Читать книгу "Княгиня-служанка. Берегиня рода"

Молча наливаю воду в чугунок с приготовленной крупой, во второй чугунок для взвара, и скорее за своё рукоделие. Лучше молчать и работать, чем обращать внимание на всё то, что меня окружает. Смахнула крошки со стола, разложила покупки и решила, что ничего замысловатого вышивать не буду. Ткань приятная, мягкая, и на ней хорошо бы смотрелась простая вышивка светлыми нитками, а у меня цвета насыщенные, яркие, весенние цветочки надо делать по краю, и не подшивать, а замахрить края, потом мережку или красивый стежок белыми нитками, чтобы закрепить. Получится нежно и красиво. В любом случае дорого эти платки продать невозможно…

Что-то всё думаю, думаю, и не заметила, как погрузилась в работу. Словно уснула, ничего вокруг не существует, что-то Матрёна ворчит, чем-то у печки громыхает.

А я уже платки осторожно нарезала ножничками и вставила в пяльцы, нитку вдела в иглу, и…

И потерялась.

Всё окончательно растворилось, я вдруг стала собой, княгиней Софьей, и вокруг меня красивые палаты, и светло от большого окна, и пяльцы мои, и нитки золотые, и так мне хорошо, что я вдруг запела.

Пою и вышиваю совершенно не то, что собиралась. А узор необычный, такие узоры обережными называют, помню, как меня старая нянюшка давным-давно учила, что у каждого стежка есть своё значение, как буквы, а когда стежки собираются в затейливый узор, умный человек, да знающий, может это послание прочитать.

Я не узор вышиваю, я послание шью какое-то, сути сама не понимаю, но работаю так быстро, что игла греется.

А вокруг меня какие-то сияющие нити вьются, словно золотые волосинки на ветру. Я возьми, да подцепи одну золотую волосинку, да и вдела в иглу с обычной нитью, да и продолжила вышивать. Шила, покуда пальцы не заломило от усталости, но вокруг всё ещё светло, и тепло, не хочется, но придётся работу заканчивать. Воткнула иглу в ткань, опустила руки, и свет мгновенно погас. В тёмной лачуге горит одна свеча, и на лавке сидят старик со старухой и смотрят на меня, как на чудо-юдо.

– Ой, стемнело, я ужин-то пропустила?

– Кто ты такая? Ведьма? Обычные девы так не работают. В темноте, да так быстро, что игла сверкает. Покажи, может, просто никами напутала, а мы тут диву даёмся? – старики как дети с лавки подскочили да ко мне, не дождавшись, когда я им подам пяльцы:

– Да, вроде получилось, но не то, что я хотела. Ой…

Сама опускаю взгляд и понимаю, что почти закончила узор, заполняющий почти всё полотно, какой обычно неделю шью, а тут за считаные часы, неудивительно, что пальцы заболели.

– Вот именно, ой! Василиса, что-то с тобой не то, не иначе мы у себя ведьму приютили. Я не против вашей сестры. Но уволь, боюсь… Завтра же, чтобы ноги твоей у нас не было. Мы не злыдни какие, на ночь глядя на улицу даже ведьму не выгоним, ночуй. Но мы уйдём к соседке, а утром вернёмся, а ты с рассветом уходи, забирай своё рукоделье и забудь о нас, но милость помни, не греши супротив стариков. Мы тебе зла не желаем, – вдруг проворчал дед Пантелей и отошёл на безопасное расстояние, и Матрёна за ним.

Сижу и не верю своим ушам, чем же я их так удивила? Сияющим золотом узором…

Постойте, золотом? Провожу пальчиком по узору, чтобы почувствовать плотность шва и от него едва заметные сияющие искорки, рассыпаются.

Это так красиво и завораживает, что я, кажется, снова погружусь в беспамятство, и главное, понятия не имею, что такое я создала. Ещё раз провела уже всей ладонью и прижала сильнее, сияющий блеск остался на руке:

– Вы это видите? Блеск?

Поднимаю голову и понимаю, что они уже успели сбежать. Жаль и страшно, завтра утром мне придётся уйти, и забрать с собой эту вышивку, простым людям такую вещь оставлять нельзя.

