Читать книгу "Курсант Империи – 18"

Глава 3

Он, конечно же, не побежал.

– Ни за что, – сказал Барятинский.

За створкой снова ударили, уже втроём и не синхронно.

– Может обсудим это по дороге?

– Это вообще не обсуждается. Нас поймают. На корабле негде деться, вы сами это только что объясняли конвою. – Он поднял скованные руки и посмотрел на них так, будто видел впервые. – И главное. Мне приказано прибыть на гауптвахту. Лично. Генералом.

– И прибудете.

– Я бегу в противоположную сторону.

– Пока не бежите. В этом и проблема.

Его взгляд говорил всё, что думают о человеке, предлагающем выпить из лужи.

– Слушайте, господин полковник. Вам приказали прибыть на гауптвахту. Всё. Больше в приказе ничего не было: ни маршрута, ни времени, ни способа доставки. Мы придём туда своими ногами и сами себя сдадим в руки правосудия. Только без этого. – Я пошевелил запястьями. – И не через холл.

Створка дёрнулась в пазу и встала обратно. Кто-то с той стороны произнёс слово, которого нет ни в одном уставе.

– Сколько человек увидят меня в браслетах там? – спросил я, кивая на дверь, коридоры и холл за нею. – Плюс те, кто подойдёт на шум.

– А если мы дойдём сами?

– Практически ни одного.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно офицеру, чтобы найти в сомнительном плане уставное обоснование.

– Это не побег, – сказал он наконец. – Это самостоятельное следование к месту отбывания.

– Потрясающе. Можно, я потом воспользуюсь вашей формулировкой?

Он развернулся к повороту.

– Куда?

Лестница нашлась за вторым коленом – узкая, крутая, с перилами толщиной в два пальца, из тех, по которым ходят только с инструментом и только когда что-то сломалось.

Спускаться по такой со скованными руками можно двумя способами. Первый: боком, цепляясь за перила обеими сразу, приставным шагом, как бабушка на льду. Второй: быстро. Я выбрал второй и на четвёртой ступеньке понял, что правильный ответ – первый.

Меня поймали за ворот.

– Смотрите под ноги, рядовой, – сказал Барятинский сверху. – Второй раз беру вас за шиворот. Начинает нравиться.

– В первый раз у вас были другие намерения.

– Они не изменились.

Дальше мы шли боком оба.

Нижняя палуба встретила нас температурой. Здесь было градусов на восемь теплее и пахло не кораблём, а машиной: горячей изоляцией, смазкой и той особенной пылью, которая копится только там, куда не водят проверяющих. Проходы здесь не шли, а протискивались между магистралями, и на каждом втором метре что-нибудь торчало на уровне лба.

Первым в это вложился я. Вторым – Барятинский, гораздо громче.

– Что это?

– Кронштейн кабель-канала.

– Зачем он здесь?

– Затем, чтобы здесь не ходили полковники.

Он произнёс ещё одно слово не из устава, и я отметил, что вечер расширяет моё представление об аристократическом воспитании.

На третьем пересечении пришлось лезть под трубу, проложенную вопреки всякому чертежу. Под трубой стояла лужа – чёрная, густая и абсолютно неизбежная.

Я прополз первым, потому что так было справедливее.

– Чисто? – спросили сзади.

– Абсолютно.

Он полез и через три секунды вышел с другой стороны человеком, которого больше нельзя было опознать по верхней половине. Китель приобрёл по всей груди широкую масляную полосу, а щека – отпечаток чего-то ребристого.

Он посмотрел на себя.

Я приготовился.

– Хорошо, – вздохнул Барятинский.

– Что хорошо?

– Теперь меня точно никто не узнает.

Я чуть не сел в ту же лужу.

Дважды мы упирались в тупики, потому что технические коридоры проектируют не для того, чтобы по ним куда-то приходить. Они ведут к оборудованию, и если оборудование кончилось, кончается и коридор. В первый раз мы вернулись молча. Во второй Барятинский сказал, что при таком темпе мы явимся на гауптвахту к утру, а конвой к тому времени успеют расстрелять.

Потом коридор вообще опустился до полутора метров, и мы шли согнувшись, как двое грабителей, которые уже поняли, что грабить тут нечего, но гордость не позволяет разогнуться.

