Читать книгу "Курсант Империи – 12"

– Ладно, – сказала Асклепия, отступая. – Ладно, я вас потом спрошу, что это было.

Толик нашёлся у входа в подсобку. Жгутиков лежал на полу, лицом кверху, одна нога подвёрнута, вторая вытянута поперёк прохода – как шлагбаум. Лицо разбито: нос распух, на лбу корка запёкшейся крови, губа рассечена. Кто-то его отделал – или он сам налетел на что-то твёрдое, что в компании штрафников случалось с одинаковой регулярностью.

Присев рядом, Асклепия оторвала край салфетки от ближайшего стола, смочила в стакане воды и аккуратно стёрла кровь. Промокнула рассечение, убрала засохшую полоску с виска. Пальцы двигались сами – заученно, привычно, так, как двигаются руки врача, который ухаживает за пациентом, даже когда мир вокруг рушится. Толик лежал смирно. Лицо расслабленное, почти умиротворённое – если не считать разбитых деталей.

– Анатолий, – она осторожно тронула его за плечо, – просыпайся. Ну, пожалуйста.

Толик ответил ей ударом кулака в лицо...

Глава 3

Удар вылетел снизу, из-под рёбер, и просвистел в сантиметре от её челюсти. Асклепия отдёрнулась – второй кулак прочертил дугу у неё перед носом. Толик не проснулся, но дрался во сне с такой убеждённостью, словно видел перед собой конкретного противника и имел к нему конкретные претензии. Глаза закрыты, зубы оскалены, кулаки молотят воздух – резко, зло, со знанием дела.

Асклепия взвизгнула и отпрыгнула к стене. Толик засадил ещё раз – в пустоту, – потом вдруг обмяк. Подтянул колени к груди, свернулся калачиком, и на разбитом лице проступила улыбка – мягкая, почти детская. Как у человека, который наконец-то выиграл бой и теперь может отдохнуть. Засопел.

– Ну и ладно, – тихо сказала Асклепия, потирая запястье, которое едва не попало под удар. – Спи, боец с тенью.

Она стояла посреди зала, одна среди десятков бесчувственных тел, и слушала их общий, многоголосый храп.

Это точно не алкоголь. Асклепия была в этом почти уверена – слишком глубоко они провалились, слишком одинаково отключились. Обычное опьянение не даёт такой тотальной, непробиваемой коллективной отключки. Тут было что-то ещё.

Сканер активировался, и она навела его на ближайшую бутылку. Тёмное стекло, без этикетки. Спектральный анализ развернулся перед внутренним взором: этиловый спирт, вода, ароматизатор, краситель – и внизу списка, подчёркнутое красной меткой, – тиопентал натрия. Мощное снотворное. Концентрация такая, что здоровый мужик отключится после второй порции, а после третьей – хоть из пушки стреляй.

Вторая бутылка. Стопки на соседнем столе. Недопитый бокал в чьей-то ладони. Везде – одно и то же. Снотворным было напичкано всё: каждая ёмкость, каждый стакан. Системно, заранее, с расчётом на толпу. Кто-то подготовился задолго до того, как штрафники переступили порог. Ну, понятно кто – поляки!

Рука по привычке дёрнулась к поясу – туда, где обычно у неё висела аптечка. Пальцы сомкнулись на пустом месте. Аптечка осталась в салоне «Фемиды», рядом с креслом Александра Ивановича. Адреналин, стимуляторы, антидоты – всё было там, за запертыми дверями захваченного корабля. А здесь, в этом зале, у неё не было ничего. Ни шприца, ни ампулы, ни даже пластыря.

Только руки и шестьдесят храпящих мужиков.

Глаза Асклепии закрылись. Две секунды. Три. Внутри, за суетой и паникой, включился другой режим – холодный, расчётливый, тот самый, ради которого её и создавали.

Думай. Ты же медицинский андроид. Ты знаешь, как устроено человеческое тело. И знаешь, чем его можно разбудить. Не нужна аптечка – нужны ингредиенты. А ингредиенты – вот они: бар, кухня, столы с остатками еды.

Глаза открылись – и переключились в режим полного анализа. Теперь Асклепия смотрела не на отраву, а на противоядие.

