог ответить теми же эмоциями. Хотел ее, как мужчина хочет женщину. Но…

– Я лучше её? – спросила Анна, когда мы наконец отлипли друг от друга.

– Она моя жена. Тебе придётся с этим смириться, – жестко сказал я.

– Я прикажу ей быть с Антоном Ульрихом! – воскликнула Анна Леопольдовна. – Она не осмелится отказать. Это была моя идея вас поженить. И я не ревную, будь с ней, но и всегда, как призову тебя, ты будешь моим.

– Не смей этого делать! – сказал я, одеваясь. – Не трогай Юлиану. А что до призывов… Я не раб твой.

– А я твоя раба. Делай со мной что хочешь. Я впервые такая свободная. Я решила, я взяла, что хотела, – заводилась Анна.

Она поднялась с дивана. Обвела контуры своего тела руками.

– Я лучше ее. Юлиана тоща. Ты ее не кормишь? – Анна Леопольдовна начинала меня раздражать.

Вот теперь я чувствовал себя скверно. Тот образ милой девушки, который я нарисовал у себя в голове, то непременное желание иметь близость с Анной Леопольдовной, будто бы растворялось. Вот только что я был готов признать Анну единственной своей женщиной. Но теперь в этом сомневаюсь. Такая же нелепость – оказывается, я искренне люблю свою жену.

А что до Анны – мне очень жаль. Я бы, если и хотел, то быть её другом, старшим братом, соратником и защитником. Но больше не хочу её любить. Я ее не люблю. И для того чтобы всё это понять, мне пришлось окончательно прочувствовать эту женщину.

И черт бы с ней, с любовью к Анне Леопольдовне. Она симпатична, не противна, вон как неистово хочет меня. Но только я люблю свою жену.

В прошлой жизни я нередко изменял жене. Не любил ее, жил в благодарность за детей, за быт. Измены, как я понимал, были для того, чтобы найти ту самую. Не находил.

Сегодняшняя измена напомнила мне те самые эмоции, что и некогда. Вот только я нашел. Обнаружил в себе, что заболел любовью, к жене.

– Вот и возвращайся к ней! – выкрикнула Анна. – А я еще посмотрю, как тебя… тебе…

Угрозы у обнаженной женщины не получались. Да и все это женские эмоции. Она рыдала. Но слезы Анны не ранили мне душу, там уже была рана от того, что я здесь нахожусь.

– Я хочу быть для тебя другом, защитником и опорой. Ты можешь обратиться ко мне всегда, когда заблагорассудится – я приду к тебе. Помни это! Я защищу! – сказал я, оставляя одну Леопольдовну.

Резко открыл двери, еще резче закрыл ее. Нечего хоть кому-то смотреть на обнаженную, сидящую на диване великую княжну.

– Немедленно пришлите служанок помочь поправить платье Великой княжне! – потребовал я у ближайшего слуги, который стоял неподалёку от входной двери в комнату.

В ту самую комнату, зайти в которую мне было необходимо, чтобы понять, что больше мне туда хода нет. Вместе с тем я уже за это должен быть благодарен Анне Леопольдовне.

Пройдя ещё немного, собираясь выйти в тронный зал, меня окликнули.

– Господин Норов, господин Норов, остановитесь, – взывал ко мне лейб-медик Иоганн фон Фишер.

– А? – чуть растерянно спросил я.

Шел и был, словно опустошённый. Все же сильные чувства далеко не всегда делают нас сильнее. Часто все наоборот.

– Мне нужно с вами поговорить, господин Норов, – требовательным тоном говорил Фишер.

Этот доктор заступил в должность лейб-медика буквально в начале лета. Толком я о нём ничего не знал, хотя и наводил справки, не занимается ли Фишер теми же делами, чем некогда пробовал промышлять Лесток. Медики – те люди, которые находились в близости к государыне и ко многим другим вельможам, могли иметь немалый политический вес. Этот вроде бы даже пробовал именно лечить Анну Иоанновну, несмотря на то, что пациентка отказывалась от главного лечения – изменить образ жизни.

– Чем могу быть полезен, господин Фишер? Признаться, я весьма тороплюсь. Меня ждёт моя жена, – сказал я.

– Ну да… А как самочувствие Анны Леопольдовны? – явно намекал мне доктор.

