Читать книгу "Леденцы босоногой графини"

Глава 8. Бизнес

К делам я приступила как типичный СДВГ‑шник. Начала всё сразу и параллельно. Причём довольно быстро как‑то всё получается. Вот что значит молодость! Я и будучи Валентиной не такая уж прям старая, но приятную разницу заметила. И это вчера у меня столько приключений случилось, а я снова в строю и горы сворачиваю.

Минут через двадцать уже и бельё в бане медленно кипятится, а я на большой доске огромным тесаком рублю проросший солод. Курицы сбежались, создали шумный переполох, оглушили – пришлось бросить им лакомство. Но когда увидели нож – как ветром сдуло. Видать, это не простой тесак, а тот, что буйные петушиные головы сносит.

– Правильно, бегите, без вас спокойнее.

Решила пойти чуть более простым путём: я же для себя делаю, потому обойдёмся без долгой ферментации и многократного прогрева. Как в китайских видео для медитации: если получится сладость, то и хорошо, а не получится – скормлю курицам да Фрейе. Делов‑то.

Сейчас себя и ощущаю такой романтичной деревенской девушкой из прекрасных завораживающих видео: всё вокруг красиво, я ещё красивее, ручей журчит, птички поют, и я рублю и рублю тесаком.

А на самом деле мне нужно время для принятия важного решения. Может, и прав Петрович, и придётся таскать каштаны из огня, а точнее сказать, наводить лоск в доме, чтобы потом из него вылететь пулей под оглушительный хохот деревенских, новых хозяев и всех остальных…

Со злости уже не рублю, а кромсаю несчастный солод – зато пар выпущу. Ух, его во мне накопилось…

– Миша, принеси‑ка мне из кухни большой котёл, тот, что на полу у печи стоит, – ну такой чугунок с ручками. И большую миску, а потом за щавелем беги.

– Сейчас! – крикнул помощник и убежал в дом.

– Надо же, с первого слова понял, и дважды просить не надо!

Через минут двадцать усердного отмывания закопчённых стенок большого чугунка у меня появилась отличная тара для вымачивания подготовленного солода. Добавила чистой воды; вдвоём с Мишей поставили чугунок на тёплую печь в бане, и я теперь занялась стиркой и полосканием белья.

– Лия Андреевна, а что этот новый к вам прицепился? Вот сейчас там за домом, у столярки, Федота расспрашивает, что вы да как. А вы и впрямь совсем другая. Про кикимору – это не сказки?

Поднимаю голову от белья: слишком уж пространный вопрос получился у мальчонки.

– А о чём Петрович спрашивает Федота?

Миша посмотрел в сторону, откуда доносится шум мужской работы топором, потом вверх – видимо, пытается дословно припомнить. Молодец, хороший шпион.

– Почему у вас в руках всё горит, а дом в запустении? Точно ли вы – это вы, не подменили ли вас, чтобы новых хозяев запутать? Какие у вас отношения со старым графом были?

– Вот поганец, всё собирает, ищет слабые места, чтобы меня отсюда выселить. И что Федот ответил?

Мишка ухмыльнулся.

– Да с Федота спрос‑то велик, а ответ как куриная какашка: наступить и не заметить.

И снова смех. Мне этот пацан нравится всё больше и больше. Он такой искренний, но не наивный и не глупый. У меня такой средний сынок, Алёшенька…

Не вовремя вспомнились такие же времена на даче, когда я одной рукой варенье варю, второй банки с огурцами закручиваю. Мальчишки прибегут: «Мам, чем помочь?», а я им: «Не мешайте, вот и помощь!».

Смахиваю горькую слезинку. Надо было каждого обнять и поцеловать, да вот так с ними‑то дела и делать.

– Ладно, бог с ним, с Петровичем. Понимаешь, я в болоте, видать, вони‑то нанюхалась и отравилась: многое забыла. Это пройдёт, но нужно время, чтобы память‑то вернулась. Ты мне скажи про нашу жизнь в поместье до пожара.

