Текст книги "Орда"
![](/books_files/covers/thumbs_240/orda-112592.jpg)
Автор книги: Дмитрий Барчук
Жанр: Историческая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Дмитрий Барчук
Орда
© Д. В. Барчук, 2002
* * *
Да, скифы – мы.
Да, азиаты – мы.
С раскосыми и Жадными очами.
Александр Блок
Rusia – 1,103,485 square miles.
Capital citi – Peterburg.
Tartary Moscovite – 3,050,000 square miles.
Capital citi – Toboljky.
Британская энциклопедия. Том 2. Эдинбург, 1771 год
Предать все случившееся забвению и глубокому умол чанию…
Из указа Сената Российской империи 1775 года
Часть первая
Сибирский пленник
Батюшка Петр Андреич! – шептал Савельич, стоя за мной и толкая меня. – Не упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцелуй у злод… (тьфу!) поцелуй у него ручку.
Александр Пушкин. Капитанская дочка
![](i_001.png)
«Господи, неужели все?! – мое сознание отказывалось принимать мысль о кончине бренного тела. – Через считанные мгновения я так Же, как капитан и поручик. Буду болтаться на веревке. И все закончится. Не будет ни этого неба, ни воздуха, ничего не будет. И я никогда не увижу ни милой Марьи Ивановны, ни маменьки… Я, которого все так любили и баловали! Этот родной, дорогой я может вот так запросто взять и умереть? Нет!!! Я должен жить! Я буду жить! Дышать, любить, радоваться. Еще хотя бы час. Еще один денек. А потом будь что будет…»
Ноги сами подломились подо мной, и я упал на колени на тронутую первыми осенними заморозками землю перед самозванцем, а губы сами потянулись к его холеной руке, унизанной перстнями. То ли от пережитых волнений, то ли от блеска разбойничьих бриллиантов на глазах у меня навернулись слезы.
Это неуместное в моем положении слабоволие заметил и самозванец:
– Его благородие, знать, одурел от радости. Подымите его.
Меня тут же схватили под руки два бородатых казака и втолкнули в толпу гарнизонных солдат, таких же изменников, как и я. Потом нас заперли в конюшне, а вечером, когда совсем уже стемнело, стали по одному вызывать на допрос.
Меня привели в дом отца Герасима, где главари бунтовщиков остановились на постой. В горнице за длинным столом, уставленным разными яствами (при виде еды у меня снова помутилось в глазах, и я почувствовал ужасный приступ голода), сидели четверо. Тот, который выдавал себя за царя, расположился во главе стола. Сейчас я его разглядел лучше. Густые черные волосы с редкой серебряной проседью свисали почти до плеч, но не выглядели растрепанными, ибо были тщательно расчесаны с пробором посередине. Они не скрывали большого и высокого лба. Брови у него были густые и у переносицы почти срослись. Впалые щеки, нос с горбинкой, раздвоенный подбородок, узкие губы под пышными постриженными усами и большие, слегка раскосые глаза с черными зрачками, в которых отражались всполохи свечей, характеризовали его как человека волевого и энергичного. Мерцание огня придавало ему даже какой-то мистический, демонический вид. По правую руку от самозванца сидел молодой башкирец лет двадцати от роду с безусым лицом. Несмотря на жар, исходивший от печи, на плечах его красовалась бурка из белой овчины. Слева смачно хрустел квашеной капустой русоволосый бородач с красным и потным от выпитого вина лицом. А спиной ко мне сидел мой старый знакомец – отец Герасим. Когда подо мной скрипнула половица, возвестив собранию о прибытии новой жертвы, батюшка повернулся и его лицо расползлось в елейной улыбке:
– А вот и Петр Андреевич к нам пожаловали, – протянул священник, а затем, обратившись к смутьянам, представил меня: – Господин Гринев. Только недавно был произведен в офицеры. Кроме дуэли с господином Швабриным из‑за капитанской дочки ничем себя проявить не успел.
За тот короткий миг, когда поп был ко мне лицом, я успел разглядеть, что на его шее висит новый крест. Деревянный, старообрядческий.
