Читать книгу "Прошка-Паровоз"

– Матвей, – обратился он к деду, который всеми силами старался не привлекать их взглядов. – По делу ли говорит?

– Ну так не понятно… слов мог жа нахватать. А как оно по делу, тут уж… – неуверенно отвечал старик.

И он не понял? Нет, нужно показать всем им. Что за некомпетентность? Или лучше не показывать? Сделать так, чтобы мало были заметным действия. Так же ценнее буду. И Матвей этот… Пусть сам догадается, как сработать.

Небось по уже протоптанной технологической дорожке ходить умеет, а инициативу проявить, да мозгами пораскинуть… Впрочем, в его случае «пораскинуть мозгами» звучит несколько пугающе, старик-то съежился под напором начальства, вовсе кажется дремучим. Того и гляди развалится.

Хотя я был уверен, что старик все понимал, уж по крайней мере больше, чем хотел показать присутствующим.

– А что? Это весело… – закончив свое конское ржание, сказал Карлович. – Эраст, что за станок?

Отличный инспектор, даже не знает матчасть…

– Станок как станок, выписан из Хемница, – пожал плечами Эраст, сам видимо, больше специализируясь по тазикам со свинячьим кормом, чем по механизмам.

– Знаком ли со станком? – последовал вопрос от франта. – Не разломаешь? А то и так брака больше, чем твоя душонка стоить может.

Это было адресовано мне. И я не стал быстро отвечать. Осмотрел агрегат. Древность-то какая, и в музее не сыщешь… Знаком ли? Мне все было понятно, пусть и примитивно донельзя.

– Работу знаю, – ответил я, дабы не солгать.

– Больше уважения, стервь! – взревел Эраст.

– Истинно так, сударь… больше уважения, – сказал зло я, адресуя свои претензии к свиноподобному, пусть и намеком.

Рудольф Карлович вновь заржал, похлопывая по плечу Эраста. Я бы к нему и вовсе не прикасался, Эраст все же, да и мухи роятся вокруг него больше всего.

Я не стал слушать дальше. Оглядел тускло освещенную мастерскую, нашел нужный фрезер, подошел к нему и скрутил торцевую фрезу со шпинделя. За спиной сразу началось недовольное шевеление – куда, мол, лезешь без всякого спросу, мелочь, но я уже вернулся к верстаку.

На соседнем столе, среди промасленной ветоши, лежал мощный ручной вороток, вроде тех, какими рыбаки проделывают себе полыньи, только с деревянной ручкой. Я взял его, затем… Напрягаясь, кряхтя и мысленно костеря нынешнее мое хилое тело, приподнял и намертво зажал пудовую стальную кулису паровоза в тиски так, чтобы глубокий серповидный паз смотрел к свету.

Это потом отсюда будет идти горячий пар, особенно если брак устранить. А сейчас нужно всё довернуть по уму…

– Да что этот щенок из себя?.. – не выдержал Эрнст, обращаясь к инспектору. – Он нам сейчас инструмент испоганит!

– Да не суетись ты… гляди, позабавимся, – отозвался Рудольф. – Как он пыжится-то, силенки соскребает…

Так он, значит, готов на меня смотреть, как в зоопарке на обезьяну, палкой отмахивающуюся от комаров?

Вместе с тем, я стал так, чтобы хоть что-то собой, своим тщедушным тельцем, заслонить. Если все могут так, то мой подход обесцениться. А, судя по всему, меня выкинуть с завода хотят. Может я бы и сам отсюда ушел, но сам… Хотя, а куда идти? И пришло понимание, не мое, что остаться на заводе – это шанс, цена не использования которого… смерть.

– Дайте вороток Г-образный, – сказал я, словно хирург во время операции скальпель спрашивал.

– Чегось? – спросил Матвей, а потом его будто бы осенило. – Эвон чо! Толковый, как погляжу. Не то, что ентот…

Дед махнул головой в сторону, а с лица стоявшего там ротозея вдруг исчезла ржавая улыбка. Расстроился наверное, шпион. И ведь не бог весть кто – такой же пацан, каким должен выглядеть и я.