Люк мы нашли по звуку. Сквозь переборку шло гудение преобразователей и где-то била клёпка. Я отжал защёлку локтем, крышка отошла, и в лицо ударило холодом и светом.

Ангарная палуба устроена так, что человек, попавший туда впервые, какое-то время молчит. Потолка там нет – есть свод, уходящий вверх на три яруса, в рёбрах, в крановых рельсах и в прожекторах, которые горят все сразу и отменяют тени. На размеченном жёлтым полу рядами стоят шаттлы – тупорылые, широкие, с откинутыми аппарелями, похожие на стадо, которое привели на водопой и забыли увести. Звук там живёт отдельной жизнью: сказанное вполголоса возвращается к тебе через секунду сверху, чужим голосом и чуть глупее.

А между вторым и третьим рядом, на свободном поле, замерли три сотни человек.

Шеренгами. По четыре. Ровно там, куда их отправила строка в планшете, который у меня уже отобрали.

Стояли они хорошо. Мне даже стало немного страшно.

– Это сюда они неслись как на водопой? – медленно спросил Барятинский, выбираясь из люка.

– Начальная точка маршрута. Приказа об отмене никто не давал.

– И они всё время так и стоят?

– Точно.

Кнутова на палубе к счастью не было. Это меня и обрадовало, и насторожило: значит, его где-то держат, а всё, что держит Кнутова, рано или поздно приходит сюда вместе с ним.

Мы пошли вдоль строя, потом побежали.

– Здорово, парни! – крикнул я на бегу.

Триста человек не шевельнулись.

– Хорошо стоите! Красиво!

Триста человек не шевельнулись ещё раз, но как-то выразительнее.

– Они вас видят? – крикнул сзади Барятинский.

– Видят.

– Эти... живые вообще?

– Самые, что ни на есть. – усмехнулся я, оборачиваясь на бегу. – Ваши люди это почувствовали своими рёбрами.

Барятинский бежал за мной, и по его дыханию я слышал, что он собирается спросить ещё.

– Куда мы?

– Снимать наручники.

– Где?

– У техников.

– У техников нет ключей от магнитных браслетов.

– У этих есть.

Расположение технической службы занимало смежное помещение с ангаром сразу за крайним шаттлом: верстаки, стеллажи, два подъёмника и бесконечные ящики, которые всегда стоят не там, где нужно.

На этот раз ящики стояли на своих местах.

А ещё там стояли стеллажи с разложенным по номерам инструментом, чего на моей памяти не случалось ни в одной мастерской Галактики.

Техники работали.

Они не просто работали – они перемещались бегом. Один тащил шланг, двое выводили подъёмник к двигательному отсеку, ещё один протирал пол. Пол! На ангарной палубе!

А вдоль стены, на перевёрнутых ящиках, сидели полтора десятка человек в оранжевых робах и спокойно смотрели, как идёт работа.

Один из техников пробежал мимо них и косо стрельнул глазами – быстро, снизу вверх, как проверяют погоду перед выходом.

– Ребята, где Палыч? – спросил я.

– Увели, – отозвался самый крупный из сидящих, не вставая. – Док увёл. У человека флюс с кулак, а он терпит. Док сказал: или в медблок, или я тебе его здесь вскрою шилом. Палыч подумал и пошёл.

– А здесь что происходит?

– Производство, – сказал он с достоинством человека, который к нему отношения не имеет.

Картина собралась быстро. Стоило Палычу уйти, как наши зэки-союзники с богатой криминальной биографией огляделись, оценили обстановку и обнаружили вокруг себя коллектив, который работает, так скажем, с прохладцей. Для людей с такой биографией это не беспорядок, а вакансия.

– Вы что их били? – уточнил я.

– Обижаешь, начальник. Просто объяснили, что работа исправляет.

– Словами, надеюсь?

– Словами и авторитетом.

Техник со шлангом пробежал обратно и на всякий случай ускорился. Судя по тому, как он ускорился, авторитет за своими новыми сослуживцами он уже признал.

– Значит, так, – сказал я. – Никого не обижать. Вести себя прилично. Запомните, вы – технические команды тринадцатого штрафного. Приданы в усиление. Форму выдадут позже.

– На нас робы арестантские!

– А робы – это спецодежда. Яркая. Чтобы не задело подъёмником.