«Быстро же батюшка поменял веру», – подумал я.
– Что, твое благородие, готов ли ты верой и правдой послужить законному государю? – спросил самозванец и пристально посмотрел на меня.
Его взгляд был такой силы, что я невольно отвел глаза в сторону. Мне было очень стыдно за свое дневное малодушие, смерть не казалась мне уже такой страшной, бесчестье и папенькино проклятие меня страшили сейчас больше. Я набрался храбрости и выпалил:
– Извини, дядюшка, но ты мне – не государь!
Мой голос прозвенел в горнице, как лопнувшая струна. Я сам испугался своего крика и воцарившейся вслед за ним тишины.
Башкирец выскочил из‑за стола и выхватил из ножен саблю:
– Как ты, аспид, посмел перечить государю! Я вот тебя…
Юноша уже намеревался порубить меня на куски, но его остепенил властный окрик ихнего царя:
– Отставить, Салават. Забрызжешь здесь все кровью. Утром его вздернут на виселице. А пока давай лучше полюбопытствуем у него, почему благородный люд меня признавать не хочет. Неужто им самозванка больше по нраву?
Я понял, что вопрос обращен ко мне, и ответил:
– Я присягал на верность государыне-императрице и от присяги своей никогда не отрекусь.
На что предводитель бунтовщиков с ехидцей заметил:
– Так ты и мне присягал. Аль не помнишь? Зато весь дворовый люд в Белогорской крепости подтвердит, как ты мне руку целовал. ждет тебя, твое благородие, в лучшем раскладе – тюрьма на Соловках, а верней – дыба и плаха. Коли я тебя раньше не вздерну.
Мятежники рассмеялись. Я переминался с ноги на ногу и молчал. Главарь же продолжал меня допытывать:
– Признайся, благородие, приятно, поди, захребетником на мужицких спинах сидеть? Говорят, что ваша просвещенная императрица, начитавшись Вольтера, вообще вам дозволяет с народом хуже, чем со скотом, обращаться. Это ль тебе любо в России, истинного Бога забывшей?
– Чего молчишь? Отвечай, когда тебя царь спрашивает! – раздался юношеский фальцет башкирца.
Памятуя о его взрывном характере, я не стал больше испытывать судьбу и поспешил ответить:
– О других господах говорить не буду, а за моего родителя скажу. Крепостные ему пожалованы императрицей Елизаветой Петровной за службу верную и славу ратную. Папенька и маменька к дворовым людям относятся, как к детям родным, со строгостью, но с заботой. Батюшка даже француза-каналью прогнал из дома взашей, когда прознал, что он дворовых девок портит.
И тут я в первый раз услышал хриплый бас бородача:
– А что, позволь узнать, батенька, француз у вас дома делал?
Я даже растерялся от наивности заданного вопроса и ответил не сразу:
– А что иностранцы в дворянских семьях делают? Детей языкам европейским учат, математике и фехтованию.
– Ах вот оно что значит, – протянул красномордый. – И насколько ты, Петр Андреевич, преуспел в познании языков?
Я про себя отметил, что меня впервые за время допроса назвали по имени-отчеству.
«Это добрый знак», – подумал я и решил развить эту тему дальше. Не стал рассказывать правду смутьянам о пройдохе месье Бопре, который меня толком ничему и не научил, а только лакал наливку бутылями да по девкам бегал.
– По-французски говорю сносно. По-немецки похуже, но со словарем переводить умею, – соврал я.
