Текст книги "Записная книжка Дэша и Лили"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zapisnaya-knizhka-desha-i-lili-206220.jpg)
Автор книги: Дэвид Левитан
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
– Вы знаете угрюмого парня, которому нравится «Крестный отец»? – поинтересовалась я у официанта за стойкой?
– Если бы, – отозвался он. – Вам простую пиццу или пепперони?
– Кальцоне. – Тут подавали странноватую пиццу с каджунской приправой. Моя чувствительная система пищеварения такого не выдержит.
Заняв угловую кабинку, я принялась листать книгу, оставленную мне Букой. Никаких подсказок. Что ж, похоже, игра окончилась, не успев начаться. Простушке Белой Лилии такие сложности не по плечу.
Однако тут на пол выпало засунутое в книгу меню, и из него показался уголок листка для заметок, который я каким-то образом проморгала. Я подняла его и увидела мальчишеский почерк: небрежный и трудноразличимый.
Ужас какой. Я могу его расшифровать.
На листке был отрывок из стихотворения Мэри Хоу, самого любимого стихотворения моей мамы. Мама – профессор, специализирующийся на американской литературе двадцатого века. В детстве она частенько мучила нас с Лэнгстоном поэтическими пассажами, читая их вместо сказок на ночь. Современную американскую поэзию мы с братом знаем пугающе хорошо.
Стихотворение, упомянутое незнакомцем, мне нравится так же сильно, как и маме. В нем говорится о поэтессе, которая смотрит на свое отражение в витрине видеопроката. Мне всегда это казалось страшно забавным. Представлялась безумица, бродящая по улицам и подсматривающая за собой в витрины видеопрокатов, где рядом с ее отражением видны постеры с Джеки Чаном, Сандрой Буллок или еще какой знаменитостью, не имеющей никакого отношения к поэзии. Угрюмец понравился мне еще больше, когда я увидела, что он подчеркнул в стихе мою любимую строчку:
«Я живу. Я тебя помню».
Не видя связи между Мэри Хоу, пиццерией «Два сапога» и «Крестным отцом», я снова позвонила брату. И он опять не ответил.
Я несколько раз перечитала отрывок стихотворения. «Я живу. Я тебя помню». Поэзию я не особо понимаю, но должна отдать должное поэтессе: звучит красиво.
Двое в соседней кабинке выкладывали на стол взятые напрокат фильмы. Тут меня осенило: «в витрине видеопроката». Прямо в пиццерии располагался видеопрокат.
Я метнулась туда с такой скоростью, словно это туалет, куда мне срочно приспичило, – и сразу прошла в нужную секцию. «Крестного отца» там не оказалось. Тогда я спросила работницу видеопроката, где могу найти этот фильм.
– Он на руках, – ответила та.
Тем не менее я вернулась в секцию и все-таки нашла «Крестного отца – 3», но не на той полке. Открыла коробку и – удача! – увидела еще одну записку с почерком Буки:
«Никто и никогда не берет в прокат «Крестного отца – 3». Особенно учитывая то, что он стоит не на своей полке. Еще одну подсказку? Если да, то найди «Бестолковых». Они там, где печаль встречается с жалостью».
– Где печаль встречается с жалостью? – снова обратилась я к работнице видеопроката, ожидая услышать какой-нибудь экзистенциальный ответ.
Девушка читала книгу и даже не оторвала от нее взгляда:
– В секции зарубежных документальных фильмов.
Ух ты.
Я прошла туда и – да! – рядом с фильмом «Печаль и жалость» обнаружила «Бестолковых». В коробке нашла новую записку:
«Не ожидал, что ты продвинешься настолько далеко. Тоже фанатка депрессивных французских фильмов о массовых убийствах? Если так, то ты уже мне нравишься. Если же нет, то… какая разница? А как насчет фильмов Вуди Аллена? Тоже их не выносишь? В общем, если хочешь вернуть свою записную книжку, то выбери любой фильм, оставь в нем указания и отдай его Аманде за стойкой. Только, пожалуйста, никаких рождественских фильмов».
Я вернулась к работнице видеопроката.
– Вы – Аманда?
Девушка подняла на меня взгляд и выгнула бровь.
– Да.