Встала, потянулась. Ноги занемели, рук уже не чувствую.

Я правда очень устала…

Так устала, что хочется просто закрыть глаза и ни о чём не думать. Но в груди всё дрожит от чего‑то гораздо более сильного: где‑то глубоко внутри сжимается холодный комок страха, а поверх него, словно солнечные лучи, разливается сладкая, почти запретная эйфория, такая же золотая, как эти нитки, какими я только что вышивала. И эти ощущения, такие противоречивые и яркие, сейчас важнее всего.

Плеснула себе остывшего взвара в плошку, взяла один постный блин, кашу не хочется, да и сил нет ложкой работать. Быстрее поужинала, да и спать.

Сегодня даже не заметила, насколько жёсткая деревянная постель, насколько воняет старый полушубок, каким я укрываюсь, а всё потому, что я вдруг решила, под голову положить совой вышитый узор. Закрыла глаза и провалилась в тепло, в приятное чувство защищённости, так и проспала до первых петухов. Проснулась и вспомнила что я теперь опять бездомная.

– Пора во дворец, и что бы там ни происходило, я ни за что не отступлю. Теперь точно нет.

Сунула вышитый платок за пазуху, собрала своё новое рукоделие, в шаль завязала, вздохнула и вышла на улицу. На дворе по-весеннему свежо, сырость с реки сквозь шаль пробирает, от чего совсем тоскливо, с этой минуты крыши над головой у меня нет.

Никто из соседской лачуги со мной прощаться не вышел. Но чувствую, что наблюдают за каждым моим движением и со страхом. Главное, чтобы они меня не выдали и не оговорили напраслиной, если вдруг случится какая-то пакость, мор какой начнётся, скотина начнёт дохнуть, я в списке ведьм первой и окажусь.

– Не приведи Бог, – перекрестилась и вошла за ограду. Не успела опомниться и понять, куда лучше идти, как ноги сами «выбрали» короткую дорожку к дворцу, через проулки, да на тракт, а там всего ничего и я уже чувствую в себе силы. Сейчас всем покажу, кто тут главный, неужели меня и не возьмут…

Я же дворец знаю, и все порядки, и уставы…

Вот только я знаю его богатую сторону. А изнанка меня тут же и встретила, да не стала расшаркиваться, быстро показала, какое у меня теперь место – последнее, среди таких же подёнщиков, ищущих хоть какую-то работу во дворце. Я для них помеха, стоило подойти к главным воротам, как тут же и получила и насмешки, и угрозы, и даже толчки.

А ответить не могу…

Чем ближе я к своему мужу, тем сильнее на меня действует проклятье. Стою в ужасе, хлопаю глазами, чуть не плачу, потому как вышел младший ключник и начал отбирать тех, кто сегодня нужен на работы. Почти все ему знакомые, низко кланяются, слова льстивые говорят, а он довольный улыбается, и угодным выдаёт деревянный ярлык, чтобы по нему можно было пройти через врата крепости. Кажется, что всех набрал, ещё раз окинул скучающим взглядом толпу страждущих, и вдруг заметил меня, поманил пальцем и пристально рассмотрел.

– На работы?

Голос скован, сказать ничего не могу, но киваю.

– А что молча? Немая…

Слёзы брызнули из глаз, и я снова киваю. Шанс попасть во дворец был так близко, и я его упускаю…

– Немых здесь не нанимают, уходи, симпатичная, но сама понимаешь, господам нужно выказывать почтение, и благодарность, выслушивать поручения, и всё такое. Для грязной работы ты тощая. Так что нет, не могу взять. Не трать время, ищи работу на рынке… Эй, всех, кого выбрал, пошли со мной, напомню, что траур, вести себя тихо, на глаза знатным не попадаться…

Ворота закрылись, а вместе с ними и моя последняя надежда накрылась. Но я услышала, что этот тиун вредный, и редко выходит. Бывает, что требуются простые прачки или скотницы, или на кухню работницы, тогда забирают всех без разбора. Но как переждать этот день и ночь, и, если не возьмут снова, что делать? Ещё раз попытать счастье у матери? Вдыхаю и иду в сторону рынка. Стоило отойти от кремля на приличное расстояние, так и голос появился, и дурнота спала.

