Текст книги "Орда"
![](/books_files/covers/thumbs_240/orda-112592.jpg)
Автор книги: Дмитрий Барчук
Жанр: Историческая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Да, твое благородие, побриться тебе не помешает. А то ты своей «пышной» бороденкой всех моих женок распугаешь. Принесут тебе бритву. Я распоряжусь. И это – волосы сзади в пучок затяни. А то словно юродивый. Учитель должен выглядеть опрятно. Татарина из тебя все равно не получится. Бог с тобой, оставайся французом!
Василий Афанасьевич махнул рукой, поднялся и уже на выходе обернулся и сказал:
– Побреешься, приведешь себя в порядок, спускайся в горницу. Обедать будем.
Я спустился вниз по скрипучей деревянной лестнице и попал в очень большую, похоже, главную комнату в этом доме, служащую то ли залой, то ли гостиной, то ли столовой, а скорее, всем этим одновременно. Посредине помещения располагался длинный обеденный стол поистине гигантских размеров. На нем стояли незажженные свечи в подсвечниках, тарелки, всевозможные вазы и блюда из китайского фарфора с бледными и печальными рисунками. Некоторые из них были пусты, они, похоже, предназначались для гостей в качестве персональных столовых приборов. Другие, в основном вазы, были накрыты тончайшими блюдцами, и что было под ними, можно было только догадываться. Зато на блюдах лежали аппетитные куски красной и белой рыбы, мяса нескольких сортов – вяленого, копченого и даже сырого. Вазочки с солеными грибочками, клюквой, брусникой и другой лесной ягодой, а также с красной и черной икрой были открыты. При виде всего этого великолепия у меня буквально слюни потекли, как у изголодавшейся собаки, которую не кормили, по меньшей мере, неделю.
Но людей не было. И я быстренько подскочил к столу, схватил первый попавшийся мне под руку кусок рыбы и засунул его в рот. Я не жевал его – не дай бог, кто-нибудь зайдет. Не известная мне рыба сама растаяла во рту. И я почувствовал, как мягкая нега наполнила мое нутро. Я повторил процедуру. Затем еще раз. Но меня никто так и не застукал. Ощутив первое насыщение, я нашел в себе силы остановиться и продолжил осмотр горницы.
По противоположной стене наверх поднималась точно такая лестница, по какой я спустился. Между ними находилась печь, почему-то с открытой топкой. Перед ней на полу валялась огромная медвежья шкура. Напротив печи располагался ряд из четырех окон. В простенках висели иконы: тот же странный бог с татарским лицом, богородица в кокошнике, всадник на коне, убивающий дракона. Но более всего меня поразила самая большая, видать, главная икона в этом доме. Она висела в красном углу, по бокам ее горели две лампадки, источавшие благовоние. Честное слово, я без смеха не мог смотреть на нее. Короче, на ней была изображена та самая горница, в которой я сейчас находился, но на месте этой иконы висело просто изображение Спасителя, а перед ним в земном поклоне застыли люди. На переднем плане – с бородой лопатой и большим задом – сам хозяин дома, на шаг за ним, чуть поодаль, какая-то старуха, затем молодой человек, мой ровесник, мальчик и девочка годков пяти-шести, а за ними четыре женщины. Впереди красивая татарка с благородным лицом возраста ближе к пожилому, за ней дородная русская баба чуть-чуть моложе, потом какая-то совсем уж узкоглазая киргизка и последняя – очаровательное неземное создание с золотыми волосами и голубыми глазами, прямо картинка из парижского журнала. Совсем юная особа. Даже по наложенным на картине краскам было понятно, что ее пририсовали последней и совсем недавно. А внизу этой картины-иконы красовалась надпись: «Благородное семейство воеводы Василия Афанасьевича Асташева молится Богу Исусу Христу во спасение души».
Так я заочно получил представление об обитателях этого дома, воочию никого, кроме воеводы, еще не узрев. Зато снова попал впросак. В горнице, кроме лестниц наверх, оказывается, была еще одна, ведущая вниз, до которой я так и не дошел. И стоило мне только отвернуться от иконы, как я увидел всех ее персонажей. Живехонькими и здоровехонькими, стоящих прямо напротив меня и разглядывающих вашего покорного слугу, словно неведомую зверушку.