– Могу я у вас оставить кое-что для одного человека? – Меня так и подмывало при этом похлопать ресницами, но я сдержалась.
– Можешь.
– У вас есть фильм «Чудо на 34-й улице»?
Глава 3
Дэш
22 декабря
– Это что, шутка? – спросил я у Аманды.
И она так на меня посмотрела, что стало ясно: надо мной действительно подшутили.
Вот это дерзость!
На кой черт я упомянул рождественские фильмы? Естественно, Лили не удержалась от подколки. А записка-то!
«5. Ищи шерстяные варежки с оленями».
Куда мне теперь идти, наверное, не понял бы только дурак.
В «Мэйсис».
За два дня до кануна Рождества.
Отправить меня туда – все равно что надеть мне на голову подарочный целлофан и пустить в него углекислый газ. Или повесить меня на веревке из кредитных карточек. Магазин за два дня до сочельника сродни осажденному городу, где очумевший народ бьется не на жизнь, а на смерть за последний снежный шар с морским коньком дабы подарить его какой-нибудь двоюродной бабушке Мэри или еще какой седьмой воде на киселе.
Не пойду туда.
Не могу.
Не хочу.
Придется.
Я попытался отвлечь себя игрой в слова. «Шерстяной» – это ведь то же самое, что и «из шерсти». Без разницы вообще. То же самое можно сказать и о таких словах, как: «деревянный» и «из дерева», «золотой» и «из золота». Однако отвлечься удалось ненадолго. Стоило подняться по лестнице из подземки и выйти к Геральд-сквер, как меня чуть не сбили с ног толпы с баулами. Над всем этим хаосом звенел «похоронный» звон колокольчика Армии спасения, и я ничуть не сомневался, что если не унесу поскорее отсюда ноги, то мне на голову свалится детский хор и запоет меня до смерти.
Я вошел в «Мэйсис» и увидел душераздирающую картину: универмаг, переполненный покупателями, которые не получают удовольствия от покупок, не радуют подарками себя любимых, а передвигаются в каком-то боевом режиме от цели к цели. Галстук – для папы, шарф – для мамы, свитера – для детей, хотят они того или нет. Я купил подарки близким по Интернету с двух до четырех ночи третьего декабря, и они уже стоят, где положено, чтобы быть открытыми в новом году. Мама оставила мне подарки у себя дома, а отец вручил стодолларовую купюру и пожелал хорошенько повеселиться в городе. «Не потрать все на выпивку и женщин», – добавил он, намекая на то, что хоть часть этих денег мне следует потратить именно на них. Если бы существовал сертификат на бухло и девочек, то отец бы обязательно подарил мне его, заставив секретаршу сбегать за ним в обеденный перерыв.
Продавцы, пребывающие в непреходящем шоке от всеобщего ажиотажа, даже не посчитали странным мой вопрос:
– Где мне найти шерстяные варежки с оленями?
В конце концов я оказался в отделе верхней одежды. Интересно, если варежки – верхняя одежда, то беруши можно считать внутренней одеждой?
Мне всегда казалось, что варежки – это обратная эволюция. С чего это мы хотим походить на менее подвижную версию лобстера? Однако мое пренебрежение к варежкам достигло новых глубин, когда я «имел счастье» ознакомиться с праздничным ассортиментом этого товара в «Мэйсис». Здесь были варежки в форме имбирных человечков и варежки в блестках. Одна пара варежек имитировала поднятый палец автостопщика: видимо, местом назначения был Северный полюс. Такие варежки прямо на моих глазах взяла женщина в возрасте и положила поверх груды других, которые держала в руках.
– Вы это серьезно? – вслух брякнул я.
– Прошу прощения? – раздраженно отозвалась она.
– Если даже позабыть об эстетической и практической стороне, – сказал я, – то в этих варежках все равно нет ни толики смысла. Вы же не собираетесь ехать автостопом на Северный полюс? Ну, типа за подарками. Ведь Рождество как раз и славится доставкой на дом. А на полюсе вы разве что найдете кучку изможденных и сварливых эльфов. Это если вы, конечно, верите в существование мистической северной мастерской. Которой, как мы прекрасно знаем, нет и не будет, как не останется снега и льда, если продолжится глобальное потепление.
– Пошел ты, – рявкнула женщина, взяла варежки и ушла.