Взгляд робота пошёл по полкам, по стойке и всем остальным поверхностям. Каждую бутылку, каждую банку, каждую плошку сканер разбирал на состав за доли секунды. Картина складывалась быстро и чётко: вот это – бесполезно, вот это – опасно, а вот это...

Перец. Маленькие сморщенные стручки в стеклянной банке за стойкой – острые настолько, что от одного прикосновения к губам взрослый мужчина заплачет и вспомнить мамочку. Капсаицин – главный раздражитель, способный ударить по нервным окончаниям, как кувалда по будильнику. Основа нашего будущего рецепта.

Рядом – горчица: русская, столовая, злая. Она стояла практически на каждом столе в мисочке, и слава тому, кто решил подавать её к мясу, потому что именно горчица годилась как усилитель – другой активный компонент, другой нервный канал, двойной удар. Тёртый хрен в миске у разделочной доски на кухне давал третий вектор, потому что если два удара хорошо, то три – почти наверняка. Нарезанный для коктейлей имбирь должен был разогнать кровоток. Целая турка кофе на плите, остывшая, но густая, заблокирует именно то, что снотворное активировало. И лимонный сок – связать всё воедино, не дать адской смеси расслоиться.

Рецепт сложился в голове за полторы секунды – как диагноз при очевидных симптомах. Это был не коктейль. Это было оружие массового пробуждения.

Асклепия сдёрнула со стойки металлическое ведёрко для шампанского, вывалила остатки подтаявшего льда и принялась за работу.

Стручки перца она растёрла в кашицу обратной стороной ножа и отправила в ведёрко. Следом плеснула горчицу – щедро, сразу из четырёх полных пиал. Вмешала туда хрен – всю миску, до последнего волокна. Влила кофе до последней капли, высыпала имбирь кубиками. Два лимона выжала кулаком, и сок потёк сквозь пальцы.

Размешала деревянной лопаткой. Масса получилась бурой, густой, с волокнами и комками, и от неё поднялся запах такой силы, что воздух в радиусе метра стал непригодным для дыхания. Даже Асклепия, у которой вместо обоняния был встроен газоанализатор, зафиксировала превышение комфортного порога в одиннадцать раз. У живого человека от одного такого вдоха потекли бы не только слёзы, открылись все пазухи, а мозг получил бы сигнал тревоги, сравнимый с пожарной сиреной.

– Готово! – радостно воскликнула она, подхватила ведёрко и направилась к своему суженому. Внутри разгорелась маленькая, упрямая надежда – та, что не гаснет, даже когда логика говорит: шансов немного.

Первым делом она снова расцепила его объятия с лейтенантом, с которым к этому моменту они снова обнялись. Пришлось разгибать пальцы по одному – сержант и в отключке держался за своего командира так, будто от этого зависела жизнь... либо хотел его придушить. Свиблов отвалился набок. Папа остался сидеть, покачиваясь.

Асклепия запрокинула ему голову на спинку стула. Рот Рычкова приоткрылся. Она набрала пригоршню бурой массы и влила внутрь.

Глоток – непроизвольный, чисто мышечный. Лицо сержанта не изменилось. Пять секунд. Десять. Ничего.

Набрала ещё – больше, с горкой, с кусочками перца – и влила снова.

Папа скуксился. Его лицо стянулось в гримасу – скулы вверх, губы трубочкой, подбородок вперёд. Пауза. Потом неожиданно губы разжались – и содержимое вылетело наружу.

Фонтаном. Прямо Асклепии в лицо.

Она моргнула. По щеке стекала горчица с вкраплениями хрена. На лбу повис кусочек имбиря. Тёплое, жгучее и даже несколько унизительное ощущение.

Папа высунул язык и замычал – протяжно, жалобно, на одной ноте. Так воет человек, случайно хлебнувший чистящее средство. Но глаза не открылись. Рука потянулась ко рту, смахнула остатки с подбородка, а потом – коротко, без замаха – заехала Асклепии по затылку.

Конечно, не со зла, ведь он был не в сознании. Просто отогнал того, кто мешает, как отгоняют надоедливую муху. Но ладонь у сержанта была такая, что Асклепию качнуло.