– Может, и не стоит рваться во дворец, раз я как растаявшая снежная баба, – пожимаю плечами и понимаю, что всё равно вернусь, не могу иначе.

Глава 10

Платон Антипович сделал ежедневный короткий доклад по срочным делам, и замолчал, словно есть, что ещё поведать, да не решается. Князю пришлось самому допрос учинить, ведь самое главное так и не сказано.

– Юродивую нашли?

– Помилуй, княже, нет! Как сквозь землю провалилась. Обыскались, – развёл руками и слишком уж выразительный жест получился, да невпопад, словно шут на ярмарке, уж так старается…

– Видать, не так хотелось найти, помнится, как кто-то из твоей кареты вытащил какую-то пустяковую вещицу, так ты за то дело наглеца из-под земли достал. А здесь деву обыскались, не иголку в стоге, не синицу в небе, да она и не прячется.

– Иногда то, что на виду, труднее увидеть. Скорее всего, душа княгини уж на тот свет перешла, и от девы отстала. Зачем болезную пугать допросами. Она и так богом обижена, ведь юродивая.

– Мы могли бы о ней позаботиться, – князь сказал резче, чем собирался, разговор в нём злость множит, особенно упорное нежелание воеводы исполнять приказы должным образом. Да ладно бы это, но Уваров настойчиво гнёт свою линию, и уж наставнический тон в голосе проявился, от которого раздражение только усиливается.

– Не о ней, ты всё думаешь, что в неё вселился дух Софьи? Пагубные мысли, с таким жить тяжко, а то и опасно. Живым – живое, мёртвым – мёртвое. Тем более, метка брачная так быстро объявилась. Видать, есть уже истинная дева, судьбой предназначенная. Может быть, лучше её поискать…

Сорвало терпение князя:

– Траур у меня! Траур по жене, метка не твоего ума дело! Сам справлюсь. Ищите юродивую и не пугайте несчастную. Пусть привезут во дворец и обходятся с ней ласково, это приказ. А если не исполните, пеняй на себя, а когда мне новую жену искать без твоего совета разберусь!

– Хорошо, отыщем, из-под земли достанем. Но есть ещё одно дело, не вели казнить, вели миловать, – Платон начал по обычаю гонцов, пришедших с недобрыми вестями, видать, решился сказать совсем уж пакостное. – Дело некрасивое выворачивается, не хотел говорить, но обязан. Потому хочу напомнить, что в подземелье был один преступник, пойманный с поличным, яд пронёс во дворец, с кем хотел встретиться так и не признался до сего дня.

– К чему ты клонишь? Он назвал имя?

Воевода опустил голову, словно сам повинен в том, что сейчас собирается сказать, испытал терпение князя и решился:

– Не просто так я прошу тебя, князь, отступиться от Софьи и забыть её. Сегодня утром этот человек признался, что зелье принести во дворец ему наказала сама княгиня. Я не хотел говорить, ведь она уже на том свете и имя её порочить грешно. Но не просто так та юродивая на улице крикнула: «Прости меня!». На ней был какой-то грех, и она готовила покушение, иначе зачем ей это зелье, ради забавы такие яды не покупают. Не узнаем теперь против кого она ополчилась, но…

Князь вскипел от ярости, но от кулачной расправы сдержался, будь он простым мужиком, то сейчас ты за длинный язык воеводу проучил бы.