Это просто чудо сезона – то, как громко и смачно нас посылают куда подальше. Можно огрызаться на незнакомых и близких. Можно послать кого-то практически без причины: «Ты занял мое парковочное место», или «Ты не оценил мой выбор варежек», или «Я шестнадцать часов выискивала клюшку для гольфа, которую ты хотел, а ты подарил мне подарочный сертификат в Макдональдс?» Или отправить в известном направлении того, кому хотел сказать «пошел ты» уже очень и очень давно. «Ты всегда хочешь разрезать индейку, когда не ты, а я готовила ее столько часов!», или «Не могу больше ни дня притворяться, что люблю тебя», или «Ты хочешь, чтобы я унаследовал твою любовь к выпивке и женщинам – именно в этом порядке, – но ты для меня скорее антипример отца».
Вот поэтому меня и нельзя пускать в «Мэйсис». Потому что, когда короткий период времени становится для тебя «сезоном», ты во всем начинаешь слышать отголоски прошлого. Шагнешь в эту «эхо-камеру», и все – выбраться трудно.
Я принялся трясти все варежки с оленями, уверенный, что Лили припрятала что-то внутри одной из них. И точно, из пятой показался мятый листок. Я его вытащил.
«6. Я оставила для тебя кое-что под подушкой».
Следующая остановка: постельные принадлежности. «Постельные». Мне гораздо больше нравится существительное «постель». «Не могли бы вы показать мне, где находятся постельные принадлежности?» не идет ни в какое сравнение с «Ты правда хочешь разделить со мной постель?» Честно говоря, подобные размышления кажутся удачными только мне самому. София никогда их не понимала, и я обычно списывал это на то, что английский – не ее родной язык. Я даже всячески поощрял ее каламбурить на испанском, но она меня и в этом не поддерживала.
Однако она была красивая. Как цветок. И мне не хватает ее красоты.
Добравшись до отдела постельных принадлежностей, я несколько обалдел. Интересно, Лили оценит то, сколько кроватей мне придется ощупать? Тут можно разместить целый приют детишек, да еще и вместе с их няньками. Чтобы облегчить себе задачу, я решил разделить помещение на квадраты и двигаться с севера по часовой стрелке.
Первая постель была застелена покрывалом с восточным орнаментом, и на ней лежало четыре подушки. Я тут же пошарил под ними ладонями в поисках следующей записки.
– Сэр? Я могу вам чем-то помочь?
Я повернулся и увидел продавца, наблюдавшего за мной одновременно удивленно и встревоженно. Он сильно смахивал на Барни Раббла[1]1
Барни Раббл – персонаж из телевизионного мультсериала «Флинстоуны».
[Закрыть], правда, с остатками автозагара, о котором в доисторический период еще не слыхали. Мне стало жаль его. Не из-за автозагара – на такое я никогда не обращаю внимания, – а потому что работка у него – сплошное издевательство. Стоять подряд восемь-девять часов на ногах, когда вокруг столько кроватей. А тут еще и покупатели, которые, завидев кровать, тут же норовят на нее прилечь. Мало того что ему самому нельзя прилечь, так еще и других отгоняй. На его месте я бы с ума сходил без простого человеческого общения. Поэтому честно признался:
– Я кое-что ищу. – Я бросил взгляд на кольцо на его пальце. Бинго! – Вы ведь женаты?
Он кивнул.
– Дело вот в чем. Моя мама искала тут постельные принадлежности и обронила под одну из подушек список покупок. Сейчас она наверху, в отделе столовых приборов, и очень расстроена, так как не помнит, кому и что надо купить. А мой отец вот-вот психанет, поскольку затаривание в магазинах ему нравится так же сильно, как терроризм и налог на недвижимость. Вот он и отправил меня сюда найти этот список, и если я его по-быстрому не отыщу, на пятом этаже разразится грандиозный скандал.
Загорелый Барни Раббл упер палец в висок – видимо, чтобы лучше думалось.
– Кажется, я ее помню, – отозвался он. – Поступим так: пока вы будете искать список под этими подушками, я посмотрю под теми. Только, пожалуйста, возвращайте подушки на свои места и постарайтесь не помять покрывала и простыни.
– Конечно!