– Ай! – Обида хлынула горячей волной. – Виктор Анатольевич! Я вообще-то вам жизнь спасаю, а вы меня бьёте?! Вот вы всегда так!

Она замахнулась и в ответ хлопнула его по руке. Папа, всё так же не приходя в себя, отмахнулся ещё раз. Асклепия шлёпнула по второй. Папа взмахнул обеими. Несколько секунд они колотили друг друга по рукам – он вслепую, она от обиды – и со стороны это напоминало дурацкую детскую игру, в которую играют два человека, один из которых спит, а второй вот-вот заплачет.

Отскочив, Асклепия прижала кулачки к груди и часто задышала. В глазах щипало – то ли от горчицы, попавшей на оптику, то ли от чего-то, что горчицей не объяснишь.

Не работает. Рот – не тот путь. Желудок слишком далеко от мозга, снотворное засело глубоко, непроизвольные реакции срабатывают, а сознание – нет.

Она посмотрела на свои пальцы – перемазанные той самой жгучей кашицей, которую Папа только что выплюнул ей в лицо. Потом – на Папу. На его нос картошкой.

Ага. Слизистая. Вот где нервные окончания – ближе к поверхности, чем где бы то ни было на теле. Тройничный нерв – прямая дорога к стволу мозга. Не через желудок. А напрямую.

Асклепия не знала, есть ли этот метод хоть в одном медицинском учебнике. Скорее всего – нет. Скорее всего, ни один учебник не содержал рекомендации «засуньте пациенту в нос смесь из каролинского перца и хрена». Но учебники не писались для ситуаций, когда шестьдесят отравленных солдат спят в борделе, а их корабль захвачен противником.

Она обмакнула палец в остатки месива на ладони – и ткнула Папе в ноздрю. Глубоко. Решительно. Так, как врач ставит укол: без колебаний, одним движением, не давая себе времени передумать.

Реакция оказалась мгновенной.

Папа скривился – не машинально, а по-настоящему, всем лицом, от подбородка до лба. Капсаицин и горчица встретились со слизистой и устроили на ней настоящий пожар. И до этого морщинистый лоб старшего сержанты собрался дополнительными складками, глаза под веками заметались, челюсти сжались. Это была не сонная гримаса, а настоящая боль, и от неё по лицу Рычкова пошла живая, осмысленная судорога.

Асклепия обрадовалась – и тут же, пока огонь не угас, опустила два пальца в ведёрко, черпнула щедро и набила сержанту обе ноздри. Как фармацевт набивает капсулу – плотно, основательно, с профессиональным усердием.

Папа засопел. Захрипел. Руки потянулись к лицу, начали яростно тереть нос, размазывая месиво по щекам и подбородку. Из глаз потекли слёзы – обильные, крупные, блестевшие в рыжем свете. Из горла вырвался звук – не стон и не рык, а что-то среднее, полное мученичества и праведного возмущения. Тело просыпалось – медленно, натужно, против собственной воли, как двигатель, который заводят на морозе.

Но насладиться этим зрелищем Асклепия не успела.

– Вот ты и попалась!

Голос раздался сзади, от входа в зал – и был хриплый, с присвистом, севший от часовой беготни по станции.

Девушка-андроид ойкнула и резко обернулась.

На пороге её старый знакомый капитан Зима. Куртка разорвана на плече, ссадина на лбу, дыхание рваное. Он добрался-таки каким-то образом до бара, вошёл, благо дверь была нараспашку со сломанным замком – и теперь стоял, перегородив единственный выход, с ключом в руке и с выражением человека, который закончил охоту и наконец, загнал свою добычу в угол.

– Ну что, добегалась? – Он переложил ключ из одной руки в другую, покрутил в пальцах. – Иди сюда. По-хорошему прошу.

Асклепия поставила ведёрко. Аккуратно, чтобы не расплескать. Потому что лекарство есть лекарство, даже если оно выглядит и пахнет как химическое оружие.

А потом – рванула в сторону.

Ключ обрушился на стол, где она стояла мгновение назад. Тарелка лопнула, осколки брызнули по полу. Стопка подпрыгнула и разбилась о стену. Бесчувственный лейтенант Свиблов рядом даже не шевельнулся – храпнул и перевернулся на другой бок.