Благо, воевода выручил. Подошел ко мне, взял за руку и подвел к своим домочадцам.
– Петр Андреевич Гринев, офицер супостатного войска, взят в плен при сражении, – представил меня Асташев. – Он – антихристовой веры, правда. Но простим ему это за молодостью лет. Парень – неплохой. К тому ж языкам разным обучен. Немецкому и французскому. Пусть поживет у нас малость да Маришку научит по-нашему говорить. Вы уж не обижайте его. Пока…
Это последнее слово резануло мой слух и насторожило. И тут до меня дошло, что по-французски я, окромя десятка дежурных фраз, ничегошеньки не знаю. Мороз пробежал по коже, и я, наверно, побледнел.
Асташев тем временем продолжал меня подводить к членам своей семьи и знакомить.
– Это матушка моя. Пелагия Тимофеевна. А это сынок – Иван. Можешь, кстати, его и фехтованию научить. Младшенький мой – Дмитрий. А это дочурка – Настюха. А это мои жены. Старшая – Азиза. Она хозяйка в доме. По всем вопросам к ней обращайся. Елена – ее заместительница. Бортэ – это мой самый верный и надежный друг. Она монголка, из рода Чингизидов. А вот и твоя ученица… – голос воеводы сразу потеплел, стал томным и ласковым.
Он взял девушку под руку и подвел ко мне:
– Это Мари. Она из Бордо, из знатной семьи. Корабль, на котором она плыла, захватили корсары в Средиземном море. Потом невольничий рынок в Стамбуле. Гарем крымского хана Гирея. А когда их посол по весне был у нас, вел переговоры, чтобы сообща выступить против Екатерины, привез ее в подарок нашему царю. Но Великий Царь – человек набожный, старых порядков чурается. А я что? Для меня что ислам, что старая вера – все едино. Нельзя больше четырех раз жениться – не буду. Но все четыре жены мне нужны сразу, а не поочередно. Царь предложил. А как царю-то откажешь? Вот и случилась такая канитель. Но ты не смотри, что она была рабыней. Мари мне девственницей досталась. И не смей глаз на нее положить. А то у меня в подвале ножницы такие большие есть. Чик – и готово. Безобидным евнухом станешь. И хорошенько запомни. Та лестница, правая, – вход на женскую половину. Это мой терем, гарем по-татарски. Туда ни ногой. Мари будешь здесь, в горнице, учить. И чтобы при уроках всегда кто-нибудь из старших жен присутствовал. А теперь давайте помолимся и потрапезничаем…
* * *
«Отче наш праведный на небесах, да святится имя твое. И будет воля твоя и на земле, как на небе…» – Киреев стоял перед иконой Николая Чудотворца и молился. В церковь он забрел совершенно случайно. Шел из школы после уроков. Светило яркое весеннее солнце. С крыш домов обрушивалась звонкая капель. Ручьи журчали под ногами. На березах набухали почки. А перед глазами и в сердце – она.
«Но ведь нельзя так. Она – жена моего лучшего друга. Мать его детей. У них крепкая и дружная семья. Он – богатый человек. У него все получается. А я кто? Неудачник. Разведенный. Мне своих детей не позволяют видеть. Даже какую-то дурацкую кандидатскую диссертацию и то не могу толком написать. Все мечусь меж двух берегов и не знаю, к какому пристать. А тут еще она. «Не возжелай жены ближнего своего», – сказано в Писании…
И только Владимир вспомнил Библию, как раздался колокольный звон. И он заметил, что стоит прямо у входа в храм. И зашел в него.
Купил в лавке две свечи. Одну поставил за упокой отца, другую за здравие мамы. Помолившись, он снова вернулся в лавку, купил еще четыре свечи и поставил их за здравие членов семьи Аксаковых. Выйдя из церкви, вытряхнул из карманов всю мелочь, какая у него была, и раздал монетки нищим. И только после этого пошел на репетиторство.