Благо, проверить мои слова в этом обществе, похоже, никто не мог. Бородатый передвинулся блшке к своему царю и что-то тихо прошептал ему на ухо. Главарь отрицательно покачал головой. Но борода, видать, был ему близким человеком и еще раз, настойчивее попросил предводителя, сказав ему при этом что-то приятное. Лицо самозванца просветлело, и он во весь голос объявил:
– Радуйся, строптивец. Воевода Асташев выхлопотал для тебя помилование. Раз в ратном деле ты мне не помощник, придется, батенька, послужить тебе Московии на ниве образования. Поедешь с воеводой за Каменный Пояс в мое царство, в славный город Томск. Завтра Василий Афанасьевич отбывает туда за казацким пополнением для моего войска. Заодно и тебя с собой прихватит. У воеводы молодая жена – француженка, по-русски двух слов связать не может. А он по-французски не парлекает. Как молодоженам общаться? Иной раз и поговорить хочется. Воеводу учить басурманскому языку уже поздно. Он и по-татарски-то не знает. Да и, по правде говоря, здесь он мне нужен. Кто мне Москву брать будет? А вот женушку его ты русскому научи. Когда война закончится, приеду в Томск и сам проверю, как ты исполнил государев наказ. А теперь молчи. Еще одно слово поперек моей воли – и петля тебе обеспечена. Милость моя не беспредельна.
Стражники вывели меня в сени, где уже поджидал нас отец Герасим. Он перекрестил меня двумя перстами и пролепетал:
– В рубашке ты, Петр Андреевич, родился. В рубашке. Надо же, самому царю перечить вздумал. Христом Богом заклинаю, не делай больше так. Ладно, сейчас обошлось. Но всегда везти не может. Гонор свой поумерь. В Московии этого не любят. Люди там могут показаться тебе малообразованными, зато они честные и открытые. И не смотри ты на меня букой. Попадешь за Каменный Пояс, сам все поймешь. А за Марию Ивановну не беспокойся. Я ее за свою племянницу выдал. Мы с попадьей за ней присмотрим. А теперь ступай. Да поможет тебе Бог!
Ночь я провел в своей комнате. Как это ни странно, несмотря на все пережитые в минувший день испытания, я, лишь прикоснувшись к постели, забылся мертвецким сном. Разбудил меня вкрадчивый голос Савельича:
– Батюшка Петр Андреевич, вставайте. За вами пришли.
Наскоро умывшись, я накинул шинель и вышел во двор. Меня дожидалась длинная татарская кибитка, рядом с которой прохаживался уже знакомый мне Василий Афанасьевич Асташев.
– Долго почиваете, господин учитель, – укорил меня воевода. – Солнце уже высоко. А нам надо засветло до Оренбурга добраться. Забирайся в повозку. Поехали.
В этот момент из дома выскочил Савельич с чемоданом и огромным узлом, в который были собраны все мои пожитки. Бедняга, наверное, всю ночь не спал, укладывал вещи. Но Асташев приказал вознице трогаться. Я попытался было возразить, что мне уезжать без слуги и вещей не с руки. Но воевода сердито ответил, что дорога нам предстоит дальняя, и лишняя поклажа не нужна, лошадям и без того несладко придется.
Последнее, что мой взор запечатлел в Белогорской крепости, был старый слуга, растерянно стоявший посередь улицы с чемоданом и узлом и провожавший взглядом сани.
* * *
Он вообще спал чутко, по-собачьи. И едва в дверь постучали, Киреев тут же вскочил со скрипучего дивана и, как был, в одних плавках, поплелся открывать. На пороге стояла соседка по этажу из тридцать пятой комнаты Любка Каштанова, разбитная бабенка с выкрашенными под Пугачеву рыжими волосами и такого же неопределенного возраста. Однажды по пьяному делу у него случилась с этой дамой романтическая связь на одну ночь. Однако с тех пор она считала себя вправе в любое время суток беспокоить бывшего любовника, чтобы одолжить у него денег на выпивку или на сигареты. Долги она никогда не отдавала.
– Володенька, я тебя не разбудила? – наивным голосом спросила она.
Киреев посмотрел: будильник на кухонном столе показывал десять минут шестого утра. Мужчина сладко зевнул, прощаясь со сном, и ответил:
– Мне все равно пора вставать. Хотел контрольные с утра проверить.
Любка сразу повеселела. От былой вкрадчивости не осталась и следа.