– Стой, сука!!! – Зима кинулся за ней.

Асклепия завизжала и метнулась между столами, перепрыгивая через вытянутые ноги лежащих штрафников. Зима ломился следом, с грохотом отшвыривая стулья. Ключ описал дугу и снёс со стола бутылку – осколки хрустнули под его ботинком.

– Я тебя, тварь, на гайки разберу! – Зима задыхался, но не останавливался. – Каждый винтик выкручу! Каждую микросхему вырву!

Она нырнула под стол, проскользнула по полу между ножек, вынырнула с другой стороны. Зима не полез – обежал. Перепрыгнул через чьи-то ноги. Наступил кому-то на руку – тот только хрюкнул и отмахнулся.

Асклепия вскочила на барную стойку и побежала по ней. Бокалы посыпались – звон, грохот. Кроха, дремавший тут же, чмокнул губами и безмятежно вздохнул, не открывая глаз, словно среди приятного сна ему добавили музыкальное сопровождение. Зима полоснул железякой по стойке – по касательной, чуть ли не с искрами. Промахнулся.

Спрыгнув за стойку, Асклепия бросилась к подсобке, развернулась, побежала обратно через зал. Зима наперерез – но поскользнулся на разлитом, матерно охнул, схватился за край стола. Выиграла три секунды. Потеряла их тут же – споткнувшись о ногу Толика, который и в отключке оставался препятствием.

Зима настиг её у подиума.

Налетел всем телом, сгрёб, повалил на пол. Асклепия упала на спину, Зима навалился сверху коленом, придавив к полу, и занёс ключ над её лицом.

Рука капитана остановилась в верхней точке. Замерла. Он победно посмотрел на неё сверху вниз – красный, потный, с побелевшими костяшками на рукоятке. На секунду в его глазах промелькнуло что-то, похожее на любопытство – спокойное, расчётливое и холодное.

– Ты думала, что умная? – Он сплюнул в сторону. Голос стал тише, и от этой тишины сделался страшнее. – Решила, подошлёшь свою робота-шлюху, и она меня задержит? – Усмехнулся – криво, одной стороной рта. – Так знай, что я её уже разобрал, как тебя сейчас разберу. По частям. По проводочку. Она даже пикнуть не успела.

Асклепия перестала дышать. Не в переносном смысле – имитация дыхания отключилась, как несущественная функция в момент критической перегрузки.

Робота-шлюху? Подослала? Разобрал.

Анжела. Она же пошла навстречу Зиме, чтобы Асклепия успела убежать. Бедная Анжела, что учила её говорить на полтона ниже. Та, что назвала «милая» – и это было не обслуживание клиента, не протокол, а просто одна девочка назвала другую девочку «милая», потому что так делают подруги.

Злой Зима разобрал её на запчасти. Как вещь. Как мусор.

Асклепия зажмурилась. Ключ висел над ней, и тень от него лежала на её лице. Зима сопел, собираясь с силами для удара.

Вот и всё.

– Эй, козёл!

Сзади раздался хриплый голос, вернее – рык. Слова – тяжёлые, как булыжники, которые выдирают из мёрзлой земли. Голос человека, которого разбудили, засунув ему в нос адскую смесь из перца, горчицы и хрена, и который теперь собирался выяснить, кто за это ответит. Но сначала – разобраться с более насущным вопросом.

– Руки от моей тёлки убрал.

Зима повернул голову.

В то же мгновение ему по морде прилетело открытой ладонью – снизу вверх, от бедра. У сержанта Рычкова не было ни разгона, ни замаха – только сто пять килограммов злости, помноженные на инстинкты, выточенные без малого тридцатью годами армейской службы. Ладонь встретила челюсть Зимы с тем коротким, влажным звуком, который слышат только в спортзале и подворотне. Бедолагу-капитана оторвало от пола, пронесло над двумя столами и впечатало спиной в барную стойку. Ключ вылетел из его руки, крутанулся в воздухе и лязгнул об пол в дальнем углу. Зима сполз по стойке вниз и затих – не мёртвый, но надолго переставший быть проблемой.

Тишина.