Я хотел было уже послать его к чёрту и всё-таки пойти быстрее искать Юлю, но Фишер быстро поправился:

– Да нет, я, действительно беспокоюсь о здоровье Анны Леопольдовны. И от меня, уж поверьте, факт вашего с великой княжной соития не уйдёт никому более, кроме как к государыне.

Да я прекрасно понимал, что факт, как изволил выразиться медик, «соития», в самое ближайшее время станет достоянием общественности. Потому спешил, чтобы жена моя знала именно от меня эту новость, а не от кого-то другого, да ещё и с выдумками, извращёнными бурной человеческой фантазией.

– Анна Леопольдовна проявляет излишне много чувствительности. Ей бы… Настойки валерианы попить, умеренно, конечно, – сказал я.

– Где вы учились? Со знанием дела говорите, – спросил Фишер.

Не хотел ничего объяснять. Промолчал.

– У царицы «сахарное протекание». И некоторые недомогания были вызваны именно этим. Почему вы потребовали сахар, и как нам сделать так, чтобы вылечить государыню? Если вы знали, что нужно, прежде всего, делать, почему не рассказали мне об этой болезни более подробно? – Фишер показался мне искренним в желании помочь императрице.

Я не знаю историю сахарного диабета. Знаю только лишь, что инсулин вывели то ли в XIX, то ли даже в XX веке. Мне было не сложно рассказать о том, что я знаю, только лишь нужно придумать, как прикрыть свои знания.

– Нынче я сильно спешу, послезавтра я отбываю на место службы. А завтра я бы встретился с вами. Но, к сожалению, наносить визиты нынче не могу, – сказал я.

– Я вас понял, и приеду к вам завтра к обеду, – сказал доктор и побежал к императрице.

Собственно, что я могу такого рассказать про сахарный диабет? В принципе его нужно как-то немного приостанавливать правильным питанием, насколько я это знаю. И важно, чтобы это питание было регулярным, но при этом без резких инсулиновых всплесков, то есть лёгкие углеводы, например, сахар, запрещены. Но всё равно нужно будет подумать на досуге и вспомнить всё, что только можно.

Я направился в тронный зал. Там ждали новостей о здоровье государыни. Меня тут же окружили и стали даже не спрашивать, скорее, выпытывать ответы. Популярность сегодня я приобрел, уж точно. А когда станет известно о моем адюльтере…

– Государыня значительно лучше. Встанет на ноги, уже ходит, но вряд ли выйдет сегодня, – отвечал я.

Делал это практически одними и теми же словами, но много раз.

Искал глазами Юлю, но не находил её. Потому быстро направился в сад. Уверен, что Юлиана, будучи очень часто при дворе, знала немало мест, где можно уединиться даже в таком относительно небольшом парке. А я же знал ту самую лавочку, где можно так уединиться, что через девять месяцев гулять с коляской мимо кустов, прикрывающих лавку.

Кстати, а колясок-то я и не видел. Думаю, что с моим опытом и знаниями сделать хорошую коляску – не такое сложное дело. Да много чего, на самом деле, можно делать по мелочам, при этом зарабатывая огромные деньги.

По дороге к той самой лавочке в стороне я увидел решительно уходящего, чуть ли не бегущего Куракина. Он был в метрах ста от меня. Думал окликнуть, но… Сперва узнать, что произошло, и было ли. Сердце защемило так, что думал об инфаркте. Насколько мне всё же сейчас дорога именно Юля.

Я шагал всё быстрее, настолько, что можно было бы посчитать, что вдруг решил заниматься спортивной ходьбой. Подойдя к той самой огромной лавке, возле неё я увидел Юлю. Она плакала.

– С тобой всё в порядке? Тебя обидел Куракин? У вас было что-то с ним? – засыпал я вопросами свою жену.

Юля решительно встала, сделала два шага. Приблизилась ко мне. Звонкая пощёчина обожгла мою левую щёку. Удар далеко не самой хрупкой ручки моей жены пришёлся как раз по шраму.

– У тебя было с ней. Я уже знаю. Весь двор уже знает, – сквозь слёзы говорила Юля. – У тебя с ней было, а я не смогла. Князь Куракин… Он побоялся тебя, а я не смогла. Мерзко это. Как же это противно! А тебе как? Сладко?

Я резко и сильно обнял Юлю, прижимая к себе. Она пыталась вырваться, но я не позволял.

– Больше для меня не существует таких женщин, кроме тебя. Я люблю тебя. А Куракина я убью на дуэли, – говорил я, насилу удерживая рвавшуюся из моих объятий Юлю.