Не обращая внимание на визг всяких там эрастов, прости Господи, я молча вставил фрезу в вороток, подвел к пазу кулисы и осторожно попробовал ее на месте, наблюдая, где именно она упрется. Чуть нажал, провернул – и сразу остановился.

Так и есть. Ошибка проектирования технологии.

Режущий зуб еще не дошел до внутреннего радиуса, а толстая шейка фрезы уже уперлась в криволинейную стенку паза. Из-за этого в самом конце хода оставался микроскопический, почти невидимый глазу уступ. Именно на нем и клинило сухарь механизма.

Я выпрямился и посмотрел сначала на инструмент, потом на кулису. Затем молча подошел к точильному станку, но не торопился, сначала осмотрел. Все понятно. Примитивно и ясно. Думаю, что и усовершенствовать можно. Но это точно потом.

Я нажал ногою на педаль, подтянул шпиндель, закинул ремень привода, который соединялся с потолочной крючащейся трубой единого заводского привода. Круглый и шершавый абразивный камень начал вращения. Поднес к нему фрезу.

Искры брызнули – коротко, зло, осветив полумрак цеха. Ещё немного… так. При каждом осторожном соприкосновении фрезы с послушно вращающимся камнем я прикидывал в уме эпюру напряжений – сколько можно убрать с шейки, чтобы освободить проход и при этом не ослабить сам инструмент.

Уберешь много металла – и фреза станет ломаться.

– А вот и глядите, как он ее сломает к чертям, – с удовольствием констатировал Эраст за моей спиной.

И не видит же, что я делаю, но абы хрюкать и визжать.

– Я его сам сломаю тогда, – пригрозил второй мужик.

«Сломалку обломаешь!”– подумал я, не слишком-то при этом отвлекаясь.

Задача была и сложна, и легка одновременно. Здесь нет электроники, которой можно задать величину вплоть до нанометра. Но зато всё послушно рукам и ногам рабочего. Высокая концентрация и холодный рассудок – и брак можно исправить.

Я еще раз поднес фрезу к камню, снова снял долю миллиметра фаски, потом вернулся к тискам и опять примерил. Теперь зауженная шейка проходила глубже по дуге, но всё еще чуть цепляла металл. Я молча вернулся к точилу.

Когда я в третий раз подвел доработанную фрезу к пазу, она вошла именно так, как мне было нужно – теперь режущая кромка доставала до самого дна радиуса.

Я взялся за рукояти воротка обеими руками и навалился всем весом, медленно проворачивая его. Сталь не поддавалась – во всяком случае, неохотно. Модифицированная фреза выгрызала проклятый уступ по волосу, с сухим, визгливым скрипом. Я работал медленно, счищая стружку, а закончив, открутил тиски и протер паз ветошью.

– Подайте сухарь, – тяжело дыша, сказал я.

Никто не шевельнулся.

На столе рядом лежал отполированный стальной сухарь – та самая деталь, что передает движение от золотниковой тяги паровоза. Я взял его сам. Руки всё еще дрожали от непривычной мышечной усталости этого тела.

Вставил сухарь в направляющий паз кулисы. И толкнул вперед.

Механизм не лязгнул и не застрял на половине дуги, как было до этого. Тяжелый стальной брусок с тихим маслянистым шелестом проскользнул по всей длине криволинейного паза, мягко дошел до самого упора и остановился. Идеальная, скользящая посадка без единого задира.

Я поднял глаза на обмякшего мастера. На лице у него крупным шрифтом шачертано было искреннее недоумение.

– Не проводите цементацию сухаря до притирки к кулисе. И делайте их номерным комплектом – «папа-мама», тогда большая часть проблем на сборке локомотива исчезнет сама по себе. И не будет такой кучи бракованных кулис.