– Вовочка, выручай, – прощебетала она. – Понимаешь, я тут с человеком одним познакомилась. Серьезный такой, обстоятельный. Водителем на маршрутке работает. В гости его пригласила. И надо же, какая дура, купила всего одну бутылку водки. Он ее выпил – и ни в одном глазу. Уже утро скоро, а мы все сидим, за жизнь разговариваем. Прямо детский сад и только. А у меня, как назло, деньги кончились. Я же еще закуски всякой накупила. Лучше бы лишнюю бутылку взяла. Займи, пожалуйста, сотню. Я тебе на следующей неделе обязательно отдам.
– Да нам тоже в школе зарплату задержали. У меня у самого негусто, – попробовал возразить Киреев.
Но от Любови не так просто было отвязаться.
– Ну хотя бы полтинник, – взмолилась женщина. – Можно сказать, судьба решается. Я мигом слетаю в киоск и обратно.
Владимир понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и полез во внутренний карман видавшего виды пиджака. Достал оттуда потертый бумажник, аккуратно отсчитал из него пять десятирублевых купюр и протянул их Любаше. Та, пожелав ему хорошей жены, растаяла в предрассветных сумерках общежитского коридора.
После выплаты очередной контрибуции Киреев больше не смог заснуть. Ему вспомнился сон, который прервала Любка.
«Опять про пугачевский бунт. Так и свихнуться недолго», – подумал он.
«Роль сибирского казачества в крестьянском восстании под предводительством Емельяна Пугачева» – такова была тема его кандидатской диссертации, которую он должен был защитить этой осенью. Однако, чем больше времени Владимир просиживал в библиотеках и архивах, чем больше накапливал фактов по теме своей кандидатской, тем больше у него возникало вопросов. Крестьянский бунт, как описывала события 1773–1775 годов на Урале и Волге традиционная историческая наука, в его видении перерастал рамки пусть даже очень большого восстания, а приобретал очертания крупномасштабной военной кампании, в которой противостояли друг другу две мощные армии – регулярная романовская и вольная казачья. На этой войне была своя линия фронта, стратеги с разных сторон разрабатывали планы наступлений и контрнаступлений, оценивали диспозицию своего войска и армии противника. В общем, в результате трехлетней научной работы Киреев пришел к выводу, что это была настоящая гражданская война двух противоположных идеологий – прозападной, крепостнической, которую исповедовала и насаждала династия Романовых, и казацкой вольницы, особенно в восточных губерниях империи.
С этим никак не мог согласиться его научный руководитель профессор Могилевский, ярый сторонник официальной точки зрения по этому вопросу. Как ни убеждал его Владимир, что многие факты «пугачевского восстания» подтасованы, источники прямо сфальсифицированы романовскими историками, профессор оставался непоколебимым в своих убеждениях и твердил упрямо:
– Два с лишним века все исследователи называли это бунтом и восстанием, поэтому и вы, молодой человек, извольте следовать принятой традиции. У вас богатая фактическая база. Приведите ее в соответствие с ходом истории, которому вас еще в школе учили, и кандидатская у вас в кармане. Более того, с таким материалом можно и за докторскую смело садиться. Только не надо открывать Америку и замахиваться на краеугольные события прошлого.
Однако, кроме Могилевского, был у Владимира еще один критик, который придерживался взглядов, диаметрально противоположных воззрениям профессора, – бывший однокурсник Киреева по истфаку, бывший комсомольский вожак, а теперь известный в городе бизнесмен Андрей Аксаков.
Киреев перевелся в их группу на четвертом курсе и не откуда-нибудь, а из самого МГУ. Дело было молодое: влюбился по уши в сибирячку и женился. А та оказалась патриоткой родного края, и пришлось столичному вундеркинду перебираться в глубокую провинцию. Поначалу студенты в новой группе обходили его стороной. Но Аксаков, бывший не только комсоргом, но и неформальным лидером в группе, первым подошел к нему после лекции по новейшей истории, протянул руку и пригласил на пирушку в общежитие.