– Тогда не его убивай, а меня! Это я подошла и прямо сказала, что хочу… что хочу… – Юля перестала вырываться из моих рук и обмякла. – Потом и надавала ему пощёчин. Он сказал, что не собирается ссориться с тобой и что…

Я расслабил захват, невольно погладил по своей щеке. Промелькнула мысль, что Куракин отхватил не слабо. Сомневался, нужно ли его вызывать на дуэль. Из всех реальных вызовов, мог быть только от Антона Ульриха в мой адрес.

– Всё, теперь ты моя, а я твой! – решительно сказал я.

– Поехали домой! Мне становится нехорошо, – вытирая слёзы платком, сказала Юлиана. – Мне противно тут находиться. Я не знаю, как себя везти.

Я взял жену за руку и решительно повёл к выходу. Что будет после и как моё решение быть с одной женщиной скажется на нашем общем будущем – время покажет. Время многое показывает. Нужно лишь быть сильными и готовыми, даже если есть предположение, как история может развиваться дальше.

В карете мы не говорили. Я пробовал взять Юлю за руку, она одергивала, села в самый угол, чтобы не касаться меня даже своей одеждой. Украшения уже были демонстративно сняты.

– Ты можешь сколь угодно на меня обижаться. Но не было обмана и предательства. Я был с Анной, но ты знала, что это случится. Что же до твоего общения с Куракиным, то это было… Ты же беременная, – сказал я и тоже замолчал.

Молча мы прибыли в дом. Молча зашли в него. Вернее, это со мной Юля не разговаривала. А вот на прислуге отрывалась. Не было на месте служанки Аксиньи. Юлиана впала в неистовство. Пришлось даже ее одернуть.

Меня спасло только то, что пришло сообщение о начале активной фазы операции с Татищевым, ну или еще с каким-то моим таинственным врагом. Уже за полночь я сорвался и оставил Юлю. Надеялся, что она все же примет ситуацию и у нас все будет, как прежде.

* * *

Петербург

4 ентября 1735 года

Александр Матвеевич Норов сидел в трактире «Два гуся». Ужасное место. Но, видимо, единственное, если не считать рестораны, которое работало столь поздно. Встреча была назначена на два часа ночи. Как раз Александр Матвеевич успел вернуться с приема у государыни, подготовится к встрече.

Норов, конечно, привык к разной еде. Но сейчас в упор не понимал, почему в этом месте подают столь дрянное мясо. Пережаренное, жесткое. Да и хлеб был с такими отрубями, что порой цельными зёрнами приходится хрустеть.

В Петербурге на кого равняться. Два замечательных ресторана уже совершили своего рода революцию в кулинарии. Почему бы не следовать их примеру? И некоторые трактиры пробуют хоть как-то приблизится к уровню ресторанов. В любом случае, странно, что трактир с таким обслуживанием и едой вовсе выживает.

Да и ладно, еда относительно съедобная и будет к ней придираться, не тухлятина. Но ведь здесь откровенно грязно. Александр Матвеевич не то чтобы был крайне склонен к чистоте, но если есть возможность вымыть пол и столы – почему не воспользуются?

Не он выбирал место встречи. Так что приходилось со всем мириться.

– По здорову ли Александр Матвеевич? – спросили из-за спины Норова.

– Телесное здоровье моё доброе, Василий Никитич, – сказал Норов, приподнимаясь из-за стола и обозначая глубокий поклон.

Конечно же он понял, кто пришел. Да и Татищев знал Александра Матвеевича.

– Ежели с телесным здоровьем у вас всё хорошо, то с душевным коллизии случились, – сделал умозаключение Татищев. – Не шибко ты удивлён ты, что я пришёл?

Александр Матвеевич подумал, что, действительно, мало отыграл удивление. Но некоторые силы были потрачены на то, чтобы скрыть радость и предвкушение. Ведь наконец-таки главный бенефициар вероятной смерти Александра Лукича Норова пожаловал.

Два дня назад на Александра Матвеевича вышли люди. Сперва они следили за Норовым-ученым. Об этом сообщил Степан, начальник службы безопасности. А потом люди подсели за стол Норова в одном из трактиров, уж куда получше этого. Познакомились, конечно же представившись другими именами. Стали вести пьяные беседы. Александр Матвеевич Норов прикидывался, что сильно пьян, видимо тогда сыграть удалось.