Лица у обоих были такие, будто я только что заговорил с ними на древнеарамейском.

Я вздохнул, вытер испачканные маслом руки о ветошь и перевел уже на понятный им язык, как мог, одновременно вспоминая историю промышленности и первые термины:

– Не стоило бы калить сухарь в печи, пока не пригнали его по месту к кулисе в сыром виде. Сперва необходимо подогнать одно к другому шабером, чтобы ходило от края до края без закуса. Только потом – в термичку, то бишь в печь, закаливать. И вот что важно, не валите все детали после печи в общий деревянный ящик на складе. Кулиса и сухарь – это пара. Держите их связанными вместе, вплоть до самой установки на паровоз.

Говорил так, как детям бы объяснял, что козявки есть нельзя, и вообще ковыряться в носу – неприлично.

Эраст стоял с открытым ртом, как выброшенная на берег Балтики селедка. Второй, тот, конь ржущий, уже не зубоскалил. Его прусская спесь испарилась вместе с той металлической стружкой, что я теперь смахнул прямо под ноги.

Рудольф Карлович не мигая смотрел на идеально работающий кулисный узел. В его глазах больше не было снисхождения к сопляку. Там светилась мрачная подозрительность. И лихорадочный расчет ярого капиталиста – он уже прикидывал, на сколько тысяч рублей этот фокус сократит процент заводского брака.

А ручки-то помнят… Вернее, голова, рукам этим худосочным бы все же моторику развить получше. И, судя по всему, мне нужно будет этим заняться буквально в ближайшее время.

– М-да… – многозначительно произнес инспектор. – Как добрый мастеровой справился. Ты, Матвей, выучил?

– Вместе и учим, Рудольф Карлович, – вдруг спохватился Эраст. – Давеча спрашивали вы, чем занимаюсь я на службе… вот… мастеровых ростим.

– Ну да, – усмехнулся инспектор и замолчал, рассматривая кулису и сухарь, словно бы в музее экспонат.

Ликовал и я. Ну что? Теперь меня в мастера? Нет, вряд ли. Но свое становление в этом новом мире я начал.

Глава 3

Калуга. Главная паровозная мастерская.

6 мая 1887 года.

Тишина… Была бы, если только не разносился шум от других работающих станков. Но тут, рядом со мной – немая сцена. Два открытых в изумлении рта, один дедовский хитрый прищур, чуть слышное недовольное шипение со стороны дальнего станка.

А я с интересом смотрел на ещё одну муху да гадал, залетит ли она в рот Эраста, или от тех зловоний, что должны исходить из его нутра, сдохнет даже это привыкшее к смраду насекомое.

Работающая машинерия сообщала всему цеху низкую, утробную вибрацию, и эта дрожь пронизывала не только кости, но, казалось, и саму душу. Металлический лязг где-то вдалеке, шипение пара и монотонное дыхание прессов создавали какофонию, привычную всем местным, будто жужжание крыльев комара для сельчанина, но от этого давящую ничуть не менее.

В этом живом, дышащем пространстве, запахе машинного масла, холодной стали и чего-то едкого, кислого, Рудольф Карлович, казалось, был инородным телом. Элегантный, слишком чистенький для этого места, он теперь замер, как изваяние.

– Ну вот, Эраст. А крику-то было… – оттаял он первым.

Он подошел к массивной кулисе, одним пальцем, брезгливо, словно бы касается чего-то неприличного, провел по этой детали, такой важной в паровозе. После тут же извлёк белоснежный платок и энергично вытер им руки.

Эраст Никитич, этот свин, если не сказать грубее – ибо «чудак на букву М» характеризовало его куда как точнее – недовольно дернул круглым, мощным плечом. Его взгляд, полный скрытой, закипающей злобы, сначала скользнул по мне, а затем, словно по невидимой ниточке, переместился на Рудольфа Карловича.