– Да чего рассказывать, обычно жили: вы с книжками, или там что‑то вышивать, или на Фрейе за поля в луга. Тётка семечки щёлкают день напролёт; когда жрать захотят – обед варят на всех. С вами не шибко‑то и считались: все ждали, когда настоящие хозяева пожалуют. Тётка какая‑то есть княжеского чина, но, помилуйте, не знаю – вреднее чёрта.

– А к отцу кто‑то приезжал? Может, родственники или деловой кто‑то?

– Да, часто приезжали. И стряпчий был. Я им закуску в кабинет подавал, о вас говорили, но я не понял ничего – мало слышал. Может, вот этот‑то и припёрся из‑за тех разговоров.

– Понятно!

На самом деле ничего не понятно. Но теперь уже появилась абсолютная уверенность, что в город ехать нужно, и срочно. Прополоскала бельё, отжала, как смогла тощими ручонками, и развесила на верёвках. Ветерок быстрее просушит.

Одно дело сделано.

– Теперь обед, а потом снова в бане работу работать и сахар варить будем.

– Сахар? А это что?

– Сладкий, как мёд, кристаллики такие. Не пробовал?

– Мёд пробовал. А ещё граф Андрей Владимирович как‑то голову привозил – лакомство. Жутко дорогое. Мне разок дали кусочек. Ой, а мы прям такое будем делать?

Начал Мишка мечтательно, вспомнил ту эйфорию от сладкого вкуса и расплылся в улыбке.

– Надеюсь, что получится. Ты щавель нарвал? Тогда ещё хоть бы три яйца найди, отварим, в щи покрошим.

– Ага! – крикнул и умчался.

Не очень доверяю расторопности Маруси. Уже скоро обед, надо бы заняться щами да проверить, что там мужчины сделать успели. Петрович хоть и управляющий, а я люблю всё контролировать: у меня щи получит тот, кто усердно потрудился.

У мужчин работа кипит: на скотном дворе четыре бревна вкопать успели. Осталось периметр да навес. Если Фрейя жерёбая, то ей нужно более основательное стойло, а малышу – ясли.

У Маруси работа не кипит, но продвигается. Решила не дёргать её: сама щи сделаю, а она пусть моет и чистит, что ей по силам.

Через минут тридцать – некое подобие щей со щавелем на сале; вместо картошки – просо. Яйца отварили, покрошили; с остатками сметаны сойдёт.

– Мишань, зови мужчин обедать! – крикнула в открытую дверь, и снова воспоминания накрыли из недавнего прошлого: вот только дети приезжали забор править да стайки подновить, и я также их звала к столу.

С каждым часом тоска накрывает. Кажется, мне уже плевать на события, происходящие в этом мире или времени. Что сейчас с моими мальчиками творится? Поди, узнали, что меня волной смыло.

Стою и всхлипываю.

– Лия Андревна! А что случилось? – Федот заметил слёзы, искренне поинтересовался, а сам смотрит мимо меня на стол, где стоят тарелки, до краёв наполненные щами.

– Щи пересолила! Проходите, дел ещё много, а вы как не дома.

Проворчала и вышла: надо умыться и успокоиться.

Слышу, как в доме мужики Мишаню пытают, мол, чего это она. А он что‑то шепчет в ответ. Надеюсь, к совести призывает. Да мне уже поровну всё.

У меня началось отрицание реальности.

Вернулась, молча села за стол и начала есть. Между прочим, знатные щи получились.

– Вы потрясающе справляетесь с кулинарией! Вроде простые щи, а насколько вкусны – невозможно оторваться, – неожиданно выдал Даниил и внимательно посмотрел на меня, словно приценился.

Кажется, я прочитала его мысли и тут же выдала:

– Ну так, приедут новые хозяева – буду проситься кухаркой. Натура я артистическая: вот из ничего щи сварганила!

– Зря вы так, Лия Андреевна, – виновато простонал Петрович, но есть не перестал.

– Это вы зря, но понимаю: человек вы подневольный, что прикажут, то и делаете. Поэтому лучше молчите. И на самом деле мне вообще уже всё равно… Уеду в город, раз вы настаиваете. С чего мне упираться и идти против всего мира? Можете праздновать победу. Документов на коней нет, завещания нет, дарственной нет, и я действительно родилась вне брака. Довольны?

– Зря вы так… Недоволен я этими обстоятельствами.

