Текст книги "Хозяин урмана (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/hozyain-urmana-sbornik-128421.jpg)
Автор книги: Дмитрий Федотов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Дмитрий Федотов
Хозяин урмана (сборник)
© Федотов Д. С., 2015
© ООО «Издательство «Вече», 2015
Огненный глаз Тенгри
«…Правительствующий Сенат приказали: по силе состоявшегося Ее Императорского Величества указу, быть посему изыскателями ученым мужьям профессору Герарду Фридриху Миллеру и профессору Ивану Георгу Гмелину, иже с ними помощниками студентам Степану Крашенинникову, Петру Горланову и Семену Торопчину, а також рисовальщику Генриху Люсениусу и иным полезным людям, коими укрепить отряд сей надобно. Определить отряду сему довольствие провиантом, одежей да обувью, прочую же амуницию в должном количестве предоставить согласно реестру Академии наук для описания природы земли Сибирской, також народов и племен тамошних, кои интересны бысть обрядами да промыслами своими…»
Из Указа Императрицы и Самодержицы Российской19 августа 1733 года
Пролог
Западная Сибирь, сентябрь 1734 года
В год Огненного Тигра лето пришло необычайно жаркое и засушливое. Томан-елга[1]1
Томан-елга – Туманная река, древнее название реки Томь (тюрк.).
[Закрыть] впервые за много лет обмелела настолько, что даже косули могли переходить ее вброд. Горные ручьи, что берут начало со снежников Алатау[2]2
Алатау – буквально: пестрые, разноцветные горы (тюрк.).
[Закрыть] и питают реку и ее притоки, совсем иссякли, и мелкая живность в тайге невольно потянулась со склонов в долины и распадки в надежде найти новые места водопоя. Но тайга – не джунгли. Здесь никогда не слыхали о «водяном перемирии». И для хищников – истинных хозяев чащобы – настало время кровавого пира.
Люди тоже не остались в стороне. Охотники днями пропадали в тайге, валились от усталости, но каждый раз приносили богатую добычу. И все радовались: теперь запасов хватит до конца долгой зимы.
Но вот великая сушь пришла в тайгу. Немногие болота пересохли, превратились в гукающие под ногами тугие бубны. Стали еще более коварными – один неверный шаг, и можно провалиться в пещеру без дна с трухлявыми травяными стенками. Из такой уже не выбраться ни человеку, ни даже самому адыгу[3]3
Адыг – медведь (шор.).
[Закрыть] – хозяину тайги.
А вместе с засухой в тайгу пришел огонь. Этого чудовища боялись и люди, и звери. Он пожирал все, оставляя после себя пепел и смерть.
Напрасно старый колдун Арбанчак день и ночь жег болотную траву и перо глухаря – уговаривал айнов[4]4
Айны – злые духи, управляющие Срединным миром (тюрк.).
[Закрыть] не убивать тайгу и назначить ясак.
Все тщетно. Видимо, снова придется сниматься шорцам и телеутам с обжитых мест и уходить к верховьям Томан-елги, а то и дальше.
Надеялись еще, что осенние дожди остановят пожары, напоят живой влагой болота и ручьи…
Куртегеш еще с вечера засел в удобной развилке огромного столетнего ильма, склонившегося над большой излучиной лесного ручья. Если набраться терпения, здесь можно подстрелить оленя или молодого кабана. На худой конец – зазевавшегося козана[5]5
Козан – заяц (шор.).
[Закрыть]. Не всё зверье откочевало на север, кое-что осталось, и у водопоя еще можно было надеяться на удачу.
Куртегеш вздохнул и сжал в кулаке саклагыч[6]6
Саклагыч – оберег в виде фигурки зверя или птицы, обычно являлся тотемом рода, духом-хранителем (тюрк.).
[Закрыть] в виде головы волка, вырезанный из кедра – священного дерева его рода.
Тайга продолжала гореть. Хотя уже не так сильно, как летом. Но вот пришла осень, а дождей так и не было. Правда, Белый кам[7]7
Кам – шаман, хранитель рода или целого племени (тюрк.).