– Марина Кирилловна?.. Добрый день! Вас беспокоит друг вашего мужа из Москвы, – голос в телефонной трубке был приторно вежливый, но таил в себе какую-то угрозу, так обычно говорят похитители детей в крутых американских боевиках.
У Аксаковой все похолодело внутри. Неужели Алешка? Вдруг что-то с ним стряслось? Только поэтому она не бросила трубку, а наоборот, что было сил сжала ее.
– Мой муж сейчас как раз в Москве, – демонстративно спокойно ответила она.
– Нам это прекрасно известно, – продолжил голос, но уже от множественного числа. – Знаем и цель его поездки. Оформление лицензии на разработку одного нефтяного месторождения, не так ли? Именно об этом мне поручено переговорить с вами, многоуважаемая Марина Кирилловна.
«Слава Богу, не Алешка! – пронеслось у нее в голове, но тут же один страх сменился другим. – А что с Андреем?»
– На эту тему вам… Не знаю, как вас по имени-отчеству…
– Называйте меня просто Виталий Витальевич, – представился звонивший.
– Так вот, любезный Виталий Витальевич, решением этого вопроса занимается мой муж – Андрей Александрович Аксаков. И если у вас возникли какие-то проблемы, то лучше обратитесь к нему, – отрезала жена бизнесмена, давая понять незримому собеседнику, что тема беседы исчерпана.
– Не бросайте трубку, многоуважаемая, – предупредил мужчина на другом конце телефонного провода. – Разговор мой – к вам, и только к вам. Я буду предельно краток. Только дослушайте до конца. Андрей Александрович – очень волевой, очень целеустремленный человек, и если он за что-нибудь взялся, то никогда не отступится. Но в данном случае, поверьте, он вошел в противоречие с весьма влиятельными людьми…
Здесь Марина Кирилловна не выдержала и сорвалась:
– Мой отец – министр энергетики – разве не влиятельный человек?
Гневная фраза женщины, которая по праву могла причислять себя к высшему обществу страны, одернула собеседника. Он примолк. Видать, был из породы холуев, подчиняющихся окрику любого барина.
– Тысяча извинений. Вы только не подумайте, что я хочу принизить значимость и влияние Кирилла Сайфутдиновича, – залебезил москвич. – Ни его, ни ваши финансовые интересы от того, кто будет разрабатывать месторождение – ваш муж или мои друзья, ни в коем случае не пострадают. Я вам скажу больше: мои друзья уполномочили меня сразу предложить вам сумму, значительно превышающую все ваши первоначальные затраты, компенсирующую весь моральный ущерб и даже включающую некоторую премию.
Конечно же, следовало послать этого наглеца куда-нибудь подальше и бросить трубку. Но Марина Кирилловна была женщиной практичной и поинтересовалась:
– Какой же, любопытно будет узнать, может быть, по мнению ваших друзей, сумма нашего отступного?
– Десять миллионов. Десять миллионов долларов США. Хоть наличными. Хоть в виде вклада на любое имя в удобном для вас банке, – спокойным голосом, словно речь шла о какой-то мелочевке, поведал Виталий Витальевич.
У Аксаковой перехватило дух.
Надо же, целых десять миллионов гринов! Это же в три раза больше, чем они имели до этого вместе с «Инвестом», с недвижимостью, с машинами, со всем остальным барахлом. На эти деньги можно просто жить, вообще не работая. Положить их в надежный банк на валютный депозит под 10 процентов годовых. Получается миллион долларов в год одних только процентов. Да она даже в Москве за год не потратит такую уйму денег! И вообще, сколько можно состоять прислужницей и нянькой у алкоголика?!
Эта буря эмоций заняла лишь несколько секунд, после чего Марина Кирилловна твердо и решительно ответила:
– Тридцать миллионов. И ни центом меньше.
* * *
– За каждый урок ты будешь получать полтинник серебром. Хоть ты и пленник. Но рабства в Московии нет. Посему я тебе буду платить за твою работу, – увещевал меня Василий Афанасьевич, прежде чем отбыть на войну. – Занятия проводить ежедневно, окромя воскресенья. Время уроков не ограничено. Пока мадам вконец не устанет. Но не менее двух часов. Особливо важен для меня результат. Научишь Маришку нашему языку, дам тебе денег, и ступай куда глаза глядят. А ежели обманешь или разумения не хватит, пеняй, братец, тады сам на себя. Чай не забыл еще Белогорскую крепость, какая участь ждала пленных?