Сидящие переглянулись. Версия им понравилась больше, чем предыдущие версии их биографий.

И тут они заметили за моей спиной Барятинского.

Заметили не полковника – полковника в нём угадать было уже трудно. Они заметили наручники. Восемь человек опознали браслеты с теплотой, с какой узнают земляка в чужом городе.

– Кодыч! – позвал крупный.

Из-под открытой панели ближайшего шаттла показалась голова.

Кодыч был единственным из моей гоп команды, кто работал, и единственным, кому это нравилось. В руках у него был жгут цветных жил, в зубах – изолятор, а на лице – выражение человека, которого оторвали от единственного в жизни приятного занятия.

– Чего?

– Браслеты сними, – улыбнулся я и показал руки.

Кодыч вынул изолятор изо рта, подошёл и обошёл нас по кругу, присев у замков.

– Стандартная модель, – сказал он с той печалью, с какой мастера говорят о чужой халтуре.

– Откроешь?

– Обижаете, Александр Иванович.

В руках у него появилась та самая самодельная отмычка, которая всем нам так сильно помогла в «Полярной Сове». Он приставил её к замку, что-то три раза скребнул – и браслеты разошлись с тем же сытым щелчком, с каким сошлись.

Руки разъехались в стороны сами, как чужие.

– Следующий.

Барятинский не пошевелился.

Он изучал людей перед собой, вымытый пол, разложенный по номерам инструмент и отмычку в руке человека, который, похоже, ещё сегодня утром сидел в карцере.

– Рядовой Васильков.

– Я.

– Этот человек сейчас снимет магнитные наручники с командира штурмового батальона в присутствии свидетелей.

– Господин полковник, – сказал я, – вы предпочитаете явиться на гауптвахту в браслетах или без?

Он вздохнул и поднял руки.

Кодыч работал с ним на пару секунд дольше – не из-за замка, а потому что работал более аккуратно. Когда щёлкнуло, он поймал браслеты, чтобы не упали на пол, и протянул их владельцу двумя руками, как подают шапку в гардеробе.

– Ваше, господин полковник.

Барятинский взял.

– Благодарю.

Он сказал это тем самым голосом, каким благодарят равных, и все зэки на ящиках сразу стали сидеть прямее. Я подозреваю, что он сделал это нарочно, и если так, то это был лучший манёвр за его сегодняшний вечер.

– Инструмент верните на место, – добавил он Кодычу.

– У меня всё на месте, – обиделся Кодыч и ушёл обратно под панель.

Таким образом из технического отсека мы вышли уже налегке.

Это, кстати, отдельное чувство. Когда с тебя снимают наручники, первые шаги идёшь неправильно: руки болтаются слишком широко, и тело почему-то уверено, что что-то забыл.

Барятинский шёл рядом и молчал, но молчал уже иначе – не каменно, а задумчиво.

– Ваши люди за час навели в технической службе порядок, – сказал он наконец. – Мой зампотех не справился за полгода.

– У них иная мотивация.

– Какая?

– Им не нравится, когда вокруг беспорядок. Они от этого нервничают.

Он подумал над этим шагов десять.

– Слава Богу у меня в батальоне таких нет, – подытожил он.

Конец палубы сузился в короткий коридор, и в самом его торце я снова увидел блок гауптвахты – серая плита с одной дверью и столиком дежурного, вся архитектурная мысль которой сводится к тому, что отсюда не видно ничего хорошего.

У столика стояли семеро. Все знакомые.

Четверо были знакомы и Барятинскому. Они ещё не отдышались, и это было слышно с двадцати метров.

– ...три раза прошли, – торопливо говорил старший конвоя. – Сверху донизу. Ни в одном отсеке.

– А в технических? – спросил старший смены, человек с видом крайне терпеливым.

– Куда они убежали – смотрели.

– А в остальных?

– Там тридцать километров коридоров и сотни люков.

– Значит, в остальных не смотрели?

– Мы смотрели там, где человек пройдёт.

– А они, выходит, прошли там, где не пройдёт.

Старший конвоя произнёс что-то короткое. Дежурный за столиком вёл запись и старался не улыбаться, отчего лицо у него было как у человека, сдерживающего чих.

– Докладывать генералу будете вы, – сказал старший сме