Мерное сопение бесчувственных штрафников. Ухающая из динамиков ритмичная музыка. И тяжёлое, мокрое дыхание единственного проснувшегося.

Асклепия открыла один глаз, потом распахнула оба.

Над ней стоял Папа. Глаза – красные, заплывшие, мокрые от слёз, которые выжали перец и горчица. Нос – багровый, распухший, перемазанный бурым месивом. На подбородке – потёки, на щеках – разводы. Он покачивался – грузно, как дерево в штормовом ветру. Моргал, пытаясь сфокусировать взгляд. Дышал ртом, потому что нос был забит так, что через него не прошёл бы и воздух. Выглядел он так, словно его пропустили через все круги ада и вернули обратно без инструкции по сборке.

Но, главное – он был на ногах. И между ним и Асклепией не осталось никого, кто мог бы ей угрожать.

Девушка-андроид посмотрела на него снизу вверх. Губы сами разъехались в счастливую улыбку. Асклепии захотелось пищать. Хотелось вскочить, обхватить его руками и не отпускать. Хотелось кричать «Милый! Ты, наконец, проснулся!» – громко, по-детски, на весь зал.

Но в памяти – отчётливо, как запись – прозвучал голос её подруги Анжелы: «Ниже на полтона. Медленнее. Мужчины реагируют на тембр раньше, чем на слова».

Асклепия села. Одёрнула халатик. Убрала прядь с лица. И, подняв на Папу глаза – те самые, в которых минуту назад был ужас, а сейчас горело что-то совсем другое, – сказала. Тихо. Низко. Медленно.

– Виктор Анатольевич, вы мой герой.

Глава 4

Капитан Заруцкий атаковал первым.

Без салюта, без предупреждения – шагнул и рубанул сверху вниз, наискось, с коротким выдохом. Так рубят дрова. Буднично. Равнодушно. И от этой будничности стало страшнее, чем от любой красивой позы.

Я отшатнулся. Плазменная кромка прошла в сантиметре от нагрудника, жар опалил подбородок, и воздух лопнул с сухим треском. Ноги в «ратнике» отозвались тяжёлым гулом – старая модель реагировала с опозданием, словно сначала раздумывала, стоит ли вообще спасать хозяина. Экзоскелет ворочался вокруг меня, как промокший тулуп: каждое движение запаздывало на долю секунды, и эта доля могла стоить головы.

– Прошу прощения, Александр Иванович, – раздался голос Ипполита откуда-то из-за стеллажа с ранцами, – но при переходе в левостороннюю стойку корпус следует развернуть на четверть, с акцентом на заднюю ногу…

– Не сейчас, Ипполит!

– Разумеется, сэр. Просто к сведению.

Второй удар – горизонтальный, на уровне шеи. Я вскинул саблю наперерез. Клинки столкнулись, и звук был такой, будто кто-то разодрал лист жести пополам. Отдача прошла по рукам до плеч, до зубов, отозвалась в запястьях. Плазменные кромки зашипели, выплёвывая белые искры, и от них потянуло горелым – кисловатым, химическим, таким, от которого першит в горле.

Капитан не давал мне ни мгновения передышки. Третий, четвёртый взмах – хлёсткие, каждый по новой траектории. Заруцкий фехтовал так, как хороший хирург: ни одного лишнего движения, ни одного пустого замаха. Я парировал, отмахивался, отступал, чувствуя, как гудят перегруженные приводы «ратника». Слово «фехтование» к тому, что я делал, подходило примерно так же, как слово «пилотирование» к падению с лестницы.

Когда-то давно – лет в тринадцать – бабуля наняла мне частного учителя. Маэстро Вихров, так он себя называл – отставной офицер с вислыми усами и привычкой нюхать табак между подходами. Он появлялся в особняке три раза в неделю, раскладывал тренировочные клинки на бархатной подкладке и произносил неизменное: «У мальчика великолепная скорость реакции, Кристина Ермолаевна. Потенциал. Из него бы вышел толк, если бы он перестал убегать с наших занятий». Бабуля поджимала губы, я разглядывал потолок, а Ипполит, замерший в дверях с подносом, чуть заметно кивал – он-то верил маэстро куда больше, чем я сам.