[Закрыть] Салагай говорил, что знает, как остановить огонь. Еще дед его, Кучуяк, тоже Белый кам, однажды спас людей рода Кедра от буйства айнов, обратившись к самому Тенгри – верховному владыке Верхнего Мира. А в ясак отдал ему свою младшую дочь Куйукчи. Тогда Тенгри усмирил разбушевавшихся айнов – наслал на тайгу проливные дожди, враз погасившие кровожадное пламя. И вот Кучуяк, умирая, якобы передал своему сыну священную бересту, где записано, как говорить с Тенгри, чтобы тот услышал…
Куртегеш принюхался. Ветер с рассветом переменился и теперь дул с полудня, отчего долину ручья постепенно затягивала гарь недалекого пожара. Куртегеш снова сжал саклагыч: если ветер останется, к ночи огонь может добраться и сюда. Тогда придется уходить ни с чем.
Эх, хоть бы у Салагая все получилось! Завтра ночь черной луны – Кара-кай – самое удобное время для камлания. Салагай ушел к урочищу Козыр-агаш еще затемно. С ним его сын Ашпа – лучший в роду следопыт. И ясак приготовлен настоящий – Тенгри понравится.
Выше по тропе послышался треск сучьев и шаги. Куртегеш затаился, медленно потянул из колчана длинную охотничью стрелу – не иначе молодой секач объявился. Но уже мгновение спустя охотник понял, что это не зверь: слишком шумно и беспечно двигался неизвестный сквозь лес. Похоже, и тропы-то не видел – пер наугад, надеясь выбраться из чащобы на более открытое место.
Так мог ходить только человек. И не шорец или телеут, даже не хакас, привыкший к степному раздолью. Так ходили по тайге только пришельцы с закатной стороны – ак-кулы – белорукие. Но что им здесь понадобилось? Отсюда очень далеко до их становища, что появилось на крутом берегу Томан-елги на месте старого торжища, еще когда отец Куртегеша был маленьким.
Шаги приближались. Стало ясно, что людей – трое. Причем один не белорукий! Куртегеш буквально слился со стволом ильма. И вот появился первый.
Да, это был телеут, не знакомый Куртегешу, но, несомненно, хорошо знающий эти места. Он ступал уверенно, и от негото как раз шума не было. Кряхтели, сопели и ломали ветки двое белоруких. Оба молодые, не старше Куртегеша, одетые, конечно, не для похода по тайге, но явно для дальней дороги. Куртегеш уже видел такую одежду, когда приходил на торжище у Томан-елге прошлым летом. Никакого оружия у пришельцев Куртегеш не заметил и, значит, белорукие явились сюда не охотиться. Телеут куда-то вел их.
Куртегеш, подчиняясь скорее инстинкту, нежели голосу разума, тенью соскользнул с дерева и устремился за незваными гостями. А когда солнце коснулось далеких вершин Салтышыка, охотнику окончательно стало ясно, что белорукие идут прямиком к урочищу Козыр-агаш.
Но зачем? Ни пришельцы, ни телеут не могли знать о священном месте людей из рода Кедра. «Конечно, – успокаивал себя Куртегеш, – они просто идут в том направлении по каким-то своим делам. Может быть, ищут новое место для становища. А может быть, заблудились и теперь пытаются выйти на берег Томан-елги, по которой часто плавают белорукие на своих странных плоских лодках».
Но даже если это так, они все равно могут выйти к священному кедру и невольно помешать камланию Салагая. Куртегеш решил остановить белоруких, но вовремя вспомнил, что почти не знает их языка. Да и как поведут себя пришельцы, если на них из чащи выскочит вооруженный человек? Наверное, испугаются. Они и так боятся. Куртегеш буквально чуял их страх. Точнее, одного из белоруких – низенького и толстого. Куртегеш назвал его про себя Майнакчи – жирненький. Второй же, высокий и поджарый, сильно походил на самого Куртегеша, и охотник дал ему прозвище Тенеш – ровесник.
Так, мучаясь сомнениями, Куртегеш продолжал неслышно следовать за пришельцами. «В конце концов, – решил охотник, – он просто будет следовать за ними и вмешается, только если его помощь действительно понадобится».
К середине дня белорукие, ведомые телеутом, добрались-таки до перевала. Они долго отдыхали в тени большого ильма, телеут куда-то уходил, потом вернулся и, улыбаясь, стал что-то оживленно рассказывать белоруким. Затем они двинулись дальше, но не с перевала, а в сторону, по узкому, постепенно расширяющемуся распадку.