В девяносто втором от Киреева ушла жена, к хозяину мясного магазина, забрав с собой двух сыновей-близнецов, в которых Владимир души не чаял. В новогоднюю ночь он проглотил два стандарта радедорма и запил их бутылкой водки. Уже теряя сознание, он все же запомнил, как Андрюха, которого он не видел до этого года три, силой влил в него таз воды, заставил прорыгаться и вызвал «скорую помощь». Потом Аксаков устроил приятеля на работу в престижную гимназию. Да и чего греха таить, своей уже почти готовой кандидатской диссертацией Киреев был во многом обязан именно Андрею. Это он подсказал ему тему, разжег интерес к исследованию, устроил его в аспирантуру, а в дальнейшем щедро по провинциальным меркам (по десять долларов за час) оплачивал частные уроки по истории и обществоведению, которые Владимир давал детям Аксаковых. Вначале Киреев готовил к поступлению на юридический факультет Московского университета старшего сына Алексея. Но перед самыми экзаменами парень выкинул фортель – подал документы в МГИМО на факультет международных экономических отношений. И что самое удивительное – поступил. Правда, его отец летал в Москву перед экзаменами. Сколько денег он туда отвез, об этом история умалчивает. А нынче настал черед дочери Аксаковых Алены, она тоже решила попытать счастья в столице. Правда, девушка хотела идти учиться на политолога, но в этом случае отец был категоричен – только юридический.
– Из всех гуманитарных специальностей я признаю только эту, – мотивировал свой выбор Андрей Александрович. – Есть две вечные ценности для человека. Это здоровье и свобода. Они всегда будут в цене. И раз из дочки эскулапа, похоже, не получится, пусть она будет юристом.
Киреева всегда поражала способность его друга предвидеть развитие ситуации в перспективе. После окончания университета Аксаков пошел работать инструктором в райком комсомола, а Киреева оставили на кафедре, в дневной аспирантуре, которую ему, правда, пришлось бросить после рождения двойни, чтобы прокормить семью. Мечты о научной карьере были отложены до лучших времен, а две ставки учителя в школе позволяли худо-бедно сводить концы с концами. Как только началась перестройка, Андрей возглавил городской центр научно-технического творчества молодежи, оставив кресло второго секретаря горкома комсомола. Шаг по тем временам неординарный. Однако время показало, что он был прав. Центр НТТМ вскоре перерос в крупную компьютерную фирму, хозяином которой оказался господин Аксаков, а все райкомы после августовского путча просто разогнали.
А женитьба чего стоит? В университете Кирееву все завидовали – какую жену ему удалось отхватить. Красавица. Натуральная блондинка с пропорциями Венеры. Девяносто сантиметров обхват бедер, шестьдесят – талия, девяносто – грудь. Когда она проходила по университетскому коридору в тугих фирменных джинсах, все мужики – от сопливого первокурсника до семидесятилетнего профессора – провожали ее глазами. А если еще добавить, что его Людка была круглой отличницей на экономическом факультете и дочерью заведующего отделом обкома партии, то завидней невесты во всей области было не найти. Один только Аксаков был к Людмиле равнодушен. «Слишком ярко и слишком рано расцвела», – такова была его оценка Володьки-ной супруги. Сам же Андрей женился уже после окончания университета на дочери обыкновенного бурового мастера из северного района, учившейся в малопрестижном по тем времена педагогическом институте на факультете иностранных языков, девушке неброской, худой, к тому же носившей очки.
Сейчас, двадцать лет спустя, Владимир Киреев был без памяти влюблен в жену своего друга и покровителя. Он мог бы учить ее детей просто так, без всяких денег, лишь бы иметь возможность видеть ее, общаться с ней, дышать с ней одним воздухом. Ему нравилось в ней абсолютно все: и естественность в общении, и умение одеваться, и манера вести машину, и короткая стрижка, и простой макияж. В свои сорок Марина Аксакова выглядела чуть постарше собственной дочери. Его же Людмила давно уже обабилась и превратилась в пожилую женщину.
Теперь Марину Кирилловну не портили даже очки, наоборот, изящная оправа придавала ей еще большую интеллигентность и женственность. А тонкий аромат ее духов вообще сводил репетитора с ума. Он опасался приближаться к ней ближе двух шагов, потому что мог потерять контроль над собой и сделать непоправимую глупость. Но Андрея он боялся больше, чем любил его жену. Ведь бывший детдомовец Аксаков гордился своей семьей и берег ее.