Где только не случалось быть кузену бригадира Норова, везде, на весь Петербург, он на чём свет стоит проклинал своего братца. Крыл таким матом Александра Лукича, сыпал проклятиями, что все, кто хоть как-то был знаком со столь славным гвардейцем или слышал о его подвигах, в том числе и на ниве любовных забав, тут же покидали питейное заведение. Был один гвардеец, который вызвал на дуэль Норова-ученого. Договорились на послезавтра.

Так что люди Татищева очень быстро вышли на Александра Матвеевича. Им-то как раз и нужно было найти того, у кого хватит и духа, и мотивации решить проблему с Норовым-гвардейцем раз и навсегда.

Сильно светиться в столице Василию Никитичу не стоило. Его предупредили, что на самом верху задумались над правомерностью освобождения из тюрьмы Татищева. Нужно ехать срочно на Урал.

Конечно, ещё нужно было, чтобы слухи поползли, что это именно он, всесильный на Урале, Татищев, отомстил Норову – тому, кто нарушил давно пестованные планы Василия Никитича по башкирским землям. Там должна была начаться война. Должны были целенаправленно выгоняться с конкретных земель башкиры. Не получилось.

– Отчего не убоялись меня? Мне пробуете сбежать? – ухмылялся Василий Никитич, саркастически перейдя вновь на “вы”. – Должник вы мой по тем событиям, что связаны с вами на юге Урала. И золото это… у речки Миасс. Оно же явно должно было принадлежать мне. А вы его нашли для своего брата. Я не столь бесчестный человек, как ваш брат, не забрал бы у вас всё и не оставил бы без оплаты трудов ваших по поиску золотоносных жил.

Василий Никитич Татищев повторял все нарративы, произнесённые Александром Матвеевичем в общественных местах. И это было подозрительным. Как будто бы Татищев хотел слово в слово повторить сказанное Александром Матвеевичем. А еще этот тон… Он явно издевался.

Что-то и вовсе здесь не так…

Глава 6

Как страшно, когда кто-то уходи, а ты остаешься.

Григорий Гришковец

Петербург

4 сентября 1735 года

Александр Матвеевич сидел молча, не подавал вида, что уже испугался. Анализировал обстановку. Татищев – он напротив, немного слева. Неудобно расположился. Но можно было с силой бросить в него тарелку и бежать. Дверь находилась далеко и там уже стояли два человека Василия Никитича. Так что не вариант прорываться через дверь. Окно… Вот оно было сразу за спиной Норова. Было витражным, состояло из множества стеклышек. Если прыгнуть в окно, то…

Все планы нарушили выходящие из-за ширмы люди. Они сели за соседние столики, пристально смотрели на Норова. У каждого были пистолеты, шпаги, или другое холодное оружие, скорее сабли. Но главное – это взгляды. Суровые, воинственные и одновременно, словно бы безразличные. Так смотрят люди, которым что курицу прирезать, что человека убить.

Василий Никитич наслаждался картиной. Он любил видеть, даже чувствовать, чужой страх и растерянность. Тем более, если у этого человека фамилия Норов.

– Отчего мы не пьём? Непременно нужно выпить! Вина! Нет… Во всем Петербурге не найти уже шампанского. А у меня есть, – сказал Татищев и даже поднял руку, а лишь приподнял указательный палец.

Принесли шампанское. Тут же на стол стали ставить такую еду, что можно сравнить лишь с ресторанной. Да это она и была. Белый соус, не так давно распробованный Татищевым, стал завсегдатаем стола этого господина – теневого богача, до недавних пор считавшего себя хозяином Южного Урала. Да и за редким исключением Средний Урал тоже был подчинён Татищеву. Демидовы лишь умудрялись сопротивляться, и Василий Никитич оставил их в покое.

– Вы угощайтесь. И уж не вините хозяина сего прекрасного заведения, что должным образом вас не обслужил, – сказал Василий Никитич и пододвинул блюдо к Норову.

Александр Матвеевич узнал это лакомство. Когда был в гостях у своего брата, то его там угощали подобными блюдами. Конечно, страшно есть такое… Особенно когда прозвучало название «сельдь под шубой». Мало ли, может действительно подавали селёдку с мехом. И пришлось бы есть солёную рыбу, а «закусывать» ворсом меха. Но нет, было очень вкусно, сытно и необычно.