И тут Куртегеш окончательно убедился, что проводник ведет белоруких в Козыр-агаш.
К вечеру пришельцы дошли до капища, но осмотрели его издалека, не приближаясь к Тенгри. Видимо, телеут предупредил белоруких, что бог не терпит иноземцев и лучше его не беспокоить. Все трое ушли на дальний край поляны и заняли старый одаг[8]8
Одаг – временное жилище у шорцев в виде усеченной пирамиды, изготовлялось обычно из ветвей и коры.
[Закрыть], явно решив заночевать.
Куртегеш снова забеспокоился: наверняка белорукие захотят посмотреть на камлание Салагая, и тогда всякое может случиться. Но ведь и ему, простому охотнику, тоже нельзя присутствовать при разговоре кама с богом!
Дав себе слово быть начеку, Куртегеш удалился на противоположную от стоянки пришельцев сторону поляны и устроил ложе из веток под огромной старой березой. Долгий переход и волнение сделали свое дело, и охотник незаметно для себя уснул.
Он увидел Тенгри, шагающего через горы. Грозный бог Верхнего Мира вошел в долину Козыр-агаш и остановился возле священного кедра. Вдруг в кедр ударила молния, и дерево загорелось сразу от комля до верхушки. В ярком свете пламени Тенгри увидел замершего посреди капища охотника и громовым голосом крикнул: «Вот мой ясак! Отнесите его в мои чертоги!..» Верные слуги Тенгри – Небесный Пес и Огненный Коршун – сорвались с его плеч и ринулись к Куртегешу, скаля зубы и обнажая когти, и… охотник в ужасе проснулся.
Капище было освещено светом факелов и вспышками молний, раскаты грома живо напомнили Куртегешу голос Тенгри из сна. А у статуи бога явно что-то происходило. Предчувствуя недоброе, охотник бросился туда, позабыв о запретах, но сделать ничего не успел.
Он увидел Салагая и его сына, возившихся со связанным человеком в одежде степняка, и понял, что Белый кам действительно решился провести древний обряд умиротворения бога, что молитва пробуждения уже прочитана и теперь настало время принести жертву, а лучший ясак[9]9
Ясак – дань, обязательный налог. Здесь: дар, умиротворяющий духов (тюрк.).
[Закрыть] для умиротворения – сердце врага!
Отвлекшись никогда не виданным зрелищем, Куртегеш пропустил появление в круге капища белорукого. Трусливый Майнакчи шел, не таясь, прямо к жертвенному камню, и все дальнейшее произошло очень быстро.
Майнакчи громко закричал и вскинул вверх зажатую в руках короткую железную палку с приделанным к ней куском дерева. Из палки вырвалось вдруг желтое пламя, и раздался короткий резкий гром. Ашпа, опомнившись, выхватил нож и закрыл собой отца. Но тут в круг ворвался второй белорукий с такой же грохочущей палкой, пленник сбил Салагая с ног, Ашпа тоже упал, и они оба, явно сильно напуганные, бросились бежать. А белорукие, подобрав степняка, поспешили в другую сторону.
Куртегеш так и не смог двинуться с места, пораженный случившимся. Он понял только одно: разбуженный Тенгри не получил ясак и, конечно, теперь разгневается. Обряд обязательно должен быть закончен, иначе всех причастных к нему ждет страшное возмездие. Белорукие, понятно, об этом не знают, но это их не спасет.
«Надо быстрее найти Салагая и Ашпу, – решил наконец Куртегеш. – Пусть Белый кам выскажет свою волю, и я выполню ее!..»
Глава 1
Западная Сибирь. Томск
20 июня 20… года
Говорят, что раз в пять лет надо что-либо менять в жизни – или работу, или дом, или жену.
После развода минуло аккурат пять лет. А нынче в моей успешной медицинской карьере все пошло наперекосяк. Я всерьез увлекся пару лет назад так называемой альтернативной медициной и начал потихоньку использовать ее в своей врачебной практике. Но поскольку работал я в официальном лечебном учреждении, прочно стоявшем на постулатах традиционной, то есть аллопатической, медицины, про мои «сомнительные» методы вскоре было доложено начальству. И хотя пользовался я разрешенными «нетрадиционными» методами, вердикт о моей нелояльности был вынесен.