Если все-таки однажды я пойду вразнос, увлекшись выпивкой и женщинами, то моей коронной фразой для знакомства будет: «Прошу прощения, мадам, но я бы с превеликим удовольствием разделил с вами постель и слегка вас помял… Вы, случайно, этим вечером не свободны?»
Под подушками, к моему изумлению, обнаружилась масса забавных вещиц: недоеденные шоколадки, детские жевательные игрушки, визитки и нечто, напоминающее то ли медузу, то ли презерватив – проверять я не стал, сразу отдернув руку. Бедный Барни взвизгнул, увидев под подушкой разложившегося грызуна, и умчался прочь – устраивать скорые похороны и проводить тщательную дезинфекцию. Тогда-то я и нашел искомое.
«7. Рискни спросить Санту о следующей записке».
Нет, черт побери. Нет, нет и нет.
Садистка! Если бы мне не было по вкусу ее извращенное чувство юмора, меня бы ветром отсюда сдуло.
Я же, разумеется, отправился к Санте.
Все оказалось не так просто. Я спустился на первый этаж, в Страну чудес Санты. Очередь к нему была предлиннющей. Дети вертелись, родители болтали по мобильным, суетились вокруг колясок или раскачивались из стороны в сторону как ожившие мертвецы.
К счастью, я всегда ношу с собой книгу – на случай, если придется стоять в очереди к Санте. Всякое бывает. Многие родители странно поглядывали на меня, особенно папы. Они явно производили в голове математические расчеты: я слишком взрослый, чтобы верить в Санту, но и слишком юный, чтобы интересоваться их детьми. В общем, безопасен, хоть и подозрителен.
Минут через сорок пять я продвинулся в начало очереди. Дети держали в руках списки, печенья, фотоаппараты, я – «Мерзкую плоть»[2]2
«Мерзкая плоть» – роман английского писателя Ивлина Во.
[Закрыть]. Наконец, подошла очередь девочки передо мной. Я сделал шаг вперед.
– Секундочку! – раздался резкий командный голос.
Опустив взгляд, я увидел самое невразумительное рождественское клише за всю историю Рождества: эльфа, одержимого жаждой власти.
– Тебе сколько лет? – гавкнул он.
– Тринадцать, – солгал я.
Он буравил меня своими глазками из-под дурацкого зеленого колпака.
– Прости, – сказал он без капли сожаления в голосе, – но крайний возраст – двенадцать.
– Обещаю, я быстро.
– Крайний возраст – двенадцать!
Санта освободился. Подошла моя очередь. По праву. Моя.
– Мне всего лишь нужно кое-что узнать у Санты. Вот и все.
Эльф перегородил мне путь.
– Выйди из очереди, – потребовал он.
– А ты заставь меня выйти.
Теперь вся очередь уставилась на нас. У детей от ужаса округлились глаза. Родители готовы были в любую секунду наброситься на меня.
– Мне нужна охрана, – заявил эльф. Без понятия, к кому он обращался.
Я прошел вперед, задев бедром его плечо. Эльф вцепился в задний карман моих джинсов и попытался оттащить меня назад.
– Отцепись, – лягнулся я.
– Ты противный! – заорал эльф. – Противный!
Мы привлекли внимание Санты.
– Хо-хо-хо! – усмехнулся он, окинув меня взглядом. – Проблемы?
– Я от Лили.
Санта, похоже, и сам уже об этом догадался. А прицепившийся ко мне эльф чуть не стащил с меня штаны.
– Хо-хо-хо! Отпусти его, Десмонд!
Эльф отцепился.
– Я позову охрану, – не унимался он.
– Зови, – отозвался Санта. – И пулей вернешься к сворачиванию бумажных полотенец. Не успеешь ни колокольчики с сапог снять, ни свои бубенцы из эльфийских штанов вынуть.
Хорошо, у эльфа с собой не было инструментов для резьбы по дереву, иначе сегодня в «Мэйсис» случился бы очень необычный день.
– Что ж, – произнес Санта, когда эльф ушел, – присаживайся ко мне на колени, малыш.
И он не шутил. Причем и борода, и волосы, похоже, у него были свои.
– Я уже не малыш.
– Это ничего не меняет. Садись ко мне на колени, пацан.
Я подошел. Его живот почти не оставлял на коленях места. И, хоть и незаметно, но я уверен, он поправил пах.