Мне показалось, что Эраст был готов расплакаться. Радости от того, что я только что показал им, как справиться с браком теперь и не допускать его впредь, не было совсем. Это что ж, он так испугался работы? Что эту кучу тяжелых кулис переделывать придется? Так явно же не ему.

И тут же на лице Эраста расцвела та приторная, елейная улыбка, от которой у меня зачесались костяшки кулаков. Будто нечто внутри меня, первобытное и древнее, требовало немедленно стереть этот фальшивый оскал с его физиономии. Но я, стиснув зубы, сдержался. Схватка то была не моя, по крайней мере, пока.

Моя немая сцена продолжалась недолго. Рудольф Карлович, с видом человека, чей каждый жест выверен и продуман, деловито, почти театрально достал из кармашка часы и посмотрел на них. Часы были под стать цепочке, массивные, золотые, с вычурным циферблатом – скорее украшение, чем полезный прибор.

– Ну, мне все понятно. Завтра переделать. Доложить по окончанию смены, – деловито сказал Карлович.

Пухлое эрастово лицо исказила боль. Ну или так у меня читалась мимика этого чудака – но он и вправду выглядел так, будто ему вожжа в известное место попала. Не такая реакция должна быть у человека, который получил шанс исправить важные бракованные детали.

– Всенепременно, – сказал он и метнул в меня ненавидящий взгляд.

Инспектор же еще раз крутанул вокруг головой, отмахнулся от мух. Опять уставился в часы, видимо, его гордость, статусную вещицу.

Карловичу не столько нужно было узнать точное время, сколько продемонстрировать свое неоспоримое преимущество и статус. Его глаза даже не были сфокусированы на цифрах.

– Пора… вопрос я решил, нужно до конца смены доложиться. Работайте, – сказал он и посмотрел в сторону выхода, потеряв интерес и ко мне и, что явно было последнему обидно, к Эрасту.

Затем, с каким-то витиеватым, почти балетным движением, которое совершенно не вязалось с грубой мощью того места, куда он явно был кем-то ещё более начальственным приписан, Рудольф Карлович поспешно направился к выходу из помещения. Его силуэт быстро растворился в тусклом свете прохода, оставив за собой лишь шлейф тонкого, дорогого одеколона, странно, озадачивающе диссонирующего с запахом машинного масла.

– Ты что, сука, наделал?! Кто просил брак исцелять? – как только тяжелая дверь за Рудольфом Карловичем с глухим стуком закрылась, отрезав нас от внешнего мира и от его снисходительного взгляда, завопил Эраст, состроив звериное выражение лица.

Маска приторной угодливости слетела, обнажив хищный оскал. Его глаза налились кровью, желваки заходили под кожей, и он, стиснув зубы, начал наседать на меня, словно голодный зверь на загнанную добычу.

Я, не отступая ни на шаг, инстинктивно выбросил вперёд руку. В ней, словно шпага, был зажат надфиль – маленький, металлический, совершенно бесполезный в качестве оружия, но в тот момент он казался мне щитом. Выставленный в направлении противника, он словно говорил за меня: «Нет, этому зверю я так просто не дамся».

Эрасту оставалось сделать лишь шаг, чтобы сократить дистанцию и схватить меня за грудки, но, видимо, инстинкт самосохранения всё же сработал. Он видел, как на меня смотрел тот лощеный немец, и теперь замер. Хотя от этого выражение его лица ничуть не изменилось. Он всё ещё смотрел на меня красными, выпученными глазами, в которых горело нечто большее, чем просто злость – это была ярость, след недавнего унижения.

Матвей, на которого я всё-таки думал ещё надеяться, завидев позу Эраста, тут же замедлил свой и без того по-старчески неспешный шаг и отвернулся – сделал вид, что и не к нам он шел и вовсе, так, прогуливается.

Нет на него надежды. И уважения к нему никакого у меня теперь нет.

– Тебе нужно было только кивать, скотина ты! – рычал тем временем начальник, его голос был низким, прерывистым от сдерживаемой ярости. – Откуда прознал, что тут можно исправить? Кто тебя, щенка, надоумил, а?!