А чуть позже началось медленное выдавливание доктора Котова из коллектива больницы – типичный прессинг, характерный для всякого профессионального сообщества, когда неугодного или просто неудобного сотрудника начинают оттирать, задвигать, лишать возможностей, вынуждая в конце концов подать заявление «по собственному желанию».
Ну, я и подал. Заявление тут же подписали, и доктора Котова не стало.
Зато буквально через месяц в еженедельнике «Городской вестник» появился новый сотрудник отдела новостей – корреспондент Дмитрий Алексеевич Котов, ваш покорный слуга.
Свой первый рабочий день на новом месте я решил начать образцово, поэтому явился в редакцию ровно без пяти минут девять.
Надо сказать, что в «Вестнике» я бывал неоднократно еще в качестве «доктора», «волшебника из больницы», «народного целителя» и прочая. В ту пору обо мне частенько писали и, как сказал наш известный сатирик, популярность моя росла, а успех падал. В конечном счете, именно эти интервью и репортажи сыграли не последнюю роль в крахе моей медицинской карьеры. Но не в моем характере было сожалеть о случившемся. Все, что ни делается – к лучшему. Эту мысль я давно сделал своим жизненным кредо.
Войдя в прохладный холл здания, где на втором этаже угнездилась бравая команда самой популярной газеты в области, я приветливо поздоровался со знакомым вахтером Флегмонычем и предъявил новенький пропуск.
– А ты к кому это в такую рань, Лексеич? – нахмурился тот.
Флегмонычем его прозвали сами же языкастые журналисты, после того как всплыла история его чудесного исцеления от тяжелейшего флегмонозного аппендицита. Вообще-то, вахтера звали Иван Флегонтович Коротких. Наполовину хант, на другую половину то ли русский, то ли поляк, он имел в результате типичную сибирскую внешность – круглое лицо, широкие скулы, слегка раскосые зеленоватые глаза, кряжистая фигура. Бывший лесной пожарник, три года назад он был уволен со службы по ранению – рухнувшее подгорелое дерево сломало ему ногу. А в прошлом году Иван Флегонтович едва не помер от острого аппендицита. Но вылечили его отнюдь не хирурги, а доктор Котов. Причем безо всякого ножа, одними лишь народными средствами. Впрочем, сей факт так и не был признан медицинскими чиновниками, а исцеление объяснили ошибкой в диагнозе, мол, то был не аппендицит, а всего лишь острый энтероколит.
Но бывший пожарник с тех пор проникся к доктору Котову глубочайшим уважением и пропускал во вверенное ему здание без дурацких формальностей. Тем более мне был непонятен теперь его вопрос.
– Ты что, Иван Флегонтыч, али не признал?
– Так ведь никого же нету в редакции, – все еще хмурясь, сообщил вахтер.
– Работаю я здесь теперь! – бодро заявил я.
Но Флегмоныч явно не разделял моего оптимизма.
– Нормальные люди так рано на работу не ходят.
Пришлось предъявить кроме пропуска еще и журналистское удостоверение.
– Излишняя бдительность иногда вредит здоровью, – произнес я загадочно и потопал на второй этаж.
Мои новые коллеги и старые знакомые в одном лице действительно заявились примерно через час. К их появлению я успел вскипятить чайник и наделать горку бутербродов из принесенных с собой сыра и ветчины, – «проставился», так сказать.
Первым в комнату ввалился вечно встрепанный и нескладный Женя Перестукин. Поздоровавшись, он несколько секунд изучал мое кулинарное творение на чайном столике, потом изрек:
– Пища уготована для тела, амброзия же укрепляет дух! Но ее-то я как раз не вижу…
– И не стыдно вам, сэр, смущать разум этого юноши? – раздался от двери исполненный сарказма голос.
Я оглянулся и сказал:
– Приветствую вас, благородный дон, в стенах сего мирского заведенья!
Федя Маслов, виртуоз диафрагмы и мастер видоискателя, а попросту – ведущий оператор и фотограф редакции, аккуратно повесил на плечики свой стильный кожаный пиджак и спрятал его в шкаф. Впрочем, все звали Маслова не иначе как Дон Теодор, за болезненное пристрастие к изысканности и утонченности буквально во всем – и в быту, и в работе. Мне же Федор напоминал знаменитого Кристобаля Хунту из романа Стругацких – такой же лощеный, подтянутый и чуть надменный в обращении, будь то ответственный за выпуск или сам главный редактор.