То-то. Все в твоих руках. Бог даст, к весне возьмем Москву, и кампания закончится. Вот тогда и придется тебе ответ держать. И не только передо мной, но и перед самим Великим Царем. Помни об этом.
Наставив меня на труды праведные, воевода стал прощаться с семейством. Поклонился матери, обнял сына Ивана за плечи, поцеловал младших ребятишек, махнул головой старшим женам, а потом вдруг схватил на руки француженку, так что та даже взвизгнула от неожиданности, впился в ее алые губы и долго стоял так посередь горницы в окружении всей семьи. Потом, как ни в чем не бывало, опустил ее на пол, взял с сундука кривую турецкую саблю, прицепил к поясу, нахлобучил папаху, еще раз поклонился, теперь уже всем, и, ни слова не говоря, вышел в сени. Тут же Елена и Бортэ запричитали в один голос. Старуха мать осенила уходящего сына крестным знамением. Заплакали дети. Мари облегченно вздохнула, но для виду вытерла сухие глаза платком. Иван насупился и уткнулся глазами в пол. И только Азиза и я никак не высказали своих чувств.
Час моего разоблачения настал. На следующий день после отъезда воеводы Азиза с утра послала конюха Степана в книжную лавку, и вскоре он вернулся оттуда с целой стопкой различных книг. Думаю, что и в Петербурге нельзя было приобрести больше литературы по изучению французского языка, сколько притащил Степан. Бедняга даже прихватил сочинения господина Вольтера на философские темы, чем окончательно привел меня в полное замешательство.
Я с важным видом осмотрел привезенные книги, некоторые даже полистал, выбрал парочку из них, что потоньше и где буквы были покрупнее. И, набравшись невероятной наглости, объявил, что я готов репетиторствовать.
Мари задерживалась. Похоже, прихорашивалась. Мне же это было только на руку: я успел повторить французский алфавит.
Наконец она появилась на лестнице. В светло-розовом шелковом платье с короткими рукавчиками. Свои золотые волосы она уложила в высокий шиньон. Такое небесное создание и на балах в губернских дворянских собраниях редко-то увидишь. А здесь, в глухом сибирском захолустье, среди этих серых, невзрачных азиатских женщин, одетых в какие-то мешкообразные сарафаны, она вообще казалась ангелом.
В горнице собралось все семейство. Азиза сидела на стуле и что-то вязала. Елена с Бортэ разбирали пряжу. Притихшие Димка с Настей сидели на полу. Иван стоял, с важным видом прислонившись к мужской лестнице. И даже старуха вылезла из своей каморки и сейчас возлежала на топчане рядом с печкой, грея свои кости.
Я попросил Ивана принести бумагу, перо и чернила. Молодой человек охотно выполнил мою просьбу.
Мари присела на краешек стула и ослепила меня очаровательной белозубой улыбкой. Я совсем растерялся, но потом вспомнил пяток расхожих французских фраз типа «Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Где ты живешь? Кто твои родители?». На все мои наивные вопросы девушка отвечала спокойно, с достоинством и неизменной сияющей улыбкой. То, что ее звали Мари, вы уже знаете. Тамилия ее была Бортез. Кстати, ей только вчера исполнилось восемнадцать лет. Она пыталась жестами объяснить это своему супругу, но этому чудовищу от нее было нужно только одно. Ее родители – обедневшие дворяне из Бордо. Она закончила школу при монастыре кармелиток. Поскольку семья едва сводила концы с концами, родная сестра ее матери, Сесиль дю Буа, в свое время удачно вышедшая замуж за итальянского музыканта, пригласила ее в Милан. Недавно дядю Луиджи назначили главным дирижером знаменитой миланской оперы. Мари решилась и села на корабль, плывущий в Геную. Но едва судно прошло Гибралтар, как на него напали пираты. Дальше – неволя, гаремы, Стамбул, Бахчисарай, Тобольск и Томск.