– Слушайте, ешьте молча, и без вас тошно на душе. Не стоит пытаться выгородить себя в этой ситуации и пытаться быть хорошим. Белое пальто вам не к лицу…

Обед продолжился в абсолютном молчании.

Всю вторую половину дня я провела в бане. Там рядом с чаном для воды есть прогар, видать, для кипячения чайника. Я на него установила большой чугунок – не самая удобная посудина, но другой нет.

В таз через тонкую ткань, напоминающую марлёвку, довольно долго цедила солодовый крахмал. Не совсем верно всё делаю, да это и не так важно: мне просто нужно заняться хоть чем‑то. Завтра руки будут ныть, но я уеду в город и отдохну от трудов праведных. Откладывать эту поездку нельзя.

Наконец началось неспешное вываривание воды из солода. Пришлось и Мишу подключать к этому делу: следить да немного помешивать. А сама прошлась по дому, нашла стекло, отмыла в тёплой воде. Будет у меня два варианта: или простые формы на стекле формировать, остужать и ножом отщёлкивать. Либо как чупа‑чупсы накручивать на палочку. Для палочек взяла на камине большой коробок спичек – длинные такие, идеальные. Только головку отрубить – и готово.

Отлично. Если бы солод наверняка крепенько схватился, то было бы идеально, но уверенности в результате пока нет. Придётся экспериментировать.

Всё подготовила и стеклянную вазу с крышкой для печенья отыскала, тоже отмыла, просушила: будет куда остывшие конфеты складывать.

Тем временем на дне чугунка большая ложка с трудом проворачивает загустевшую карамель.

Сейчас бы наполнителей: пудру сахарную, рисовый крахмал как загуститель, патоку, или кусочки ягод, или сметану замесить. Но у меня пока ничего нет. Придётся выкручиваться с тем, что есть.

– Готов? – спрашиваю Мишаню, а он заворожённо смотрит на тянущуюся янтарную массу.

– К чему?

– К творчеству. Сначала сделаем простенькие медальоны на палочке. Потом подумаем, как усложнить процесс.

– Ой, Лия Андревна, ничего я не понял.

– Ну тогда смотри. Держи стекло ровно. Я ложкой сейчас делаю ровные круглые конфетки и вставляю вот эти палочки для удобства. Да что я говорю, сейчас увидишь. Внимание, начали! Хоть бы не растекалось! Хоть бы не растекалось!

И не растеклось. Мы долго варили. Даже если бы я всю эту массу остудила, а потом расколотила на мелкие кристаллы, всё равно было бы потрясающе вкусно. Но мы творим историю.

Когда на стекле появилось штук тридцать ровненьких конфеток, а в котелке ещё на три таких же порции осталось карамели, я облегчённо выдохнула.

Это вам не золото, это валюта посолиднее будет.

– Неси холодную воду в тазу. Стекло на края ставим: вода снизу должна остудить наши конфетки. Ждём, и ты первый будешь пробовать.

– Правда? А вам не жалко?

– Для такого хорошего парня мне ничего не жалко.

Конфеты застыли. Я осторожно отщёлкнула их краем ножа от стекла, протянула одну Мише и сама взяла, осмотрела с пристрастием в вечернем свете, полюбовалась вполне сносной формой и попробовала на язык.

Миша осторожно, словно бриллиант, положил конфету на язык, через секунду блаженно закрыл глаза и растаял в довольной улыбке.

– А я всего‑то хотела заесть сладким горечь обиды, а как оно классно‑то получилось, а?

– Офелия, ой, Лия Андревна, я вас люблю! Если вас выгонят, я с вами, ладно…

И смех, и грех – вот так признание от пылкого влюблённого. Понимаю, что это чувства как к старшей сестре, но леденец окончательно убедил мальчишку, что со мной ему жизнь будет слаще, чем тут при новых хозяевах.

– Много нельзя, зубы испортятся. Возьми вот эти конфетки и угости наших. Пусть Петрович язык откусит…

Мишка рассмеялся в голос, схватил три бесценных леденца и помчался с благой вестью, что у нас тут сахар случился.