Вчера вечером, когда Киреев уходил со своего репетиторства, хозяин дома вызвался его проводить, а заодно прогулять своего любимца – английского бульдога Черчилля. По дороге, пока песик метил окрестные деревья и кусты, Аксаков как бы невзначай спросил товарища:
– А ты давно читал «Капитанскую дочку»?
– Не помню. Наверное, года три назад. Когда еще влезал в тему, – недоумевая, ответил Киреев.
– А ты перечитай эту повесть еще раз, – посоветовал бизнесмен. – А когда прочтешь, спроси себя: в каких войсках служил Петр Андреевич Гринев?
Был уже апрель. Но налетевший с Арктики циклон принес в Юго-Западную Сибирь сильное похолодание. Термометр показывал минус восемнадцать. Демисезонное пальтишко учителя не по-весеннему студеный норд-вест продувал насквозь. Бульдог тоже замерз и справил нужду очень оперативно, а потом быстро-быстро засеменил на крыльцо модного особняка Аксаковых. Открывая перед псом входную дверь, Андрей крикнул в темноту уходящему учителю:
– Он был пограничником! А с кем же тогда была граница? С какой страной?
Человек в демисезонном пальто скрылся за поворотом к троллейбусной остановке, но хозяин дома знал, что уходящий услышал его последнюю фразу. Он закурил сигарету и задумался.
Три года назад ему, Андрею Аксакову, вообще не составило никакого труда убедить друга-неудачника написать диссертацию именно по пугачевскому бунту. Еще в университете будущий компьютерный магнат зачитывался трудами Льва Гумилева, считавшего, что никакого татаро-монгольского ига на Руси не было, а наши древние предки сами при выборе союзника между меркантильным Западом и Великой Степью отдали предпочтение последней. А когда он прочел труды математиков Носовского и Фоменко, ставивших под сомнение всю скалигеровскую хронологию нашей цивилизации и утверждавших, что Средневековая Русь и Великая Орда – одно и то же, то решил проверить прочность их тезисов. Но времени у него для этого не хватало. Ведь бизнес, как и женщина, не любит, когда его совмещают еще с чем-то. Поэтому Аксаков привлек к исследованию своего старого товарища Владимира Киреева. Если бы концепция математиков нашла серьезное фактическое подкрепление на хорошем научном историографическом уровне, то на этом можно было бы сделать неплохие деньги. Киреева, конечно, он в свои далеко идущие планы посвящать не стал, а использовал его, так сказать, вслепую, позволяя себе лишь иногда слегка корректировать направление мысли ученого в нужную сторону.
Андрей не заметил, как догорела сигарета. Он сплюнул, махнул рукой в ночь и выругался вслух:
– Неужели этот дурень так ничего и не нароет?!
В общежитии Киреев первым делом достал томик Пушкина и засел за чтение. Есть не хотелось. Марина после занятий накормила его жареной семгой с овощным гарниром. Поэтому от прекрасной прозы великого писателя ничто постороннее, даже привычное чувство голода, его не отвлекало. Повесть он проглотил быстро. Потом в школьном учебнике по истории России на карте передвижения пугачевского воинства он нанес предположительное местонахождение Белогорской крепости. Получилось как раз на границе с нынешним Казахстаном по реке Урал. Киреев вспомнил, что видел какую-то старинную карту в справочнике по истории Сибири. Открыл страницу наугад и сразу наткнулся на то, что искал. Карта была датирована 1743 годом. И на ней чуть пониже Оренбурга, действительно, была проведена граница, под которой красовалась надпись: «Казаки Белой Орды». Затем эта пунктирная линия поднималась выше, к северу, и странным образом терялась в районе Тюмени.