Не скрою, что смысл девичьего рассказа дошел до меня не сразу. Я не раз переспрашивал ее «кэс ке сэ?», а потом с важным видом кивал головой и приговаривал «уи, уи…». Уже через десять минут француженка поняла, какой из меня учитель, но виду не подала. Напротив, она подсела ко мне ближе, сама открыла латинский алфавит и нашу азбуку и начала выпытывать, какая буква кириллицы соответствует букве ее родного языка. Так мы просидели, склонясь над книгами плечом к плечу, все два часа. Она задавала вопросы, а я лишь твердил как попугай два слова: «уи» и «нон».
Женщины – все-таки проницательные создания. Каким-то шестым чувством моя ученица уловила, что мои познания в области русско-французского языкознания исчерпаны, и, проведя рукой по утомленному лобику, она встала из‑за стола, давая понять всем своим видом, что на сегодня экзекуция завершена.
Тут же все асташевские домочадцы, как по команде, засуетились и стали разбредаться кто куда. Представление было закончено, и, похоже, публика не догадалась, что ее надули. Я облегченно вздохнул.
* * *
– Все, Марина Кирилловна, стол накрыт. Кальмары в духовке. А я побежала. Не то на «Санта-Барбару» не успею, – домработница Клава вытерла со лба пот, повесила фартук и пошла в прихожую одеваться.
Хозяйка еще раз окинула критическим взглядом стол и осталась довольна. Просто, невычурно, но со вкусом. Ужин на троих. Бутылка хорошего белого грузинского вина. И еще одна в запасе, если возникнет необходимость. Легкие салаты. Овощи и морепродукты. Фрукты. Шоколад. Свечи в бронзовых подсвечниках. Легкая музыка – Хулио Иглесиас как раз подойдет. Атмосфера интимной доверительности и комфорта создана.
«И хорошо, что на кухне, – успокоила себя Марина Кирилловна. – А то Лариска возомнит о себе невесть что. И так такого мужика ее преподношу. Можно сказать, от сердца отрываю».
Да, сегодня вечером должна была решиться судьба друга их семьи – Владимира Валерьевича Киреева. Правда, он об этом еще не знал и сейчас занимался с Аленкой по истории в ее комнате. Но Марина Кирилловна знала, более того – именно она устраивала эту вечеринку, чтобы отдать, наконец, несчастного Володьку в надежные руки. Его многозначительные взгляды уже не раз ставили ее в глупое положение и заставляли краснеть. А она же не девочка, в конце концов. Или давай крутить настоящую любовь. Или проваливай к чертям собачим. Но мужа она немного побаивалась, ибо финансово была зависима от него. Поэтому был выбран второй вариант.
В качестве спутницы жизни для будущего светила исторической науки госпожа Аксакова отыскала одну из своих многочисленных подруг – Ларису Ивановну Лебедь, директора местного филиала крупной страховой фирмы, мать Аленкиной одноклассницы Юльки, той, что сама строила глазки учителю. Лариса Ивановна была женщина незамужняя, но весьма обеспеченная.
Не успела хозяйка помянуть свою подругу, как раздался звонок в дверь. Марине Кирилловне пришлось идти открывать самой. Прислуга ведь смотрела «Санта-Барбару». На крыльце и в самом деле стояла Лариска. Расфуфыренная, в норковой шубе до пят, но с непокрытой головой, дабы прическу не испортить.
«Часа три сидела в парикмахерской, дура, а изобразила на голове черт те что», – подумала Аксакова.
Но лицо Марины Кирилловны источало полный восторг и радость гостеприимства.
Помогая подруге разоблачиться, она все пыталась подобрать название для ее прически. На ум почему-то приходили больше названия кинофильмов, типа «Титаник» или «И корабль плывет». Но когда Марина Кирилловна увидела, что было на госпоже Лебедь под шубой, вся куафюрно-корабельная тематика была тут же ею забыта.
– Какой миленький костюмчик! – воскликнула хозяйка. – Тебе так идет красное! Где ты его купила?