Ожидаемо: через несколько минут к бане примчались Даниил и Федот. Смотрят на то, как я ложкой формирую следующую партию круглых леденцов, и, кажется, действительно проглотили языки.

– Ну вот, уйду я – уйдёт и сладкая жизнь из этого дома! Миша решил, что уходит со мной! Сейчас конфетки доделаем и пойдём, две сиротинушки, в город, в батраки наниматься.

Миша смотрит на меня и конфеты, улыбается. А Даниил громко выдохнул, психанул с чего‑то и пошёл в дом. До меня долетело только: «Уйдёт она, ишь, кто её пустит!».

Странный мужик: остаюсь – плохо, ухожу – ещё хуже.

– А можно ещё? К чаю? – решился Федот, и я ему позволила: как‑никак спаситель мой. Сможет ли конфетка оплатить то, что он так настойчиво нас искал?

Кажется, от сладкой эйфории он даже не заметил наши с Петровичем огненные стрелы. Хотя, может, и сам Петрович не заметил: просто психанул, а я тут зачем‑то думаю, не повернулся ли он, чтобы посмотреть, не повернулась ли я.

Одним словом, бред, какой давно пора прекращать. Я его не переиграю без документов, и он такой же подневольный: ничего не решает. Так и что на него внимание обращать.

Федот взял три леденца, подмигнув, тихо шепнул, мол, для жинки Маруси, и ушёл. А я чуть конфетой не подавилась: она, оказывается, из‑за мужа осталась, а так бы тоже свинтила с бабами. Да кого это уже волнует.

Собирая свою «мастерскую», шепнула Мише, что завтра с ним рано утром на конях поедем в город и желательно об этом никому не говорить.

– Могила! А мы конфеты в бакалейную лавку сдадим? – ничего себе, дельный совет от младенца.

– А разве так можно? Они принимают?

– А отчего ж нельзя? Всё деньги. Вам же надо о себе позаботиться, ну и обо мне… Я не «шутю»: в доме при новых хозяевах не останусь. Слыхал, там князиха – ух и мымра. Ой, ну это, злющая! Потому тётки и сбежали. А я с вами конфеты варить – ух, разбогатеем!

Глава 9. Тайны прошлого

Вечером мы ещё долго суетились по хозяйству, видать, леденцы замотивировали всех на дружную работу. Федот начисто с мылом отмыл зелень с белоснежной Фрейи; ноги и хвост зеленоватые – тут уж что есть, то есть. Миша тихо, втайне от Петровича, собрал и подготовил упряжь на утро и протёр седельные сумки, о чём мне шёпотом и доложил.

Чистое бельё собрала, в шкаф убрала, нашла приличное платье для поездки в город, вместо шляпки – кружевную косынку. Только бы дождя не было.

Маруся тоже расстаралась: кухню отмыла, всё по местам расставила и даже пшённую кашу успела сварить.

Люблю, когда в доме всё вот так, без понукания, само делается.

Единственный, чьи дела меня не интересуют, – Даниил Петрович.

Кажется, он вечером проделал такую же поисковую работу, как и я в кабинете утром, но он вскрыл и обыскал личные покои отца Офелии‑Наталии, и, судя по недовольной физиономии, тоже ничего не нашёл.

Вечером – баня; уж воды мы с Мишаней накипятили вдоволь.

Я отдраила пятки, руки, кое‑как ровненько подстригла ногти – не нашла нормальные ножницы, пришлось обычными.

Кажется, к поездке в город я готова.

Сегодня спала на чистом постельном белье как убитая, а проснулась ещё затемно. Мишаня прокрался, толкнул меня в плечо и прошептал: «Я пошёл на двор, а вы это… Собирайтесь, завтракать по дороге будем: в таверне за пару копеек пирожки купим, у меня деньги есть».

Прошептал и на цыпочках вышел.

Сон как рукой сняло. Быстрее вскакиваю, расчёсываю волосы, делаю высокую шишку. Платье тёмно‑синее, с простенькой вышивкой, – очень миленькое, наверное, самое лучшее из всей одежды Офелии. Старые сношенные туфли надела на босую ногу – летних чулок в доме не нашла.

В небольшую дорожную сумку сунула документы и ценности. На голову – кружевной платок, на плечи – шаль, и чуть было не забыла банку с леденцами.