– А вас, Дмитрий, кажется, можно поздравить?
– С чем же?
– Вы с сегодняшнего дня причастны к великой тайне!
– Неужели?!
– Именно! Вы из большинства, что следует истории, превратились в одного из вершителей ее.
Дон Теодор принял позу римского сенатора и с пафосом продолжал:
– Я не оговорился. Именно мы, газетчики, делаем историю! Не зря нас называют четвертой властью. Это мы повергаем кумиров и возводим на пьедестал! Это мы вершим революции и предвидим будущее! Это мы…
– …трепачи и пустомели, которых давно надо выгнать на поля – пахать и сеять! – звонко и весело раздалось в комнате.
Мы втроем дружно повернулись на голос, заранее улыбаясь, потому что к нам пришло «солнышко». Светлана Геннадьевна Полонская, редактор отдела, была обаятельнейшей женщиной. О ее возрасте в редакции ходили легенды, но никто точно не знал в действительности, сколько ей лет. Мне лично было все равно, потому что я всегда твердо придерживался мнения: женщине столько лет, насколько она выглядит. Светлана же выглядела изумительно: невысокая, с фигуркой гимнастки и при этом с полноразмерным набором женских прелестей. Короткая стрижка и ясный взгляд фисташковых глаз из-под огненно-рыжей челки довершали образ веселого и доброго Солнышка. И самое главное, Светлана такой и была!
Федор, как всегда, смешался при ее появлении и принялся с озабоченным видом копаться в своем столе. А Женя, тоже как всегда, замер с полуоткрытым ртом, забыв, что хотел сказать.
– Здравствуй, Светик, – улыбнулся я и придвинул ей стул. – Присаживайся, отметим мое вступление в ряды тайных агентов четвертой власти.
– О! Да тут целый день пировать можно, – оценила Светлана мою сервировку. – И когда же ты успел?
– Просто я пришел… пораньше.
– Ага, – она лукаво стрельнула теплым взглядом, – выполняем трудовое законодательство?
– Я подозревал, что он скрытый штрейкбрехер, – проворчал из своего угла Дон Теодор. – И я оказался прав!
– А вот и нет! Димочка пожертвовал личным временем, чтобы угостить нас замечательным завтраком, – тоном мудрой воспитательницы осадила его Светлана и взяла самый толстый бутерброд. – А тебе, Феденька, следовало бы брать с Димочки пример.
Дон Теодор густо покраснел – то ли от смущения, то ли от обиды – и извлек из своей тумбочки банку клубничного джема. Молча подошел к столику и водрузил банку в самый центр, предварительно сняв крышку. Так же молча он вернулся на место и продолжил копаться в столе.
– Клубничный джем – моя слабость, – заявил вдруг вышедший из ступора Перестукин и присоединился к нам со своей чашкой.
Но попировать всласть мы не успели. У Светланы на столе запиликал телефон, и она вынуждена была прервать трапезу.
– Это тебя, – выслушав, она протянула мне трубку. – Шеф.
Я поспешно вскочил. Шеф, то есть мой непосредственный начальник, заведующий отделом новостей Григорий Ефимович Разумовский, он же Колобок, был человеком быстрым и скорым на выводы. Людей Григорий Ефимович оценивал исключительно по их способности реагировать на «внешние раздражители», как он выражался. У него самого эта скорость была близка к световой. Что совсем не вязалось с его комплекцией, за которую он и получил свое забавное прозвище. Шеф действительно не ходил и не бегал, он катался. Точнее, перемещался на своих коротких ножках настолько стремительно, что частенько не вписывался в крутые повороты редакционных помещений, заставленных столами и шкафами, и порой бывал причиной местных катаклизмов, обрушивая полки с разложенными бумагами и сметая со столов рукописи и корректуры.
– Слушаю, Григорий Ефимович, – схватил я трубку.
– Где вас носит, Котов? – сварливо осведомился Колобок. – Вам что, особое приглашение нужно? Я же сказал вам в пятницу: чтобы с утра были у меня в кабинете!
– Елы-палы! – только и смог сказать я и выскочил из комнаты.
Разумовский действительно в пятницу, подписывая мое заявление, буркнул что-то типа «жду вас в понедельник», но я счел фразу чисто фигуральной.