– Сия страва, блюдо, называется «сельдь под шубой». Весьма по нраву она многим в Петербурге, – произнёс Василий Татищев, когда Александр Матвеевич уже увлёкся поеданием понравившегося ему блюда.

Татищев сделал еле заметный жест рукой, и к столу тут же приблизились пять человек. Одни были из тех, кто уже находился в обеденном зале. Другие выбежали из-за перегородки, отделяющей кухню и зал.

Александр отодвинул блюдо, очертил полукруг головой, рассматривая подошедших бойцов. Это были воины. Нет, не те солдаты регулярной русской армии. Это были бойцы, к виду которых Норов уже успел привыкнуть на юге Урала. Головорезы, исполнители воли заводчиков.

– А вы обедайте, Александр Матвеевич Норов, – явно издеваясь, сказал Татищев. – С чего не вкушаете?

– Благодарю, я пресытился, – сказал Норов, ещё дальше отодвигая тарелку.

– Вот и хорошо. Удивительно, что вы так знаете это блюдо. Его подают в доме вашего брата? И не говорите про ресторан… Вы не были в нем ни разу, – Татищев упивался моментом.

А вот Александр Матвеевич молчал и терялся. Да и напор, энергетика от Татищева шла такая, что многим людям было сложно находиться рядом с ним. Хозяин Урала словно бы высасывал жизненные силы у людей.

А нынче же вы обстоятельно расскажете, что происходит и почему вы так сильно жаждали, чтобы я поверил в ваше намерение убить своего брата. Более того, у меня есть подозрение, что вы некогда убили моего человека и что забрали серебро, принадлежащее мне, – тон Василия Никитича Татищева становился всё более жёстким. Ты украл мое!

Он уже начинал кричать, впадая в безрассудное неистовство.

– Ты кого обмануть желал, уды гангренные твои, пёс шалудивый… – полилась череда оскорблений.

Александр Матвеевич было дело попробовал резко встать. Однако могучий бандит за его спиной тут же навалился на плечи Норова, усаживая его на место. Другой бандит, невысокий, норовистый, ловко расстегнул комзол Александра Матвеевича и достал из-за пояса его пистолет.

– Вот как? Даже подготовились к неожиданностям и что я буду вас убивать? – Приведите девку! – потребовал Татищев.

* * *

– Пора вмешаться! – в нетерпении говорил Степан.

– Нет, – решительно отвечал капитан Фролов.

Степан с недоверием посмотрел на Фрола.

– Боевые дела – моё, в этом случае ты подчиняешься, – напомнил Фролов установленные правила субординации.

Объяснять, почему прямо сейчас не стоит проводить силовую операцию, Фролов не стал. Потом, когда уже всё случится, прояснит свои действия. Коротко – если сейчас, то больше вероятности иметь немалые потери в отряде, ну или группе захвата.

Степанов стоял возле одного окна, наиболее близко располагающегося к столику, который занял Александр Матвеевич Норов. Небольшой кусочек витража был загодя вырезан, и вновь вставлен. Теперь же уголок окна был чуть приоткрыт, чтобы было достаточно слышно, о чём говорят люди внутри трактира. Ну и чтобы при необходимости просунуть дуло пистолета.

Фролов посчитал, что сейчас бандиты наиболее готовые к неожиданностям. Пока они не свяжут Александра Матвеевича, пока не пройдёт немного времени и не притупится бдительность – любая силовая операция чревата серьёзными жертвами. Прямо сейчас Татищев, это было видно, ожидал сюрпризы. Его люди на взводе, контролируют двери, окна.

Да и нельзя было понять, как именно располагаются бандиты и держат ли кто-то на постоянном прицеле Александра Матвеевича Норова. Не всех людей можно рассмотреть из уголка окна.

И всё-таки Степан рискнул. Аккуратно ещё больше отодвинул вырезанный кусочек стекла и стал рассматривать, что происходит внутри.

К столу, за которым сидел Александр Матвеевич, ввели…

– У них… там… Она… – явно растерялся Степан.

Фрол тут же отодвинул его от стекла и сам посмотрел. Фролов не удивился столь ярко и эмоционально, как это сделал Степан. Впрочем, Фролов и не спал с этой женщиной, в отличие от своего напарника.

– Узнаёшь ли его? – спрашивал Татищев у девицы.

– Узнаю… – отвечала девушка.

Степан, услышав, как тяжело и болезненно отвечала его зазноба любовная, начинал терять самообладание. Фролов посмотрел на него и неодобрительно покачал головой.