Киреев посмотрел на часы. Они показывали четверть второго ночи. Он сбегал в туалет, который располагался этажом ниже, раздвинул потертый диван, застелил его несвежим бельем, разделся, выключил свет и попытался заснуть. Но сон никак не приходил. Он проворочался, наверное, больше часа, потом кое-как забылся. Но вскоре заявилась Любка, после которой снова засыпать уже не было смысла. Учитель вскипятил воду в пузатом электрическом чайнике, насыпал в кружку три полных чайных ложки дешевого кофе, бухнул туда три ложки сахара и, выпив обжигающий напиток, принялся проверять контрольные работы учеников 11‑го «Б».
На пятой или шестой контрольной он споткнулся. На обратной стороне тетрадного листа после правильных ответов на все вопросы аккуратным девчоночьим почерком стояла приписка: «Владимир Валерьевич, я Вас очень люблю!».
«Ну и дура же эта Юлька! – Алена Аксакова аж подпрыгнула от злости на заднем сиденье отцовского служебного «вольво», заботливый родитель каждый будний день присылал за своим чадом машину к дверям гимназии. – И с чего ей взбрендило, что Владимир Валерьевич запал на ее прелести?»
Девушка выпятила губки, а ее розовое личико еще больше порозовело от обиды и несправедливости.
– Сейчас куда, Алена Андреевна? – спросил папин шофер, бывший спецназовец Юра. – В бассейн или на аэробику?
Смятение чувств будоражило юную душу, и гимназистка выпалила:
– Домой!
Юра равнодушно пожал плечами и на ближайшем перекрестке развернул автомобиль. У голубых елочек за витой чугунной оградой водитель нажал на тормоза. Машина еще какое-то время скользила, буравя острыми шипами лед, а Аленка уже выскочила из нее, изо всех сил хлопнув дверцей.
Домой она влетела, как ведьма на метле. Дубленку швырнула на банкетку, а сапоги разбросала по прихожей. Домработница, беженка из Чечни тетя Клава, вздыхая и охая, стала прибирать за «неразумным дитятком». Мать сидела в своем кабинете и от безделья шарилась в Интернете. Аленка хотела незаметно прошмыгнуть мимо раскрытой двери в свою комнату, но ей это не удалось. Марина Кирилловна, услышав шаги, обернулась и увидела краешек дочериного свитера, мелькнувшего в дверном проеме.
– Ты почему так рано? – спросила, как пропела, мать.
В ответ громко хлопнула дверь Аленкиной комнаты. Марине Кирилловне ничего не оставалось, как встать из‑за компьютера и отправиться к дочери. Молодая особа, как была – в свитере и джинсах, растянулась на кровати и рыдала, уткнувшись в подушку. Мать тихо подсела на краешек ее постели и, проведя ладонью по спутавшимся волосам, ласково спросила:
– Что случилось, Аленушка?
Голова в очередной раз содрогнулась от рыданий и, всхлипывая, дочь выдала:
– Мама, ты должна уволить Владимира Валерьевича. Чтобы ноги его больше не было в нашем доме!
Марина Кирилловна оторопела от неожиданности и спросила растерянно:
– Почему? Тебе же надо готовиться к экзаменам в университет. И потом, это же папин друг. Папа имеет перед ним определенные обязательства.
– Не уговаривай меня, мама, – упрямилась Аленка, продолжая рыдать, но уже тише. – Я больше не могу видеть этого человека. Он не такой, каким вам представляется. Надо же, благородный и бедный дворянин! Рыцарь печального образа! – язвила Аксакова-младшая, передразнивая мать. – Это лживый и порочный сластолюбец!
– С чего ты это взяла? – мать уже не на шутку обеспокоилась.
Аленка оторвала лицо от подушки и зареванными глазами посмотрела на мать.
– А с того! – выкрикнула она, уткнулась в мамкино плечо и снова разрыдалась.
Поглаживая и успокаивая чадо, Марине Кирилловне удалось через рыдания и всхлипы выяснить, в чем причина столь бурного проявления эмоций.