Но он князь:

– Ты, часом, не белены объелся, Платон Авдеевич! Как у тебя вообще язык повернулся такую мерзость сказать на Софью? Я тебе доверял, ты был моей правой рукой, а теперь оговариваешь мою покойную жену и не исполняешь приказы так, как должно? Я не провидец, но обман чую за версту. Стража, возьмите нашего воеводу и посадите в его покоях до моего распоряжения…

– Воля твоя, я делал всё как лучше, этот человек помер, допросить его не сможешь, мне не доверяешь. У тебя есть один выбор, оставить всё как есть, просто забыть Софью и не ворошить сие тёмное дело. Даже про юродивую забыть, что ушло, того не вернуть…

– Уйди с глаз, тоже мне умник, всё у него из уст мудрость сыплется, когда надо и когда не надо, а теперь мою мудрость послушай: жди в своих покоях, решение по тебе я скоро приму, не думал, что так дело обернётся, и жену потеряю, и друга верного…

Воевода поклонился и вышел, быстрее чем стража решилась обступить бывшего верного соратника князя и сопроводить в покои под арест.

Не такой и верный оказался.

Арест воеводы – плохой знак. Боялись люди, что охватит князя чёрная тьма, и начнёт он во всех видеть врагов и виновников гибели молодой княгини. Двери только закрылись, а по дворцу уже полетел слух о жестокости князя, а ведь никакой жестокости ещё и не случилось, все зубы да рёбра у Платона целы.

– Как у него язык повернулся, ведь ясно как божий день, что кто-то решил Софью опорочить, подлецы, не просто убили, но и грязь начали лить на её могилу. Не боятся ничего, ничего святого у людей.

Проворчал, а про себя подумал, что до этого момента дело было слишком загадочное, а теперь прояснилось, и зацепки появились, надо бы ещё раз допросить личную служанку Софьи, пока до неё не добрались недруги. Но скорее всего, она уже всё сказала, что ничего дурного не видела и не слышала, сидит теперь как в воду опущенная, слёзы льёт беспрестанно, что не заметила, как госпожу погубили.

– Ох, душа моя, где же ты, подсказала бы, что за напасть тебя сгубила…

Михаил Васильевич поднялся с кресла с высокой спинкой, с резьбой причудливой, да подушками мягкими, вспомнилось, как всего-то на прошлой неделе жена вошла в кабинет и со смехом, со словами ласковыми села на его колени, дразня устами сахарными, пальчиками нежными перебирая его кудри, возбуждая ретивое, попросила о какой-то мелочи.

– О чём она меня просила? Ведь мелочь какая-то, совершенный пустяк, сердцу приятный. То ли цветок заморский или украшение, а может быть наряд или кокошник с самоцветами?

Встал князь посреди залы, стоит ошалело и вдруг осознаёт, что в памяти не осталось облика жены, только запах цветочный, только ощущение той радости, что она дарила ему по ночам, даже голос в памяти перестал звучать.

– Это колдовство! На нас кто-то навёл порчу. Я не могу вспомнить голоса своей лады, не могу вспомнить её улыбку. Оморочка…

Сорвался с места, вышел из кабинета и, оттолкнув удивлённого охранника, пробежал в детскую, встал над кроваткой, где сладко спит сынок, и снова попытался вспомнить личико жены.

Ничего…

Заметил на подушке маленький платочек, вышитый рукой милой Софьи, осторожно взял его, чтобы не потревожить сон младенца, поднёс к лицу, желая вдохнуть хотя бы остатки запаха цветочных масел душистых, на мгновение словно просветление наступило, вот оно любимое личико жены, сияющее нежностью, сверкнуло и снова пропало.

Няньки по углам сидят, в стены вжались, дрожат от страха, никогда таким князя не видели, особенно в детской.

– Если с сыном что-то случится, всем вам несдобровать. Повторно прикажу проверку провести, так что, если кто-то из вас перекинулся на службу врагу, лучше сразу с глаз вон.

– Помилуйте, государь наш, – прошептала старшая нянька. – Мы все поклялись жизнью, оберегать наследника рода. Я лично слежу за всеми.

– Я распорядился, чтобы приготовили покои для боярыни Аксаковой, теперь бабушка будет заботиться о внуке. А вы начнёте ей подчиняться, – очень тихо, но всё равно сурово отдал приказ.

– Слушаюсь! Служу верой и правдой.

Старшая нянька поклонилась и все остальные следом.