Осторожно завернула драгоценность в наволочку, прикрыла дверь и на цыпочках спустилась по лестнице на первый этаж. Благо храп Федота замаскировал предательский скрип ступеней.

Первые лучи ещё не согревают, но, хотя бы, уже что‑то видно.

Миша очень проворный. Своего коня уже под седло поставил. Теперь занимается Фреей. Всё молча: лошадиное фырканье – привычный звук, а вот наши голоса точно поднимут Даниила Петровича, а мне такого сопровождающего совершенно не хочется тащить с собой в город. Он же ничего сделать не позволит: будет либо подначивать, как с самогоном, либо ныть, что я должна съехать и устроиться в лавку к его другу, – тоже мне, хедхантер нашёлся.

Прячу банку с леденцами в седельную сумку и как‑то очень лихо взлетаю на Фрейю – снова память тела. Офелия была неплохой наездницей, а я за всю жизнь от силы пару раз к коням в парке подходила, и то один раз это был пони: внуков катали.

Седло высокое, мужское, но очень удобное. Привстаю, расправляю юбку под попой и сажусь, как королева. Страшновато с непривычки: лошадь высокая, если грохнусь, то мало не покажется.

Миша молча махнул рукой, и мы отправились в путь.

– А до города далеко? – самый важный вопрос‑то я и не уточнила. Мы вообще с пустыми руками, только леденцы. Хоть бы воды взять.

– Часа два. На перекрёстке есть трактир – это примерно полпути. Отдохнём и дальше поедем. К открытию лавок успеем.

Он умело управляется с конём и говорит с абсолютной уверенностью, что всё, что мы делаем, – верно!

Очень он красивый для деревенского сироты…

Смотрю на него, и внезапно закралось такое подозрение, что, если бы не утренний холод, я бы испариной покрылась.

Миша тёмненький, волосы густые и слегка волнистые, глаза выразительные, губы тонковаты, и нет ямочек на щеках, но всё остальное…

А не брат ли он мне? В смысле, Офелии?

Где один бастард, там и второго нагулять любвеобильному графу‑то… Может, матери разные, но отец явно один. Как бы спросить, чтобы не обидеть?

– Миша, а напомни, как ты появился в поместье? Кто твои родители? Если я, допустим, тебя заберу, у меня потом проблем не будет от кого‑то из твоих родственников?

– Ой, вы, Офелия, то есть Лия Андреевна, спросили… Точно память отшибло, – он хмыкнул, как взрослый мужичок. Но сразу сделался серьёзным. – Моя мамка работала на графа, недавно померла. Потом и ваш батюшка того… Преставился. Я сирота. Были б родные, наверное, забрали бы. Пацанчики в хозяйстве всегда нужнее, но я никому не нужен.

В моём сознании просвистела обжигающая мысль: «Вот ведь ёлки‑моталки! Он точно мой брат по отцу, ох, старый грешник Андрей Васильевич. Теперь я физически не смогу оставить мальчика на произвол судьбы! В тот мир мне не вернуться: слишком отчётливо помню момент, как ледяная волна меня накрыла, утянула в пучину, и вдохнула я только в болоте, в теле Офелии».

Выдохнула. Заставила Фрейю догнать Мишку и тихо ему сказала правду:

– Миш, мне кажется, мы с тобой брат и сестра. Ты тоже бастард графа. Посмотри, мы даже похожи. Потому ты мне нужен, мне! И я твоя родня. Прорвёмся, сделаем конфетную фабрику и утрём носы этим зазнайкам.

Смотрю на него, и у самой слёзы по щекам, и он вдруг зарыдал, протянул мне руку, и мы так и ехали некоторое время, крепко сцепив пальцы. Он догадывался, да только Офелия его не признавала. Уж по какому принципу она себя считала лучше, сложно понять. Но пусть это останется на её совести. Я детей не бросаю.

– Спасибо, я не подведу! – громко шмыгнув носом, прошептал мальчик и ещё раз пожал мою руку.

– Главное, не пытайся делать больше, чем можешь. Ты хоть и мужик, но маленький.

И в этот момент меня качнуло, в сердце так кольнуло, что из глаз искры посыпались, поплохело, да так сильно, что я наклонилась на шею Фрейи.