Тут же, словно проголодавшийся шакал, не найдя добычи у моих ног, Эраст Никитич метнул свой гневный взгляд в сторону прикидывавшегося мебелью деда. В его глазах читалась не просто злость, а жажда перенаправить, перекинуть бремя своей собственной некомпетентности на чужие плечи.

– Матвей! Это ты надоумил щенка? Или позабыл? Так я тебе напомню, – голос Эраста, ещё недавно рычащий, теперь звучал с обманчивой, едкой ноткой угрозы.

– А что я? Я жа ничего, – пробурчал дед. – Я жа с понятием.

– Будет нам всем понятие… – уже чуть ли не плача сказал Эраст. – Как и папаша егойный, и он туда же… Дождется…

Папаша? Да, пришло понимание от реципиента, со страхом которого я отчаянно боролся и только-только начал побеждать, что и отец работал здесь. И… найден мертвым в канаве, мол, упился до чертиков. А отец… он не пил.

Злость вскипала внутри. Опять пришлось давить эти эмоции. А в это время Эраст крутил головой, выискивая поддержки, как шакал, оставшийся без стаи и понявший, что один он – трусливый отход коровьей жизнедеятельности.

Но вот начальствующее лицо ухмыльнулось. Нашел-таки, что искал. В старике он увидел другое лицо для утверждения своего превосходства, которое, как я уже успел заметить, держалось на весьма шатких основаниях. Это было типично для таких как он: когда нечего предъявить напрямую, ищут крайнего, кого можно показательно растерзать.

Я промолчал. Голос разума, вернее, некоего внутреннего стратега, шептал, что сейчас не время для открытого противостояния. Но внутри меня, в самых потаённых уголках сознания, уже генерировалась картинка, яркая и почти осязаемая: вот стоит этот Эраст, облитый помоями с головы до ног, и к нему, к его новенькому костюму, к его надменному лицу, прилипла целая туча назойливых, жирных мух.

Образ был настолько отчетливым, что я почти чувствовал в пальцах зуд. Щенок, значит, и потому можно пинать меня сапогом, бить до полусмерти. Подобное я этому свину не спущу. Вот только пойму до конца, кто я есть, что именно со мной произошло, и тогда… Тогда я скажу Эрасту, глядя ему прямо в глаза, всё, что я о нём думаю. И это будет не просто оскорбление, а приговор.

– Ты, начальник, на меня не рычи, – голос Матвея, хоть и низкий, прокуренный, прозвучал удивительно спокойно. Наконец он показал, что не такой уж и безмолвный, безвольный предмет обстановки. – Коли я уйду из цеха, так и вовсе всё встанет. Ну а паренька я не учил. Сам поражён. Мабыть, глазастый да смекалистый попался, вот и узрел за плечом у мастеров всё то, что нынче показал… А ты знаешь, что мне и без того брак не по нраву.

– Матвей… – прорычал Эраст.

Дед чуть сгорбился. Понял, видимо, что проявил излишнюю строптивость.

– Брак придется исправлять. Вот завтра и займетесь, – выдавив узмыльку, произнёс Эраст.

– Не извольте беспокоиться, исправим, – сказал дед и подарил тому натянутую улыбку, открыв вид не неполный комплект не самых здоровых зубов.

– Я с тобой ещё поговорю… – прошипел Эраст, отступая на шаг, его взгляд всё ещё метался между мной и Матвеем, словно загнанный зверь, что ищет выход из ловушки.

А потом он замер. Неуверенность тонкой нитью, едва заметной, проскользнула по его лицу. Наверное, он понимал, что его претензии ко мне, к такому вот «щенку», мало что необоснованны, они и с виду откровенно глупы. Что можно было взять с пацана, который, по его же мнению, лишь чудом избежал брака?