Вот только если бы на месте служанки Александра Лукича Норова оказалась рыжая Марта, носящая нынче фамилию Фролова, вряд ли Фрол смог бы оставаться безучастным и с холодным рассудком.

Аксинья была одной из двух приближённых служанок Александра Лукича Норова. И нет, она не собиралась предавать своих господ.

По приказу Василия Никитича Татищева одну из служанок бригадира Норова выкрали. За домом Александра Лукича Норова следили. Один из заверенных людей Василия Татищева снимал комнату неподалёку. Мало того, подарком было, что Норовы нанимали прислугу.

Не так и сложно было подсунуть истопником своего человека. Вовсе планировался поджог дома Норова. Но только после того, как Татищев уедет и будет стабильно далеко, попадется кому из чиновников на глаза. Чтобы точно никто не подумал на Василия Никитича.

Промышленник Татищев собирался нанести серьёзнейший удар по своему неприятелю. По тому человеку, который расстроил многие и многие планы Татищева. А ещё из-за которого Василий Никитич попал под следствие и некоторое время пришлось отсидеть в Петропавловской крепости.

Тут дело даже не в том, что испытал Татищев. Важнее иное. Если вот так можно обращаться с хозяином Урала, то его никто не станет уважать. Зверь не может стерпеть обиду, другие зверьки перестанут видеть во главе своего сообщества хищника.

– Так что, Аксинья, была ли ссора между братьями? – явно забавляясь моментом, спрашивал Татищев.

Избитая и запуганная девушка, конечно же, показывала, что никакой ссоры не было. И что до того момента, как Александр Матвеевич вышел из дома своего брата, они о чём-то шептались за закрытыми дверями. Сказала она и о том, что хозяин просил принести краски. А после Александр Матвеевич оказался с синяком под глазом.

Аксинья не хотела всего этого говорить. Но она очень боялась. И даже не того, что её будут бить или пытать. Она боялась быть посрамленной, чтобы над ней не учинили насилие. Вдруг бы узнал об этом Степан? А за него ведь она уже собралась замуж идти. Даром что ли, так неистово ублажала начальника службы безопасности.

* * *

Я не мог сидеть в стороне. Да, по утверждённому мной же плану операции, я должен находиться в карете. Коллективно мы пришли к выводу, что Татищев прикажет кому-нибудь из своих людей стрелять в меня, как только я покажусь у него на глазах.

Люди Степана смогли отследить, где находится Татищев и что он в самое ближайшее время собирался отправиться, скорее всего, на Урал. Видимо, сделать это ещё раньше ему не позволила жажда мести. Сомнений, что именно этот деятель ищет моей смерти, оставалось все меньше.

Это же даже хорошо, что приём у государыни закончился так рано. Ведь если бы я ещё задержался на пару-тройку часов во дворце, то мог бы и не принять участие в операции. Но меня сюда ноги сами вели.

Или… Да почему бы самому себе не признаться?.. Или я не имел бы повода куда-нибудь сбежать от того и эмоционального напряжения, что имело место у нас с женой по приезду.

Условно, мне измену не простили, хотя и обещали. Условно, но и я сильно был разгорячён тем фактом, что Юля пыталась мне изменить. И то, что она в итоге не смогла это сделать, меня не сильно успокаивало. Эмоции лезли через край.

А ещё жена взбесилась, когда не смогла найти свою любимую служанку, Аксинью. Прелестную девицу, к слову. Да и умницу, которая еще никогда не подводила и часто выполняла обязанности не только служанки жены, но и я обращался к Аксинье.

Так что, пусть даже и с риском для жизни, но мне проще находиться здесь, в гуще операции, чем дышать наэлектризованным воздухом в своём доме.

Я вышел из кареты и направился к трактиру, где должна была быть встреча моего двоюродного брата с теми таинственными незнакомцами, которые подстрекали его к моему убийству.

Ещё оставались некоторые сомнения, кто именно стоит за всем этим. По крайней мере, Татищев сам ни разу не встречался с Александром Матвеевичем, и не были в общении с Татищевым замечены люди, которые до того разговаривали с моим братом.

Так что мало ли, кто именно может стоять за поиском моего убийцы. Может быть, это будет Ушаков, или его пасынок Степан Фёдорович Апраксин. Да и мало ли кому я ещё мог перейти дорогу или кто мог затаить на меня обиду.