– Что с вами… с тобой? – вскрикнул братец.

– Это ведь ты меня искал, ты не сдавался и упросил Федота проверить болотину. Тебе я жизнью обязана, ведь так? – сквозь слёзы простонала истину, которая до меня только дошла, как до утки на третьи сутки.

– Угу, – смущённо прошептал он и опустил голову. Огромная детская слезинка скатилась по носу и капнула на сюртук.

Всё, я не выдержала, остановила лошадь, спрыгнула, и Мишка – так же.

Обнялись и стоим на дороге, рыдаем. Видимо, впервые за всю недолгую жизнь.

Глава 10. Ещё одна причина уехать

– А если нас взаправду выгонят, куда пойдём? – после того как мы немного успокоились, Миша задал резонный вопрос. О котором я и сама думала, да пока вообще никаких идей.

– Думаю, что сможем взять в аренду домик. Может, квартиру – всё зависит от нашей сделки. Если конфеты и леденцы дадут нам шанс, то и подумаем, как нам лучше поступить. Я даже навскидку штук пять‑семь вариантов рецептов придумала, а если как следует постараться, то да сё попробовать – то мы и с десяток видов конфет сделаем. Потому нам нужно будет найти постройку с какой‑то пригодной кухней, может, магазин. Посмотрим.

– Мне кажется, что конфеты ваши до вечера расхватают.

– А цена? У меня есть немного денег, только я не понимаю, забыла расценки. Ты вот про пироги говорил.

– Ну, пирог с мясом и с кружкой киселя или морса – три копейки. Вот такая плошка мёда, давеча Федот торговался с пасечником, встанет в семь копеек.

Он сложил ладони лодочкой и показал довольно маленький объём.

– Если мы спросим по одной копейке за леденец, то это нормально?

– Если бакалейщик накинет сверху, то выйдет около двух копеек. Думаю, что это подходящая цена. Но, может, и все три.

Миша рассуждает, как взрослый. Забавно наблюдать, как он загорелся бизнесом.

– Хорошо, эти конфеты самые простые. Будем делать замысловатые – то и цену поднимем. А откуда ты так хорошо разбираешься в делах?

– Так, на побегушках: то купи, в деревню сбегай, сё принеси, это продай.

Смеюсь и снова протягиваю ему руку.

– Другими словами, ты незаменимый человек в усадьбе. Курьер!

– Вроде того. Не знаю слова «курьер», что‑то с курами связано? – он так искренне признался и улыбнулся, что я снова рассмеялась.

– Нет, это как почтальон – человек, который доставляет товары.

– А‑а‑а‑а! Ну, выходит, что я при усадьбе курьер и был. Вон впереди‑то харчевня, уже есть хочется. И это, я сбегаю за пирогами и чайком, а вы от коней не отходите. Ушлых людей много тут ошивается.

– Обращайся ко мне на «ты», мы ведь родные.

– Хорошо, – и убежал в харчевню.

Я всё же спустилась с Фрейи, привязала её под деревом и решила умыться у колодца и хоть немного размять ноги. Час езды уже начал сказываться, особенно после вчерашней рабочей нагрузки.

Миша что‑то задерживается в харчевне. Уже думала зайти и узнать: может, денег надо или обидели его…

– От, она! Краля! Офелия, кикимора болотная, босоногая графиня! Из‑за тебя моего сынка давеча хлыстом какой‑то ухарь стеганул. Ну я тебе сейчас также порку устрою.

Я ошалело обернулась и увидела тучного мужика: красномордый, крепкий и долбанутый на всю отмороженную голову.

– Извините. Вы это мне? А не с дуба ли вы упали, любезный! Твой ушлёпок кричал мне вслед гадости, и я теперь понимаю, в кого он такой придурок уродился. Я хоть и босоногая, но графиня, а ты – мужик. Руку поднимешь – мало не покажется.

– Сучка, я этого так не оставлю, – не стесняясь свидетелей, взревел хам и сделал шаг навстречу. И да, в его толстой ручище плётка!