И чего этот Эраст так злился? Сам как паровоз. Нет, это всё не из гордости, у таких субъектов она так далеко запрятана, что давно скукожилась. Но что же тогда? Если только… «А может, этот брак ему был нужен специально?» – мелькнула у меня мысль, холодная, острая и, на первый взгляд, совершенно абсурдная.

Сперва я подумал, что это абсолютная глупость. Ведь зачем же гнать брак, если начальство сердится? Явно же каких-то премиальных недополучил, а негодование и пилюль отхватил – а может, и завтра ещё получит, едва франт вернётся.

Эраст сочно сплюнул себе под ноги и, к моей вящей радости, попал на свои же начищенные лакированные туфли. Дёрнувшись с досады, он развернулся и ушёл – и тут же тяжёлая рука деда Матвея упала мне на плечо.

– Эх, хлопчик, – проговорил он, и в его прищуре не было злости, только усталость и какая-то странная, непонятная мне пока тревога. – Куда ж ты полез, неразумный?

– Дядька Матвей, я тута! – вылез из-за станка тот паренек, что всё скалился на нас.

– Ну так и ступай, дурень криворукий, отсель! Тута он, вша кабелиная, – грозно и жестко сказал Матвей.

Мне бы и пожалеть парнишку. Но тот бросил в мою сторону такой жесткий взгляд, что ну его… Еще бы леща прописал вдогонку.

– А что, дед, брак разве нужен кому? Или я что-то не понимаю? – произнёс я, невольно переходя на тот же простоватый, но по-своему глубокий язык, что царил в цеху.

Седовласый труженик убрал руку. Его взгляд, цепкий и проницательный, впился в мои глаза, словно пытаясь разглядеть что-то потаённое, неведомое. Хотя…, а он щуриться не только, может и не столько, из-за того, что хитрован. Он подслеповат, видит плохо.

Между тем, Матвей сделал шаг назад, окинул меня с головы до ног, прищурился, словно плохое зрение мешало ему или он хотел рассмотреть каждую крупинку грязи, что прилипла к моей одежде, словно это была не грязь, а пыль иной реальности.

– Ты ли это, Прошка? – спросил он, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило меня внутренне сжаться.

Спросил, будто чуял что. Я, конечно же, не испугался всерьёз – годы и десятилетия жизни в моём мире научили меня не только держать лицо, но и в лицо опасности смотреть и не дрейфить. Но в голове моментально пронеслось: а что если меня сейчас вычислят? Что если это не прошлый век как есть, а некая альтернативная реальность, и тут таких вот проходимцев из будущего много, и они вне закона?

Или, что ещё хуже, какой-нибудь тайный орден охотится за ними? Сейчас черкнут весточку, отнесёт быстроногий мальчишка – и явятся по мою душу…

Перечитал я фантастики. Но тут и о более абсурдном задумаешься, когда вот так… в тело сдыхлика костлявого, малолетку, да в такой чад и звон забросят.

– Я это, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без единой фальшивой нотки. – Да как головой ударился о станину, так и разумение пришло. Вспомнил всё то, что у тебя смотрел, дед, за чем наблюдал.

«Врёшь, ” – прошипел внутренний голос.

Но, к моему удивлению, дед Матвей принял мою «легенду».

– Оно и такое бывает. Слыхал я, – произнёс он с выражением лица человека, который повидал многое и познал суть жизни во всех её причудливых проявлениях. Его лицо немного разгладилось, удивление и настороженность исчезли, сменившись чем-то вроде любопытства.

А еще… Да, он был готов поверить во что угодно. Я ему нужен. Дед Матвей – не только мудрый, но и хитрый.

– А ну-ка сказывай мне, что ты тут утворил. Уж больно ладно говорил, да я не сразу услыхал, – сказал он, и в его голосе теперь слышался не приказ, а заинтересованность.

– А ты что, сам не сподобился увидеть, как брак этот исправить? – удивился я, невольно выдав свою современную логику.