Как жаль, что княжеская сила лишь на поле брани проявляется, а в делах хитроумных она не помощница, нет никакой возможности отличить злодея от соратника. И кому он сейчас доверил своего первенца, надёжным ли женщинам или змея среди них притаилась?

Ещё раз взглянул на сына, целовать не решился, чтобы не потревожить крепкий сон младенца. Пристально посмотрел на испуганных женщин и вышел, с этой минуты абсолютно уверенный в том, что на его род навели морок.

– Как же теперь эту магическую гадость снять? Бедная моя жена. Погибла от рук предателей…

Внезапно снова зачесалась рука, в том месте, где в день похорон появилась брачная метка, мысли из-за горя не могут собраться в ровный порядок. А пора бы уже начать действовать.

– Позови ко мне Григория Ермолаевича, только тихо, – приказал лакею и вернулся в свои покои, размышлять о произошедших событиях и открытиях. Особенно про яд, с чего бы Софье приказывать кому-то принести во дворец опасную жидкость. Это явный наговор, и воевода замешан, раз посмел повторить за преступником, и ведь даже не поморщился, подлец, словно уверовал в признание.

В двери кратко постучали, и вошёл один из самых верных гридней, Григорий Горячев, парень молодой, но в делах тайных проверенный и не единожды.

– Здравия желаю, князь! – вошёл, низко поклонился и теперь ждёт распоряжений.

– Дела у нас завернулись некрасивые, более доверия нет никому.

– Я уезжал с поручением, только вернувшись узнал о прискорбных событиях. До сих пор сердце сжимается от боли. Говорят, юродивую деву ищут.

– Её уже не найдут, даже если и нашли, то она сгинула. Мне воевода сейчас очень уж пакостное сказал, наговор на жену, может он и ни при чём, а лишь передал слова преступника, но сказал таким тоном, словно отказывает Софье в оправдании.

Михаил сжал кулак и от злости, и от бессилья, словно мало было потерять любимую, душу свою вырвать, так ещё и доказывать придётся, что она невинная, и сама жертва. Только как доказать, если враги на шаг впереди…

– Мутное дело, тут я согласен, прикажите, и я всё сделаю, юродивую найти?

– Если получится, то тихо её отыскать. Оплошал я, пока от горя разум помутился и приказал Платону деву отыскать, думаю, мы опоздали. Есть другая беда. Я вдруг перестал видеть образ жены, забываю, словно её кто-то стирает из памяти. Не думал, что это меня испугает, не хочу её забыть, но с каждой минутой всё меньше воспоминаний. Это оморочка или проклятье. Вот полюбуйся, сразу после похорон появилась новая брачная метка. Не к добру это.

Князь быстро задрал широкий рукав шёлковой рубахи и протянул руку с новой меткой.

– А как же траур? Я думал, что такие вещи после сорока дней, самое раннее, – ошеломлённый увиденным Григорий погладил короткую русую бороду. – Действительно загадка, но у кого вторая, кто теперь ваша половинка?

– Это и прошу тебя узнать, чует моё сердце, не просто так новый знак объявился, это всё происки и козни врагов. Ужасно будет, если именно род новой невесты сжил Софью со свету. Вот тогда начнётся такое, чего и в летописях не напишут. Посему приказываю искать тихо, только через самых доверенных людей. Говорить только с главами родов, где есть девы на выданье, и на этот раз усердие проявить соразмерное проблеме, то есть абсолютное. Ежели будут задавать вопросы, скажи, что метка объявилась у брата Ратмира, чтобы меньше разговоров было. Ведь на чужие рты платка не накинуть, всё равно слухи поползут. Проверять всех девиц на выданье, знатных, конечно.

– И вдов…

– Нет, вряд ли вдова, метка была бы слабее. Здесь привязка идёт мощная, дева невинная, юная, чую её, но не настолько, чтобы сейчас самому прийти и проверить её руку. Зова пока нет. Но я не хочу в тот момент войти в дом врагов, не понимая, что делаю, зов обязательно будет и сильный, уже чую. Потому должен узнать все тайны и новое имя до того, как…

*

Во дворце ещё с утра начался тихий, неопытному глазу незаметный переполох. Челядь пронеслась по всем горницам, сметая ту пыль, какая бы только ещё завтра надумала упасть на слоты, стулья, полы. Где можно, и где не нужно поменяли ещё свежие скатерти, да постельное, и рушники на ещё более свежие. На дворцовых кухнях мгновенно сменили распорядок и решились подать то, что князю более всего нравилось.