Если бы Лариса Ивановна могла читать чужие мысли, то она бы в сей же миг схватила свой норковый балдахин и ноги бы ее не было больше в этом доме. А мысли эти были такие:
«Ну и корова! Тоже мне, сорокалетняя Кармен весом в семьдесят кило! Вырядилась в красное, как плащ тореадора. Такое даже Аленка не наденет, постесняется. Черная юбка едва прикрывает задницу. И обтягивает – мама родная! Пудра – толщиной с апельсиновую кожуру. А губы-то намалевала! Прямо алые маки Иссык-Куля. Поди, целый тюбик помады извела…»
– И где же наш объект? Плод моих желаний и вожделений? – едва переступив порог кухни, вопросила гостья.
– Сейчас придет. У него урок вот-вот закончится. Ты как раз вовремя.
– А как тебе мой прикид? Красное и черное. Твой Жюльен Сорель сможет это оценить?
– Умереть – не встать, госпожа де Реналь.
Аксакова, конечно же, могла назвать подругу и Матильдой де Ла Моль, но не съязвить по поводу ее возраста она не могла.
Странно, но Владимиру наряд неожиданной гостьи не показался вульгарным. Напротив, он отпустил ей комплимент именно по поводу удачного сочетания красного и черного тонов. От чего страховщица вся зарделась и стала одного цвета со своим блузоном. Марину Кирилловну это несколько смутило.
Потом было застолье по заранее отработанному женщинами сценарию. Выпили, закусили. Вторая бутылка вазисубани тоже была оприходована. Киреев был выпившим, но не пьяным. Он сам вызвался проводить Ларису Ивановну домой. Марина Кирилловна сильно, до крови, закусила губу, а потом долго стояла на крыльце особняка, провожая взглядом парочку, идущую в обнимку, и выкурила целых три сигареты.
* * *
Я лежал на кровати в своей светелке и смотрел в окно, в синеву наступающей ночи. Спать не хотелось. Все мои мысли были устремлены к Мари. Как все-таки здорово мы провели сегодня этих татар! Какая же она умница, эта милая маленькая француженка! Если так дело пойдет и дальше, то, глядишь, за месяц-другой, я с Божьей помощью обучу ее мало-мальски говорить по-нашему. Ведь научил же бедолагу Бопре когда-то. Пусть и не по учебникам, но для любовных забав его лексикона хватало.
Вдруг дверь скрипнула, отворилась, и в комнату вплыла, как привидение, фигура вся в белом. Вход в светелку лампадка освещала плохо, посему я мог только догадываться, кто это. Но по легкой поступи мог поручиться: это была женщина! «Мари?!» – екнуло мое сердце. Но не успел я насладиться даже мгновением сладостного предвкушения, как фигура приблизилась к свету, и я ахнул. То ли от разочарования, то ли от неожиданности. Это была не Мари. Это была Азиза.
– Вы разочарованы, мелкий лгунишка и притворщик, – громким шепотом произнесла женщина и, не дожидаясь моего приглашения, присела на край кровати.
Я инстинктивно отодвинулся, прижавшись вплотную к стенке.
– Не бойся. Я тебя не съем. Если бы хотела твоей погибели, еще днем сдала бы тебя с твоим французским. Компрэнэ муа, силь ву пле, мон шер? Да из тебя такой же учитель, как из меня воевода, мон ами.
Далее старшая жена моего пленителя говорила только по-французски. Причем ее речь лилась дивно и естественно, чище, чем у коренной француженки Мари.
Я уже говорил, что язык Парижа и Версаля знаю весьма скверно, но если мне объяснить одно и то же несколько раз, да еще и жестами для большей доходчивости, я могу понять, о чем речь.