На вид передо мной был матёрый работяга, человек, чьи руки знали станок как свои пять пальцев, а те манипуляции, что я провернул, не такие уж и сложные для того, кто знает, с какой стороны подойти к железной машине.

Матвей усмехнулся в бороду.

– А я проверить тебя хочу. Вот учеником моим будешь, – нашёлся дед.

Так он прятал свою озадаченность, да, кажется, и для меня, пацана, это выглядело подходяще. Даже, скорее всего, и немалым повышением было. Вот так вдруг и часу не прошло, а я уже целый ученик.

Гордиться ли мне, после прожитой жизни? Впрочем, не стоит принижать и такой статус.

– Ну да, ну да! – пробурчал я себе под нос, скорее от удивления, чем от недовольства.

– Ты сказал что-то, хлопчик? – насторожился Матвей.

– Да нет, ничего, – соврал я, стараясь скрыть внутреннюю улыбку. – Кто ж отказывается от такого… целый ученик!

Я не спешил повторять всё то, что я только что продемонстрировал лощеному начальству. Да мне и не жалко. Я был готов делиться знаниями, если это поможет мне вжиться в этот мир. Говорят, каждый труд должен быть оплачен, а здесь, казалось, я работал на чистом энтузиазме. Нутром, да и разумом я чуял и понимал, что вот он – мой актив. И желательно его продать.

А вернее, платой мне станет доверие – да вот хотя бы и деда. Но если даже старый Матвей меня сыном решит назвать – на хлеб это не намажешь. Так что надо бы выяснить…

– Где, дед Матвей, здесь деньги за работу выдают? – спросил я, стараясь, чтобы мой вопрос прозвучал шуткой, но всё же предполагал и ответ.

– Тут и выдают. На, хлопчик, держи краюху, – сказал Матвей с таким видом, будто бы прямо сейчас давал мне целое состояние. – От Эраста Никитича нынче не дождешьси ты полушки. А я вот… с голоду не издохнешь со мной.

Так себе мотивация, как и плата за то, что я спас не меньше пятнадцати кулис, что тут валялись.

Но выразить недовольство я не успел – при виде этого хлеба, уж точно не первой свежести, мой организм продемонстрировал, что богатство мне даровано действительно серьёзное. Я сглотнул слюну, потянулся подрагивающими руками за превеликим богатством. Хлеб был тяжёлым, плотным, с тёмной коркой и характерным запахом ржи – аромат, забытый в моём мире скороспелых батонов и всяких чиабат.

– Ступай. А завтра как придёшь, так встанешь рядом со мной. В свои ученики беру тебя! – сказал старик, и его взгляд снова стал пристальным, выжидающим.

Наверное, на этом моменте я должен был засиять от счастья, упасть в ноги и броситься целовать ему промасленные руки. Для местного пацана стать подмастерьем – немыслимая удача, путевка в жизнь.

Но… Я – человек, вставший к токарному станку в ледяных цехах сорок пятого, точивший снаряды для фронта, а позже, уже инспектором, мог строго взгреть мастеров за сотые доли миллиметра и нарушение ГОСТов. И теперь мне предлагали великую честь подавать ключи и выгребать стружку у ремесленника, работающего «на глазок»?

Явно разочаровавшись моим каменным лицом и отсутствием священного трепета, старик что-то недовольно пробурчал себе под нос, резко развернулся и направился на выход.

– Спасибо, – сказал я.

Вот так, меньше чем за час, я из козла отпущения превратился в ученика мастерового. Для прежнего меня повышение было смешным до неприличия. Для нынешнего Прошки – почти спасением. У ученика хотя бы был шанс завтра снова войти в цех не как мусор под ногами, а как человек, за которым закреплён мастер.

Так что нужно теперь мерять жизнь иными категориями, иначе в чрезмерных амбициях можно неаккуратно поставить ногу на очередную ступень социальной лестницы, да поскользнуться, упасть вниз. А мне вверх нужно.