– Стоять! Я так понимаю, что ты какой‑то староста в деревне? Так вот, тот человек, что отхлестал твоего дурака‑сына, – новый управляющий. И он цветочек в сравнении с теми князьями, кто со следующей недели въезжает в поместье. Это меня вы, жадные уроды, обкрадывали и за человека не считали. А Петрович с вас семь шкур снимет. Я уезжаю в город, навсегда. А вы в этом году все долги отдадите, без штанов останетесь, потому что княгиня – мегера – найдёт опричников, и будут они вас бить каждый раз и уму‑разуму учить, пока не научитесь уважать и платить налог. Не цените хорошее – получайте… А теперь проваливай! Пёс смердящий! Урод, руку на одинокую, беззащитную женщину поднять… Тьфу. Стоять рядом противно!

Вот это я выдала базу этикета. Да так громко и ёмко, что несколько мужиков, что стояли у телег, заслушались и тут же подняли на смех разгорячённого старосту. Уж они прошлись по его мужскому самолюбию так, что у меня уши в трубочку свернулись.

А тот замер. Видать, не в курсе про княгиню. Ну вот пусть теперь задумается.

Мишаня выбежал, крикнул, что ждал свежие пироги – только из печи – и одну большую кружку с напитком нам на двоих. И мы, гордо подняв голову, прошли на лавочку у того дерева, где наши лошади привязаны.

– У‑у. Мерзкий мужик, староста деревенский. Его сыночка вчера новый управляющий стеганул. Он вас… тебя обидел? – прошептал братец, кивнув в сторону красномордого.

– Да, обидел, но я ему дала отпор. Видишь, как его заклинило. Напугала новыми хозяевами: они нас не уважали, вот теперь княгиня из них дурь выбьет. А нам с тобой это лишний аргумент в пользу переезда в город.

Уже не обращая внимания на старосту, откусываю очень вкусный пирог: капуста и мелко рубленная курятина. Тесто пышное, корочка ровно такая, какая должна быть. И напиток вкусный. Молча уплетаем свой завтрак, а этот хам так и стоит. Видать, хочет спросить, но после нашей стычки замялся.

Какой‑то городской мужчина на бричке и в кителе, наверное, почтальон. Не выдержал и подошёл к нам.

– Барышня, простите, что прерываю ваш завтрак, но очень уж некрасивая ситуация. Вы почему одна? Вот таких на дороге‑то много. Если желаете, можем вместе до города.

Мы с Мишей переглянулись и кивнули.

– Да, только сейчас доедим. Мы с братом в город по делам, а одни, потому что наш батюшка помер, родных нет, слуг решили не дёргать. Видать, зря.

– Вот именно. Такая красивая девица и одна. Осторожнее надо быть. Я тогда тоже в таверну наведаюсь, а вы обождите.

– Хорошо, дяденька, вы идите. Мы за вашей бричкой присмотрим, идите, – Миша, наконец, прожевал пирог и тоже вставил свою копейку в разговор.

Стоило почтальону уйти, староста решился:

– Это что ж получается: новые хозяева над нами? А как теперь? – довольно громко и грубо, но в голосе яркое недоумение появилось.

– А меня не волнует, как. Мне надоело вас терпеть. Поезжайте, радуйте своих: делу уже не поможешь. Я отказную еду подписывать. И надеюсь, что вашу физиономию больше не увижу! И надеюсь, что княгиня и её деспотичный управдом обломает вам рога. Прощайте и не мешайте нам с Мишей завтракать!

– Ай! – в сердцах махнул рукой и, поднимая пыль, потащился к своей бричке. Что‑то матерное крикнул своему конюху. Вскарабкался, уселся, заставив повозку просесть, и умчался в сторону деревни.

Вот правда, зачем терпеть такое хамло? Офелия против таких людей – божий одуванчик. Поди, много раз рыдала в подушку от хамского отношения. А теперь всё изменится.

С аппетитом доели божественно вкусный завтрак. Миша унёс посуду в харчевню, мы неспешно умылись, посетили «заведение» для путников и через несколько минут тронулись в путь, теперь в сопровождении почтовой брички. Она поднимает пыль, потому пришлось немного ускориться, ехать первыми по разным краям дороги.

Да, на самом деле, мне почему‑то совсем не страшно.