Не буду вдаваться в подробности. Опустим описания Бахчисарайского дворца, где выросла моя сказительница, ее генеалогического древа (весьма древнего), ее нынешних родственных связей. Скажу проще, как дошло до меня. Азиза была дочерью крымского хана Гирея, не старшей, не младшей, а где-то посередине. Причем дочерью не от самой любимой жены. Однако воспитание она получила царское, или ханское, как вам больше нравится. Свободно болтает и пишет на всех известных мне европейских языках, кроме венгерского. Знает также арабский. Может по звездам определить, какой сегодня день в году, а по солниу – который час. В общем, барышня она была весьма образованная. Но случилось ей влюбиться в одного османского принца, тот тоже к ней симпатией проникся. Но на горе в этого же принца втюрилась еще одна ханская дочка, любимая. И хан, узнав про этот треугольник, любимую дочь сосватал в Стамбул, а ту, которая могла помешать этому счастливому браку, отправил в тьмутаракань – в далекий сибирский город Томск, замуж даже не за мусульманина, а за иноверца – сына здешнего воеводы.
Прошло время, старый воевода умер. И сын занял его место. Нельзя сказать, что Азиза полюбила своего суженого, но при отце он честь держал и не чудил. Она даже ему сына родила – Ивана. А как сам Василий взялся за воеводскую булаву, совсем ей житья не стало. Стал шляться по девкам, по замужним бабам, а потом объявил, что вообще гарем заводит. Прежний архиерей его за это даже проклял, грозился от церкви отлучить. Но за деньги дело замялось.
Так в их доме семь лет назад появилась Елена, купеческая дочь из Нарыма. Димка и Настя – ее дети. Потом откуда-то из‑за Байкала привез воевода Бортэ. Но она оказалась к деторождению непригодной и больше являлась для воеводы другом, нежели женой. А полгода назад из Тобольска еще и француженку приволок. Когда в доме появилась вторая жена, Азиза перестала спать с мужем. А ей, как оказалось, сейчас всего тридцать два года. Замуж же ее выдали в пятнадцать.
Еще во время своего рассказа Азиза распустила прежде стянутые шнурком длинные черные волосы и потихоньку стала пододвигаться ко мне. Наконец ее лицо оказалось совсем близко от меня. Поверьте, она тоже была прекрасна в этот миг! Белое лицо окаймлял плащ из густых черных волос, глаза горели призывным дьявольским огнем, ноздри античного носа раздувались, как у породистой лошади…
– А потом появился ты, – она перешла на русский и уже почти касалась моих губ. – Такой юный. Такой благородный. И такой беззащитный. Мальчик мой, мон анфан, я спасу тебя. Я сама научу эту глупую куклу вашей тарабарщине. А взамен потребую две вещи: спаси моего сына, если придут ваши, а еще люби меня…
Она впилась в мои губы. Но я нашел в себе силы и отринул ее:
– А как же воевода? Он же обещал меня оскопить, если я трону его жен.
Азиза нежно, совсем по-матерински, улыбнулась, а потом провела ладонью по моей щеке и сказала:
– Глупыш. Да Ваське, кроме француженки, на всех остальных жен плевать. И ты же не ходил на женскую половину, я сама к тебе пришла. А сколько во мне бабьей страсти накопилось за семь-то лет! Узнаешь – не поверишь… Ну, иди ко мне, мой трусишка, мой сладкий, беленький барчонок… Иди ко мне, мой миньон в ливрее!.. Ах, какая атласная кожа!.. Какая нежная безволосая грудь!..
* * *
– Ты не поверишь, Мариш. Сущий зверь. Если бы мне какая-нибудь баба сказала, что сорокалетний мужик способен на такое, ни за что бы не поверила. А какой он нежный, деликатный! Я перед тобой в неоплатном долгу… – Лариса Ивановна еще что-то лепетала в трубку про союз двух сердец, про гороскопную совместимость, а у Марины Кирилловны при каждом ее слове сжималось сердце и давило грудь.
– Хватит! – резко отрезала Аксакова. – При встрече расскажешь подробнее. Я очень рада за тебя и за Владимира, что вы нашли друг друга. А сейчас у меня много дел. Извини.
Она отключила трубку и швырнула ее в глубокое кресло. Потом наорала на Клаву, что та плохо вытирает пыль с мебели. В доме нечем дышать. Досталось и Аленке за то, что та бездельничает целыми днями, громко врубает дурацкую музыку и вообще ни о чем не думает. Наконец рассерженная женщина добралась до своего кабинета, рухнула на тахту и зарыдала в подушку, чтобы никто не слышал.