– Вот что, Дмитрий Алексеевич, – сказал он, изучая мою смущенную физиономию, – я понимаю, что в медицине крайне важно все тщательно обдумывать и взвешивать, и торопливость зачастую может выйти боком не только пациенту, но у нас здесь – отдел новостей. А новость, она только тогда новость, когда свежая, с пылу с жару, прямиком с места своего рождения. И в этом случае скорость реакции на нее репортера имеет огромное значение!
– Совершенно с вами согласен, – поддакнул я, чтобы не выглядеть уж полным идиотом.
– Очень хорошо. Но с другой стороны, случаются события, требующие тщательной проверки, перепроверки, наконец более детального изучения, прежде чем о них следует сообщать читателю. Но и здесь мы не должны пускать на самотек! Поэтому от расторопности и скорости мышления изучающего материал журналиста зависит, насколько быстро и во всей полноте событие будет донесено до потребителя.
– Весьма тонкое наблюдение, – ляпнул я и тут же прикусил язык.
Колобок несколько секунд пристально вглядывался мне в глаза, затем, видимо, решив, что я сказал от чистого сердца, неожиданно продолжил:
– Поручаю вам первое задание. Надеюсь, вы уже слышали об ограблении в краеведческом музее?
– Да, – соврал я не моргнув глазом.
– Очень хорошо. Так вот, это как раз тот самый случай, когда одного факта мало. «Ну, ограбление, ну, музея – и что?» – скажет наш придирчивый читатель. И будет прав! Ограбление – это не новость, это не пища для ума. Интерес представляют обстоятельства дела, участники события, мнения разных сторон.
Колобок сделал многозначительную паузу.
– Да-да, конечно, – поспешно отреагировал я, надеясь, что правильно.
– Вот вы и займитесь этим, – заключил шеф.
– То есть как?
– Буквально. Разберитесь: кто, каким образом, с какой целью… Не мне же вас учить!
Разумовский снова пристально уставился на меня, словно взвешивая мои кондиции, и я, сделав решительное лицо, поспешил ретироваться из начальственного кабинета.
Вернувшись в редакцию, я налил себе полную чашку уже остывшего чая и залпом выпил. Потом в три приема сжевал бутерброд и снова наполнил чашку. В комнате присутствовал лишь Дон Теодор и наблюдал за моими действиями с видимым интересом. Когда я принялся за второй бутерброд, Федя глубокомысленно изрек:
– Заедание стрессов калорийной пищей ведет к ожирению.
– Наедаюсь впрок, – пояснил я. – Как верблюд.
– Вообще-то, они пьют впрок, а не едят. Наедаются хищники. Потому что не знают, когда им в следующий раз улыбнется удача на охоте.
– Грамотный да?
– Образованный. Я так понимаю, тебе дали задание. И не из легких.
– Кошмар!
– А поконкретнее?
– Ограбили краеведческий музей. И мне надо разобраться что да как.
– Ага. Независимое журналистское расследование.
– Тьфу на тебя!
– Как минимум, колонка в «уголовке». А это – тысячи три знаков. Не хило! – заключил Дон Теодор. – Если понадобится моя помощь, звони, – он перебросил мне свою визитку.
– Я даже не знаю, с чего начать! – возопил я в отчаянии.
– Спокойно, сэр, эмоции вредны. Особенно в таком деле, как независимое расследование.
– Да я ж не смогу…
– Сможешь. Начни… как это у вас, медиков?.. собирать анамнез. То есть пойди в музей и покрутись там, расспроси людей, поговори со следователем.
– Спасибо, Федор. – Я искренне пожал ему руку. – Ты вселил в меня надежду – аналогия удачная.
Рассовав по карманам казенный диктофон, блокнот, визитки и пару бутербродов, я покинул редакцию.
Летний день уже разгулялся вовсю, но жары не обещал. Солнце лишь выглядывало в просветы кучерявых облаков, разливая по улицам приятное тепло. До музея я решил добираться пешком, чтобы собраться с мыслями и настроиться на нужный лад. Полчаса по освеженным ночным дождем улицам, под сенью тополей и кленов – это куда приятнее, чем тряска в переполненной «маршрутке» или медленная езда в сонном, как улитка, троллейбусе.