Но в тот момент, когда Михаил грозным рыком отправил под арест самого воеводу, своего верного товарища и помощника, весь дворец замер от ужаса. Даже кошки дворцовые сбежали из-под горячей руки, но им-то что, они создания вольные, гуляют, где хочется, а вот лакеям, да прислужникам не позавидуешь. Под горячую руку попасть княжескую, как нечего делать.

Уж не только дворец, но и город замер в ожидании гнева княжеского.

Последние нехорошие вести из дворца заставили старейшину боярина Морозова Павла Игнатовича, собрать тайную сходку, и обсудить беду, какую ждали и дождались.

За большим столом, накрытым льняной скатертью, да с закусками аппетитными собрались мужи знатные, но к яствам не притронулись, не то настроение, чтобы разносолы пробовать. Гостеприимный хозяин отставил небольшую чарку, чтобы не опрокинуть её ненароком, да начал без подготовки свои мысли тревожные выдавать:

– Ох, друзья мои, вести из дворца были печальные, а стали трагические, да и пугающие. Князь наш в лютую кручину впал, да уже своего воеводу под стражу посадил. Виданное ли дело, за правду, и за совет добрый: оставить, не тревожить память своей жены, тем более что она, что-то такое перед смертью задумала…

Недослушав, один из гостей бесцеремонно стукнул кулаком по столу, намекая другу, что лишнее болтать себе дороже, даже среди близких надо бы думать над словами:

– Да Бог с Вами, Павел Игнатович, и вы туда же? Преступник ляпнул, да как-то очень неожиданно и помер. Сплетня вдруг расползлась, как плесень, а вы её поддерживаете, это нехорошо, да и опасно. Особенно о покойниках такие речи вести грешно. Надо же понимать, что князь наш любил свою жену. И как такую красавицу было не любить. И богатыря она ему родила. Поговаривают, что у младенца есть магический дар, да не простой. Всё от матери собрал, да в княжеский род перенёс. За наговоры и воеводе сделано порицание, видать, не так сказал князю донесение. Уж простите, великодушно, но напомню, как вы сами в кручину опустились после смерти первой жены. А от князя требуете чуть не на третий день Софью забыть, – боярин Измайлов Симеон Романович призвал к разумности не сколько из-за чувств к князю, сколько из опаски за старого друга. С такими речами, и из собственного дома можно под арест загреметь.

Морозов ладонью громко и с негодованием шлёпнул себя по коленке, сокрушаясь, что товарищи его неверно поняли:

– Не про то вы думаете, сначала княжеская злость, потом народу достанется, а после и смуту получим. Пусть так, и я не прав, что упомянул наговор на княгиню, но с чего-то она померла? И никто толком-то не понял, что такое приключилось. Лекарь говорит, что уснула, да не проснулась. Но уж простите мою въедливость, она такого крепенького мальчонку родила, да через несколько дней уже порхала, прям как крестьянка, а моя жена после родов не оправилась. Сердце, или чтобы там у неё приключилось, не объясняет смерти-то. Княгиня крепкая была, от такой женщины только сынов и рожать, да род продолжать. Сдаётся мне, что это всё неспроста затеяно, кто-то решился наши устои расшатать да разрушить. Навели порчу на Софью, а через неё и на князя. И что с этим делать? Пока он ещё окончательно в дурман не впал, может быть как-то повлиять на дело, да успокоить. Или у кого-то из вас есть, какая ведьма, что сможет пронюхать всё дело да понять, что на самом деле произошло.

Пояснил свою позицию заговорщицким тоном Павел Игнатович, уже не скрывая своих опасений и помыслов, а идея с ведьмой или колдуном вдруг сама возникла, да не успев повариться в мыслях, тут же и выплеснулась, к неудовольствию товарищей.