Вчера на перемене перед контрольной по истории Аленкина подружка Юлька Лебедь, девчонка шебутная и яркая, похвасталась ее дочери, что она, точно, получит за контрольную пятерку, потому что их историк Владимир Валерьевич Киреев, оказывается, без памяти в нее, Юльку, влюблен. Аленка, естественно, не поверила. Еще бы – она Владимира Валерьевича видит чуть ли не каждый день у себя дома, а Юлька – только на уроках. Какой у них может быть роман? На что подруга предложила пари. Суть его заключалась в следующем: завтра Юлька приходит в гимназию в мини-юбке и блузке с глубоким вырезом, историк, как и все мужики, не выдерживает и оставляет Юльку после уроков для дополнительных занятий. Если этого не произойдет, то Юлька ведет Аленку на концерт модной рок-группы. Ну а если выиграет другая сторона, то наоборот.
За контрольную обе девчонки получили пятерки. Но каково же было Аленкино изумление, когда перед самым звонком Владимир Валерьевич попросил Юлю Лебедь немного задержаться.
– Я была готова провалиться сквозь землю, когда она расплылась в самодовольной улыбке, – призналась матери дочь.
На что Марина Кирилловна к великому дочерину удивлению очень спокойно и уверенно ответила:
– Темнит что-то твоя Юлька. Поверь, я знаю. Давай лучше иди умойся. А то Владимир Валерьевич скоро придет. Неудобно будет, если увидит тебя зареванной. А я уж у него за чаем все про твою Юльку выпытаю, – сказала мать и заговорщицки ей подмигнула.
Проводив дочь в ванную, Марина Кирилловна вернулась в кабинет. Села за компьютер и загадочно улыбнулась.
– Говорят, вы на гимназисток заглядываетесь? – лукаво спросила репетитора хозяйка дома, наливая ему в чашку душистый чай с запахом апельсина и корицы.
Гость смутился. Круассан с шоколадным кремом встал поперек горла. Лицо залилось густым румянцем. Запинаясь, как нашкодивший пацан, Киреев ответил:
– Эта девушка, Юля. Она написала в контрольной работе, что любит меня. Вот мне и пришлось оставить ее после урока, чтобы объяснить, что она заблуждается…
Марина Кирилловна представила себе эту картину. В пустом гимназическом классе полураздетая эмансипированная девица, уверенная, как и все юные дуры, в собственной неотразимости, и смущенный, раскрасневшийся учитель, интеллигент в четвертом поколении, с трудом, как и сейчас, подыскивающий слова для нравоучения.
Аксакова расхохоталась от души, так что чуть не пролила кипяток из чайника, а потом вдруг вмиг посерьезнела и спросила, как следователь на допросе, глядя подозреваемому прямо в глаза:
– А может быть, вы просто струсили, господин учитель?
Она стояла рядом с ним в легкой фирменной маечке без рукавов. Он мог отчетливо разглядеть прожилки на ее белых руках – от кончиков ухоженных ногтей на длинных аристократических пальцах до округлых, словно выточенных, плеч. Он слышал ее учащенное дыхание, видел, как вздымаются ее груди под тонкой материей. Ему стоило лишь протянуть руку, и он мог бы обхватить ее талию, повалить ее на пол, впиться губами в губы. О как же он этого хотел! Пробежав глазами по ее столь вожделенному телу, он посмотрел ей в лицо и встретился с тем же насмешливо-вызывающим выражением, какое он видел сегодня днем в гимназии у этой нахальной девчонки.
Неизвестно, как бы дальше развивалась эта мизансцена, если бы ее участников не отвлек грохот в прихожей. Домработница уже ушла, поэтому Марине Кирилловне пришлось отправиться самой на проверку. Гость, как верный рыцарь, последовал за ней. В прихожей их взорам предстала следующая картина.
Рогатая итальянская вешалка, прежде мирно стоявшая в углу, сейчас валялась посередине прихожей, а под ней, похрюкивая, барахтался отец семейства, безуспешно пытаясь встать. Верный друг Черчилль, поскуливая, суетился подле хозяина. Друг и жена бросились на помощь пострадавшему. Но их обдало первостепеннейшим перегаром. женщина даже прикрыла ладошкой нос, чтоб не задохнуться, но, превозмогая отвращение и презрение, помогла мужу встать, пока Киреев ставил вешалку на место.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?