Богатое воображение рисовало мне картины одну заманчивей другой. Мне виделось, как я крадусь под покровом ночи к тайному убежищу грабителей, бесшумно снимаю стоящего «на стреме» громилу и, завладев его огромным пистолетом, беру в плен остальную банду, ошеломленную моим внезапным появлением. Или наоборот, я путем хитрых вопросов заставляю проговориться главного подозреваемого – директора музея, а он, поняв, что попался, пытается от меня откупиться и выкладывает целый кейс «евриков», но я неподкупен, гордо отвергаю гнусное предложение и сдаю мерзавца и его подельников в руки подоспевшей опергруппы. Блицы, крики «ура!», занавес.
Я очнулся перед самым входом в музей. Когда живешь всю жизнь в относительно небольшом городе, ходить по нему можно даже с закрытыми глазами, а уж на «автопилоте», думая о чем-нибудь приятном и отвлеченном, – запросто. А город наш, хоть и достаточно древний – четыреста лет, не кот чихнул! – топографически вовсе не представляет собой чего-то сложного. Говорят, любой, самый захудалый городишко где-нибудь в Средней Азии или у арабов невозможно пройти без проводника – настолько запутаны там улочки и переулки. А в наших городах, особенно в сибирских, где пространства хоть отбавляй, ни к чему сложности и путаница. Один раз прошел и запомнил без труда.
Театр, как известно, начинается с вешалки. Музеи в этом смысле неоригинальны, но наш краеведческий все же начался с бдительного дежурного смотрителя.
– Музей закрыт!
Сухонький суровый старичок в вылинявшем кителе советского образца храбро загородил мне дорогу. Седые кустистые брови для пущей важности съехались к вздернутому носу-пуговке, а такие же белые усы, слегка потравленные по концам никотином, встопорщились не хуже тигриных.
– Так это же хорошо, отец! – жизнерадостно воскликнул я, протягивая руку. – Дмитрий Котов, журналист из «Вестника».
– Журналист? – прищурился дед, однако руку подал. Пожатие оказалось на удивление крепким. – А ну, покажь удостоверение!
Я не без гордости продемонстрировал новенькие хрустящие «корочки» с золотым тиснением «Еженедельная газета “Городской вестник”». Дедок внимательно изучил мое фото, сличил с оригиналом, пожевал губами и заключил:
– Новенький.
– Ага, первое задание, – решил я не скрывать своей неопытности.
– И что же это за задание?
– Так ограбили же музей! Вот я и пришел разузнать что да как?
– А уже были вчерась тут двое, из «Ведомостей», – развел руками дед. – Все записали…
– Все, да не все, – не сдавался я. – И потом, с кем они говорили?
– С начальством, конечно.
– Вот! А я, наоборот, с вами хочу поговорить. Вы-то наверняка много чего знаете, что и начальству неведомо?
– Вестимо! – улыбнулся наконец дедок. – Нам, смотрителям, намного виднее, что где делается, да кто куда ходит, на что смотрит… На то мы и смотрители!
– Вот и хорошо! – искренне обрадовался я. – Давайте где-нибудь присядем и поговорим. Как вас по имени-отчеству?
– Петр Силантьевич…
– Замечательно. Ну а меня все-таки Дмитрием называйте – не люблю я по отчеству.
– А зря! – дед посмотрел на меня укоризненно. – Отчество – это же память отцовская. Кто тебя породил, уму-разуму учил, в люди выводил?.. раньше-то и фамилия была по отцову имени: Иван Михайлов сын – Иван Михайлов! Так правильно. А нынче напридумывали себе – Милорадов, Благолепный, Алмазов, Воплощанский… Тьфу! Ровно цирк какой или семинария.
– А ваша фамилия как?
– Шишкин я…
– Ну, вот видите…
– Так я же и говорю, чего попало навыдумывали!
– Ладно, Петр Силантьевич, – примирительно сказал я, стараясь вернуть разговор в нужное русло, – фамилию, как и родителей, не выбирают. Вы лучше расскажите мне, что тут за ограбление случилось?
– А! Аккурат вчерась и произошло. – Дед поманил меня за собой и шустро заковылял вверх по широкой каменной лестнице, истертой поколениями посетителей еще в ту пору, когда в здании размещались музыкальная и художественная школы, плюс концертный зал.