– Хо-хо-хо! – снова запел свою песню Санта.
Я осторожно сел на его колено – как на испачканное жвачкой сиденье в метро.
– Ты хорошо себя вел в этом году? – спросил Санта.
Он явно обратился не по адресу, но, чтобы поскорее покончить с этим, я ответил:
– Да.
– Хорошо! Хорошо! – искренне обрадовался Санта. – Тогда что ты хочешь получить на Рождество?
Я думал, это очевидно.
– Записку от Лили. Вот что я хочу на Рождество. Но нужна она мне прямо сейчас.
– Какой нетерпеливый! – Санта понизил голос и шепнул мне на ухо: – Но у меня и правда для тебя кое-что есть… – Он поерзал. – Под шубой. Если хочешь получить свой подарок, погладь Санту по животу.
– Что? – обалдел я.
Он указал взглядом на свой живот:
– Давай же!
Я пригляделся и увидел под красным бархатом очертания конверта.
– Тебе это точно нужно, – шепнул Санта.
Так, думай об этом, как о вызове, – велел я себе.
Черт бы тебя побрал, Лили. Меня таким не пронять.
Я сунул руку под шубу Санты. К моему ужасу, под ней он ничего не носил. Пальцы коснулись горячего, потного, мясистого, волосатого живота, который мешал мне вытащить конверт. Пришлось наклониться и изменить направление руки. И все это время Санта смеялся мне в ухо:
– О-хо-хо-хо-хо!
– Какого черта! – закричал эльф.
Родители тоже начали охать и ахать. Да, я лапал Санту. И наконец ухватил конверт за уголок. Санта попытался помешать мне, но не тут-то было – я резко вытащил руку из-под шубы, выдернув несколько седых волосков с его живота.
– Оу-хо-хо! – воскликнул он.
Я соскочил с его колен, зажав в руке влажный, но не вскрытый конверт.
– Охрана, сюда! – завопил эльф.
– Он трогал Санту! – завизжал ребенок.
Я бежал. Рысцой. Петляя. Растолкав туристов, спрятался в отделе мужской одежды и закрылся в примерочной. Вытер руку и конверт об оставленный здесь кем-то велюровый пурпурный спортивный костюм и вытащил записку.
«Вот это я понимаю! Так держать!
Теперь слушай, я хочу получить на Рождество
(ну или на двадцать второе декабря)
твое самое лучшее рождественское воспоминание.
А еще я хочу вернуть свою записную книжку,
поэтому оставь ее вместе с воспоминанием
в моем рождественском чулке на втором этаже».
Я открыл в молескине первую же чистую страницу и начал писать:
«Самое лучше Рождество у меня было в восемь лет. Родители как раз развелись и сказали, что мне невероятно повезло, поскольку в этом году вместо одного Рождества у меня будет целых два. Что вечером я получу подарки у мамы дома, а утром – в доме отца. Они назвали это Рождество австралийским, так как в Австралии подарки дарят два дня подряд – в канун Рождества и в День Подарков. Звучало замечательно, и я действительно чувствовал себя счастливчиком. Подумать только, два Рождества! И прошли они, как мне и обещали, чудесно. С вкусными ужинами и родственниками с разных сторон. Родители, наверное, поделили мой список желаний на двоих, так как я получил все желаемое и без повторов. Но потом отец, вечером на следующий день, совершил большую ошибку. Я еще не спал, хотя было уже очень поздно и все разошлись по домам. Отец пил что-то коричневато-золотистого цвета – видимо, бренди. Он притянул меня к себе и спросил, понравилось ли мне праздновать два Рождества. Я сказал, что понравилось, и он снова повторил, как мне повезло. Затем отец спросил, хочу ли я чего-нибудь еще.
Я признался, что хочу, чтобы мама тоже была рядом с нами. Он и глазом не моргнул, ответив, что сделает для этого все возможное. И я поверил ему. Поверил, что мне повезло и что два Рождества лучше одного. Я уже не верил в Санту, но поверил, что родители сами могут творить волшебство. Это Рождество было самым лучшим в моей жизни. Потому что оно было последним, в которое я искренне верил».
Каков вопрос, таков ответ. Если Лили не поймет меня, продолжать не имеет смысла.