Раздалась телефонная трель. Аксакова не хотела брать трубку, думала, что опять звонит эта счастливая дура.
Но снизу послышался громкий голос служанки:
– Марина Кирилловна, ответьте, пожалуйста. Это ваш муж из Москвы.
Марина Кирилловна проглотила последний всхлип и ответила усталым голосом.
– Я в больнице, – сказал супруг. – Вчера вечером наш джип обстреляли на Рублевском шоссе. Охранник убит, водитель тяжело ранен.
– А ты?! – закричала Марина. – Андрей, что с тобой?
– Так, легкая царапина. Плечо задело слегка. Пуля прошла по касательной. Обещают завтра выписать, – успокоил, как мог, муж.
– Это все из‑за этого дурацкого месторождения! – завопила женщина. – Мне тоже звонил какой-то тип и угрожал. Давай откажемся от него. Продадим к чертовой матери. И забудем.
– Ну уж, дудки! Руки у них коротки, Маринка! Не на тех нарвались. Не волнуйся, я им хвосты-то подожму. Ты только себя и Аленку береги. Никто из вас чтобы на улицу без охраны ни шагу.
– А Алешка? Ты о его безопасности позаботился? – спросила жена.
– Будь спок, Мариненок. Мы прилетаем вместе послезавтра утром. Пасху отметим всей семьей. Готовьтесь, – ответил Андрей Александрович.
– У него же сессия на носу…
– Тут отдельная история. Дома расскажем. Пока. Целую.
К встрече Рождества в доме Асташевых готовились загодя. Бабка Пелагия голодала уже неделю. А в сочельник даже малым ребятам Митьке и Настьке ни от родной мамки, ни от теток не перепало и маковой росинки. Сорванцы поодиночке прокрадывались на кухню и норовили стащить со стола ароматный пирожок с мясом или расстегай с осетриной, но всякий раз получали по рукам и ретировались ни с чем.
Да что там детвора! У нас с Ванькой от ароматов, исходивших с кухни. Животы скручивало. Так жрать хотелось. Надо заметить, что за полтора месяца моего пребывания здесь я очень подружился с этим молодым человеком. И хотя по возрасту мы были ровесниками, но фактически он приходился мне пасынком. Моя связь с Азизой ни для кого из домашних не была тайной. Бабка Пелагия сперва дулась, но потом и она свыклась. Лена и Бортэ по-женски понимали старшую жену воеводы и, думаю, даже слегка ей завидовали. Иван тоже знал, что я был любовником его матери, но нисколечки не осуждал ни ее, ни меня.
– Это ваше дело. Сами разберетесь, – говорил он.
Но на посиделки на бревнах, где по вечерам собирались здешние парни и девчата, он меня с собой никогда не звал. Зато чтобы пошляться днем по городу просто так, для него не было лучше товарища, чем я.
Постижение Мари премудростей русско-татарского языка продвигалось весьма успешно. Она уже сносно лепетала по-нашему благодаря стараниям и учительскому таланту старшей жены. Азиза настояла, чтобы при занятиях, кроме репетитора, студентки, ее и старшего сына Ивана, никого более не было. Домочадцы поворчали-поворчали, но приняли сие как закон. Поэтому, пока Азиза занималась с француженкой, я обучал Ивана премудростям фехтования, коим благодаря урокам месье Бопре и господина Швабрина обладал для дворянина неплохо. Еще я много рассказывал юноше о нашем житье-бытье за Уралом. Как принято ухаживать за дамами на балах в дворянских собраниях. Что есть такой великий город – Санкт-Петербург, который вся просвещенная Европа называет Северной Пальмирой. Где сотни каналов, а дома каменные и многоэтажные. Где множество дворцов. В них живет сама государыня-императрица и ее приближенные. Мои рассказы Ивана впечатляли, и он частенько говаривал:
– Вот бы там побывать и посмотреть на все эти диковины.
А пока мой товарищ грозился завтра показать местные достопримечательности: как в Московской Татарии празднуют Рождество.
Востроглазая Настюха, уже битый час сидевшая подле оконца и разглядывающая небо, вдруг радостно залепетала:
– Ой, звездочка зажглась. Боженька родился.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?