Мы вошли в распахнутые высоченные двери с лепниной и позолотой и сразу наткнулись на большой яркий стенд с надписью кириллической вязью «Региональная выставка “История Сибирского края до эпохи присоединения, X–XVI вв.”».
– Надо же, – не удержался я, – никогда не думал, что кто-то всерьез интересуется такой древностью.
– А это ты с нашими учеными обсуди. Они тебе все в подробностях обскажут, – пояснил дед. – Я же могу место показать да кое-что для пользы дела отметить, чего милиция не обратила.
– Тут и милиция побывала?
– А то! Небось экспонаты есть очень даже ценные.
– А тот, что украли?
– Не «тот», а «те». Три вещи сразу пропали. Вот, смотри сюда! – Дед ткнул корявым пальцем в витрину, огороженную желтой лентой на стойках и с надписью «Управление криминальной милиции». Витрина оказалась пустой. А на табличке над ней значилось: «Комплект культовых предметов. Кузнецкий Алатау. Приблизительно конец XII – начало XIV века».
– И что же здесь было? – обескураженно поинтересовался я.
– Какой-то свиток и две фигурки этих… идолов языкастых.
– Языческих… А что, витрина не под сигнализацией?
– Под ней. – Дед вздохнул. – А что толку?
– Отключили? – догадался я.
– Как пить дать! А все этот, чернявый!..
– Какой еще чернявый?
– Да, крутился намедни один – вылитый остяк[10]10
Остяками в Сибири называют коренных жителей в пойме реки Оби и ее притоков.
[Закрыть]! – Дед даже кулаки сжал в негодовании. – Выучили на свою голову, – невпопад брякнул он.
– Кого выучили? – я был совсем сбит с толку. – Что за остяк?
– Пошли, – решительно потянул меня дед за рукав, – все равно без рюмки чаю не разберешься.
– Нет, Петр Силантьевич, не могу, – уперся я. – Мне же еще к вашему директору идти.
– К нему и под мухой можно, – хихикнул вдруг дед. – Ладно, слушай. Выставку эту открыли в прошлую среду. А на следующий же день появился этот… остяк. Я-то на него сперва не подумал: ну, ходит себе человек, интересуется, изучает. Так он и в пятницу приперся. И все в энтом вот зале крутился, возле витрины. Встанет перед ней, глаза закроет, руки вот этак сложит и шепчет чего-то. Будто молится. А на что там молиться?
– На идолов, например, – кивнул я.
Шишкин как-то дико посмотрел на меня, шмыгнул носом и продолжил:
– В общем, его толкнет кто-нибудь, он отойдет. Потом опять – шасть к витрине и снова шепчет. Ну, я наконец не выдержал и строго так ему сказал, мол, нечего тут посетителей смущать. Он и ушел.
– А почему вы решили, что украл именно этот… остяк?
– Так ведь больше некому! – Дед хитро оглянулся по сторонам. – А сыскарям я про него ничего не сказал.
– Почему?
– Пущай побегают, – он мстительно усмехнулся.
Я только крякнул на этот пассаж. Похоже, у Петра Силантьевича с милицией свои счеты, и давние. Я попросил смотрителя показать мне кабинет директора и направился к нему по коридору, когда неожиданно из боковой двери прямо на меня выскочил высокий парень в синем рабочем халате. Едва увернувшись от столкновения, я поймал парня за рукав:
– Смотреть надо, куда летишь!
– Извините! – Молодой человек зарделся, как девица, и сложил руки перед собой в традиционном мусульманском приветствии. – Сарыгин Ильдар Файзуллович, научный сотрудник музея.
– Котов Дмитрий Алексеевич, журналист из «Вестника».
– Еще раз прошу прощения. Чем могу быть полезен?
– Я собираю материал по вчерашнему ограблению…
– А-а, вряд ли я обладаю ценными сведениями, – Сарыгин замялся, и я понял, что он врет. – К тому же я все еще вчера рассказал господам из криминальной милиции.
– Я не из криминальной милиции, поэтому не слышал вашего рассказа. Вы можете мне его повторить?
– Боюсь, что не располагаю для этого достаточным временем…
Я пристально посмотрел в его черные глаза и вдруг понял, что парень просто напуган. Страх буквально плескался в его расширенных зрачках. «Вот так-так! – подумал я, слегка растерявшись. – Кто же это тебя? Неужели таинственный остяк?»
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?