Я нашел на втором этаже отдел, где продают рождественские именные чулки, обойдя по широкой дуге сидящего на этом же этаже Санту и кучу охранников. А вот и вешалка с чулками с именем «Лили» – прямо между всякими «Линасами» и «Ливиниями». Тут и надо оставить записную книжку…
… Но сначала пойду-ка я в кинотеатр, куплю Лили билет на «Бабулю сбил олень Санты». Пусть сходит на него завтра в десять утра.
Глава 4
Лили
23 декабря
Я никогда не хожу в кино одна. Обычно я смотрю фильмы с дедушкой, братом, родителями или кем-то из родственников. Больше всего мне нравится ходить в кино всей семьей – эдакой армией попкорн-зомби, в унисон ахающей, и хохочущей, и не брезгующей пить из одной соломинки кока-колу необъятных размеров. Для того семья и нужна.
Я собиралась потребовать у Лэнгстона и Бенни сходить со мной на десятичасовой сеанс. В конце концов, они сами заварили всю эту кашу. Я специально пошла будить их пораньше – в восемь утра, – чтобы они успели покопаться в своих футболках с ироничными надписями и навести на голове творческий беспорядок в стиле «мне пофиг на прическу, на которую ни капли не пофиг».
Вот только Лэнгстон, когда я попыталась его растормошить, швырнул в меня подушку. И даже головы не поднял.
– Прочь из моей комнаты, Лили, – проворчал он. – Иди в кино одна!
Бенни перевернулся и посмотрел на часы рядом с кроватью.
– Ay, mamacita[3]3
Ay, mamacita (исп.) – Боже мой! Мамочки мои.
[Закрыть], который час? Восемь?! Merde merde merde[4]4
Merde (исп.) – Черт. Дерьмо.
[Закрыть], и это в Рождество, когда не поспать до полудня просто-напросто преступление? Ay, mamacita… Иди спать! – Бенни снова перевернулся на живот, накрыл голову подушкой и, видимо, сразу погрузился в свой испано-английский сон.
Я чувствовала себя разбитой, поскольку встала в четыре утра, чтобы сделать своему таинственному другу особенный подарок. И не отказалась бы, как в детстве, прикорнуть на полу рядом с Лэнгстоном. Но подозреваю, что если заикнусь о таком в это самое утро, в этой самой компании, Лэнгстон повторит свою дежурную фразу:
– Ты слышала меня, Лили? Прочь из моей комнаты!
Ой, он и правда это сказал, а не в моем воображении.
– Но мне нельзя идти в кино одной, – напомнила я брату правило, установленное родителями, когда мне было восемь. Его никто не отменял.
– Тебе можно идти в кино одной. А если даже нельзя, то пока родители в отъезде, за тебя отвечаю я. И чем скорее ты покинешь мою комнату, тем скорее я разрешу тебе гулять до двенадцати, а не до одиннадцати.
– Мне запрещено гулять после десяти, а не одиннадцати.
– Знаешь что? У меня для тебя новое правило: никаких запретов на гулянки. Гуляй до скольких хочешь и с кем хочешь, мне плевать, только мобильный не выключай, чтобы я мог убедиться, что ты еще жива. Веселись на здоровье: напивайся, развлекайся с парнями и…
– Ла-ла-ла-ла-ла, – запела я, заткнув уши ладонями, чтобы не слышать дальнейшие пошлости. Повернулась, собираясь выйти из комнаты, но тут вспомнила: – А что мы будем готовить на предрождественский ужин? Я подумываю о жареных каштанах и…
– Вон! – закричали хором Лэнгстон и Бенни.
Вот тебе и предрождественские пожелания. Когда мы с братом были маленькими, то за неделю начинали готовиться к Рождеству и каждый день приветствовали друг друга за завтраком словами: «Доброе утро! Счастливого тебе пред-пред-пред-предрождественского дня!» И так до самого Рождества.
Интересно, какие монстры поджидают в кинотеатре тех, кто приходит туда в одиночестве, потому что их братья наотрез отказались вылезать из постели? Нужно по-быстрому научиться делать злобную мину, чтобы быть готовой к разного рода опасностям. Я оделась, упаковала свой особенный подарок, а потом покорчила у зеркала страшные рожи, которые должны были отпугнуть любого монстра, нацелившегося на одиночку.