– Не уймёшься ты. Как, по-твоему, мы ведьму во дворец приведём? Да уж сразу надо с узелком-то и с сухарями, и прямой дорогой в подвалы, нас же за наведение смуты и закроют… – теперь уже взъелся на друга Скрябин Борис Иванович, в далёком прошлом тоже служил воеводой и в Тайном приказе несколько лет дела вёл непростые. Но сейчас от дел отошёл, и втайне жалеет, что отозвался на приглашение, в таких заседаниях только молча посидеть, да и того хватит, чтобы во враги князя попасть. Только хотел было извиниться и уехать, как Измайлов тоже хлопнул себя по коленке, припомнив кое-что:

– Есть у меня знакомая ворожея, жена с ней всё дружбу водит. Я бы ей не доверял, однако она почти всегда дело говорит, бабка довольно вредная, но нам во дворец-то и не надо.

– А куда?

– Павел Игнатьевич, да на могилку княгини, думаю, что если какая-то магическая работа была проведена, то её только сейчас самое время и проверять. Это враги сначала следы скрывали, а теперь им скрывать уж нечего, они добились своего. Даже если не скажет имён, то хотя бы поймёт. Думаю, что княжеский ведун тоже проверял, но он ослаб. Могли и на него непрогляд навести, не заметил ничего, – Измайлов понизил голос и заговорил теперь со знанием дела, будто сам промышляет магическими делами.

Скрябин недовольно поморщился, но сказать, что это бабские домыслы не решился, потому как есть другая преграда, в этом деле:

– Допустим, вы тайны узнаете, и что? К князю пойдёте? И снова возвращаемся к скорбному узелку с сухарями и исподнем для княжеских подвалов, но уже дело будет куда как серьёзнее, ведь дозволения не было…

– Да погоди, ты гневаться и пугать, Борис Иванович, вечно страху напустишь. Отправлю эту ворожею за хорошую мзду, и какую-то из верных служанок, пусть они как бы мимоходом пройдут, там к нашим могилам проход аккурат через могилы княжеские, это же не преступление? А ежели ворожея что-то заметит, то мне сообщит, как бы ненароком, и я как бы ненароком, ежели что-то существенное будет, то и доложу князю. Ничего крамольного в этом нет, – Симеон Измайлов сам поверил в важность сего мероприятия.

И друзья с ним согласились.

– Тогда сейчас разойдёмся, ежели удастся, то сегодня же отправлю на погост женщин, будет что-то любопытное, то сообщу.

– А у меня есть ещё одни подозрения, но совершенно не магического характера. Думаю, что у князя тоже появились соображения по этому поводу, вот он и серчает, магия в этом случае – лишь следствие, но все мы знаем, кому Софья дорогу перешла, роду Волковых. А князь Волков от своих целей не отступается. Есть у него дочь Лютица, вот она и должна была стать княгиней. От них весь забор и начал городиться, так что тут и бабке на погосте делать нечего. Имеющий уши – всё слышит и видит. Не хотел это дело на слух пускать. Но оно скоро само себя объявит. Вот помяните мои слова, когда тайное станет явным, – сам того не желая, Скрябин произнёс вслух свои подозрения, да они не только его, уже все знают о безудержном желании Волковых вернуть свой трон, и у них уже все силы для этого собраны, осталось последнее препятствие – князь.

– Да, знаем эти дела, Волков не из таких, кто пакости строит, не за спиной козни чинил, а открыто хотел за счёт замужества дочери стать ближе к власти, но Михаил выбрал Софью. Не наговаривайте, Волкова подлецом назвать язык не повернётся, и как верно подмечено, поживём – увидим. А пока расходимся, прям сейчас поеду домой и организую поездку на погост и, надеюсь, что вы про нашу встречу пока никому, если ничего ворожея не обнаружит, то и я вас беспокоить не буду.

Измайлов первым же поднялся, окинул серьёзным взглядом малое собрание по большим проблемам, попрощался и вышел. Самому вдруг стало любопытно, что же обнаружит старая ведунья Елица на могиле княжны.