Состроив наистрашнейшее лицо – болтая языком, морща нос, злобно сверкая глазами, – я заметила Бенни, стоящего позади меня в коридоре.
– Зачем ты изображаешь котенка? – спросил он, зевнув.
– Я изображаю страшные рожи!
– Слушай, – отозвался он, – papi[5]5
Papi (исп.) – Папочка.
[Закрыть] скорее отпугнет твой прикид, чем твоя злобная кошачья мордашка. Что ты нацепила на себя, Мисс Безумица?
Я оглядела свой наряд: школьная оксфордская рубашка, заправленная в войлочную желто-зеленую юбку до колен с вышитыми на ней оленями, чулки с узором карамельной трости и поношенные кроссовки.
– А что не так с моей одеждой? По-моему, мой наряд довольно праздничный для пред-предрождественского дня. И для фильма с оленем. И вообще, я думала, ты спишь.
– В туалет захотелось. – Бенни обвел меня с ног до головы оценивающим взглядом. – Нет, – отрезал он. – Обувка у тебя точно не в тему. Если уж собралась идти в таком виде, то уж доработай образ до конца. Идем.
Он взял меня за руку и потащил к шкафу. Там порылся в куче моих кроссовок.
– У тебя что, никакой другой обуви нет? – удивился Бенни.
– Что-то завалялось в сундуке со старьем, – шутливо ответила я.
– Отлично!
Он бросился к старому сундуку, стоявшему в углу комнаты, и принялся выгребать оттуда тюлевые пачки, балахоны, фанатские бейсболки, пожарные каски, туфельки принцессы, туфли на платформе и кошмарное количество резиновых тапочек, пока, наконец, не вытащил на свет божий сапожки мажоретки, принадлежавшие моей двоюродной бабушке Иде. С кисточками и железными набойками на носках и каблуках.
– Они тебе по размеру? – спросил Бенни.
Я примерила их.
– Большеваты, но сойдет. – Сапоги замечательно подходили к чулкам. Прикольные.
– Класс! Они будут отлично смотреться с твоей шапкой.
Шапка у меня забавная – винтажная, красная, с помпонами по бокам. «Винтажная» в том смысле, что я связала ее в четвертом классе для школьного танцевального мюзикла «Рождественская песнь», на который нас, конечно же, вдохновил Диккенс. Пришлось порядком поднасесть на директора школы, чтобы он разрешил нам поставить его на сцене. Некоторые люди слишком узколобы.
Завершив свой образ, я направилась к метро и чуть не потеряла по дороге болтающиеся на ногах сапоги. Уже хотела вернуться домой и переобуться в свои старенькие кроссовки, но передумала: набойки так празднично постукивали по тротуару! Эти сапоги просто созданы для того, чтобы петь… ла-ла-ла… ой, чуть не соскочили… ха-ха-ха.
Должна признаться, что, несмотря на желание следовать указаниям таинственного незнакомца, я понимала: парень, оставивший мне билет на «Бабулю сбил олень Санты», вряд ли окажется тем, кто мне нужен. Меня оскорбляло уже само название фильма. Лэнгстон сказал, что к таким вещам нужно относиться с юмором, но я не понимаю, что такого смешного в наезде оленя на пожилого человека. Олень – травоядное животное и питается исключительно растительной пищей. Он ни за кем не охотится и никого не затаптывает. Мне неприятны мысли об олене, навредившем какой-то старушке, поскольку все мы знаем: случись такое не в кино, а в реальной жизни, Служба охраны диких животных устроила бы охоту на этого оленя и пристрелила бы рогатого беднягу, когда виновником случившегося, скорее всего, была бы сама бабуленция! Которая вечно забывает надеть очки и из-за остеопороза ходит медленно, согнувшись в три погибели. Да она же просто живая мишень для нашего старого доброго Бэмби!
Наверное, в кино я собралась ради одного – возможности встретиться с таинственным парнем. Хотя на листке, оставленном им вместе с записной книжкой в чулке с моим именем, он написал:
«Не читай то, что я написал в твоей книжке, пока не придешь в кинотеатр.
Запиши в нее свое самое худшее рождественское воспоминание.
Не умалчивай об ужасных подробностях.
Оставь книжку для меня за Мамой.
Спасибо».
Я человек честный и раньше времени не открывала записную книжку. Прочитать ее дома было все равно, что заглянуть в родительский шкаф с приготовленными для меня рождественскими подарками. Я пообещала себе, что открою ее только после сеанса.
Я была готова к тому, что мне не понравится фильм, но была совершенно не готова к тому, с чем столкнусь в кинотеатре. Последний был заставлен с улицы стройными рядами колясок. Видимо, именно в это время показывают детские фильмы и мультики и мамочки могут привести сюда свою малышню, которая бесконечно что-то лопочет, срыгивает и надрывается от плача. В зале кинотеатра стояла сплошная какофония из «ваа-ваа», «мама, хочу…», «нет!» и «мое!». Какой там фильм, я и не смотрела его, отвлекаясь на летевшие в меня с задних рядов крекеры, мелькающие в воздухе детали «Лего» и отклеивание подошв бабушкиных сапог от липкой лужи на полу.
Дети пугают меня. Они, конечно, милые создания, но настырные и неразумные и еще странно пахнут. Поверить не могу, что когда-то была такой же. Удивительно, но сам кинотеатр вызвал у меня большее отвращение, чем фильм. Пока чернокожий комик на экране играл толстую мамашу, мамочки вокруг меня пытались справиться со своей малышней.
Через двадцать минут я не выдержала, вскочила и вышла из зала в тишину и покой вестибюля, чтобы наконец прочитать записную книжку. Но тут ко мне подскочили две мамочки, водившие своих крох в туалет.
– Сапоги у тебя – загляденье! Просто прелесть!
– Где ты такую шапочку взяла? Прелесть!
– Я не прелесть! Я – Лили! – крикнула я.
Мамочки отступили.
– Лили, – сказала одна из них, – пожалуйста, скажи своей маме, чтобы она купила тебе успокоительного.
Другая неодобрительно поцокала языком. Они поспешно увели своих карапузов в зал, подальше от Крикливой Лили.
Я нашла укромное местечко за огромной картонной фигурой, служившей рекламой фильму «Бабулю сбил олень Санты». Уселась за ней по-турецки и наконец-то открыла записную книжку.
Прочитанное опечалило меня.
Как хорошо, что я встала сегодня рано и испекла незнакомцу печенье. Мы с мамой целый месяц делали и замораживали заготовки из теста, поэтому мне нужно было лишь разморозить печенюшки с разными наполнителями, выложить их на противень и испечь. И – вуаля! – у меня с собой жестяной рог изобилия с печеньями всевозможного вкуса (доказательство моей веры в то, что Бука достоин таких усилий): мятного, тыквенного, имбирного, пряничного, с шоколадными снежинками и эгг-ногом. Каждое печенье я украсила соответствующей обсыпкой и повязала на банку бант.
Я сняла наушники и выключила айпод с ораторией «Messiah», чтобы сосредоточиться, а то меня все время подмывало подирижировать карандашом, и начала писать ответ на вопрос таинственного незнакомца.
«У меня было только одно плохое Рождество. В шесть лет.
Тогда, перед самыми рождественскими каникулами, моя мышка-полевка трагически погибла на школьном показе домашних питомцев.
Знаю, знаю, звучит смешно. Мне смешно не было. Происшедшее было зверским убийством.
Прости, но, несмотря на твою просьбу, вдаваться в ужасные подробности я не буду. Мне все еще больно вспоминать об этом.
Что меня действительно тогда ранило – конечно же, не считая мучительного чувства вины и потери, – полученное после этого случая прозвище. Видя, как погибает моя мышка, я визжала как ненормальная. Но мои гнев и боль были столь сильны, что я продолжала визжать и дальше. Если ко мне кто-то пытался подойти или заговорить, я снова кричала. Крик словно стал моим основным инстинктом. И я ничего не могла с этим поделать.
В школе меня прозвали Визглей. Это прозвище приклеилось ко мне на всю начальную и среднюю школу, пока родители не перевели меня в частную школу для старшеклассников.
Но именно в то Рождество я стала Визглей.
В те каникулы я оплакивала не только потерю мышки, но и потерю своей наивной веры в то, что ребенка везде и всегда примут таким, какой он есть.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?