Читать книгу "Адмирал Империи – 72"

Глава 3

Есть категория людей, которых бесполезно останавливать словом «нет», потому что слова «нет» они не слышат. Айк Пападакис семенил за нами по коридору резиденции, и его короткие ножки работали вдвое чаще наших: так рейдовый катер увязывается за двумя крейсерами в надежде, что по дороге его зачислят в ордер. Мы шли быстро – быстрее, чем позволяли раненая нога Зиминой и мой бок: подъём из подвала съел четыре минуты, которые нам никто не собирался возвращать, и опаздывать сильнее было уже некуда.

– Настасья Николаевна, я всё обдумал, – сообщил он в пространство между моим локтем и её погоном. – Военному совету нужен секретарь. Человек с почерком, выдержкой и боевым опытом. Я вёл судовой журнал под огнём противника – такая рекомендация стоит любого диплома.

– У государя есть секретариат, – отозвалась Зимина, не сбавляя шага.

– Тогда эксперт. Независимый наблюдатель, видевший сражение с орбиты от первого залпа. Так сказать, обладающий свежим взглядом…

– Капитан. – Она остановилась так внезапно, что Айк едва не въехал ей между лопаток. – Объясняю один раз и простыми словами. Вы не приглашены. Вы и не могли быть приглашены. Список участников утверждает государь; вас в этом списке нет, не было и до начала совета не появится. Это не заговор против вас. Таков порядок.

– Я сегодня подавал контр-адмиралу туфли, – привёл Айк последний довод. – Это что-нибудь да значит.

– Это значит, что вас ждёт блестящая карьера в гардеробной службе.

Пападакис перевёл взгляд на меня – длинный, скорбный, с трагедией в третьем поколении. В переводе с греческого взгляд означал: ну хоть ты, старый друг, скажи ей.

– Айк. – Я постарался, чтобы вышло мягко; судя по его лицу, вышло как обычно. – Даже если я возьму тебя под локоть и объявлю личным экспертом, у дверей кабинета стоит пост. У постовых – список. Пройти мимо гвардии под честное слово ещё никому не удавалось: я командующий, а не фокусник. И командующий не вправе приводить на военный совет приятеля лишь потому, что с приятелем веселее. Мы не на светский раут собрались.

– Вот это и обидно, – горько сказал Айк. – На вечеринку вы бы меня взяли.

– На раут – первым номером.

По лестнице на третий этаж он поднимался молча, и это молчание настораживало сильнее любых доводов: молчащий Пападакис – это Пападакис, который готовит новую атаку. Атака захлебнулась у поста гвардейской охраны. Старший поста сверился со списком, поднял глаза на Айка и покачал головой – с той вежливой окончательностью, с какой захлопывается шлюз.

– Хорошо, я здесь подожду, – объявил Айк тоном человека, добровольно остающегося на тонущем корабле. Глаза у него подозрительно блестели, и смотреть на это было тяжелее, чем выслушивать его доводы. – Идите, вершите историю, господа. Должен же кто-то постоять в стороне, пока её делают другие.

– Коридор на тебе, – сказал я. – Смотри, чтобы не унесли.

– Не смешно, Александр Иванович.

Смешно и не было. Было слегка совестно, и с этой совестью я договорился разобраться после совета – в порядке общей очереди, сразу за докладом, Гинце и прочими стихийными бедствиями. Я толкнул тяжёлую створку, пропустил Настасью Николаевну вперёд и вошёл следом.

Кабинет императора по-прежнему был рабочим, а не парадным: один тяжёлый стол посередине, а над столом, вполнеба, тактическая карта системы. Первое изображение, на котором не осталось ни одной чужой отметки; я бы повесил такую схему дома вместо картины. Голубой свет голограммы падал на лица, и собравшиеся походили на заговорщиков, склонившихся над картой сокровищ.

Собрались все, кому положено, и никого сверх. Генерал-губернатор Борисевич занимал у стола место, рассчитанное на двоих, и улыбался авансом – я ещё не вошёл, а он уже улыбался. Напротив, сложив ладони на набалдашнике трости, стоял Гинце; стёкла его очков отливали тем же голограммным голубым. У дальней стены, по обе стороны кресла, застыли двое Алексов – неподвижные, как предметы обстановки, если бывают предметы обстановки, способные в одиночку вскрыть линкор. А в кресле, положив локти на столешницу, сидел мальчик с самой прямой спиной в этой комнате, полной строевых офицеров, – государь-император Иван Константинович. Победитель, самодержец и человек, которому этой ночью опять не дали выспаться.

– Господа адмиралы. – Гинце заговорил первым, сухо и размеренно. – Вы заставили государя ждать.

Пауза после этих слов была выверена, как дозировка: ровно такой длины, чтобы я успел вспомнить, кто именно рассылал нам напоминания о совете. И кому.

– Густав Адольфович. – Государь не повысил голоса; ему это не требуется. – Не начинайте. Мы победили; несколько минут опоздания ничего не значат.

Гинце наклонил голову и отступил на полшага – ровно настолько, насколько предписывал этикет, и ни на волос ниже.

– Александр Иванович. – Иван повернулся ко мне, и глаза у него были какие угодно, только не сонные. – Докладывайте.

Докладывал я по памяти, не трогая карту. В медблоке, между капсулой и подъёмом, я успел пройти сводки насквозь, до последней графы, и цифры знал так, как знают номер собственной каюты. Когда докладываешь государю, под окнами которого вчера стреляли, лучше смотреть ему в глаза, а не в голограмму.

– Итог сражения за Сураж, государь. Противник потерял двадцать два корабля уничтоженными. По десантным: тринадцать больших десантных кораблей захвачены, пять уничтожены. Девять вымпелов османской эскадры взяты в качестве трофеев – во главе с линкором «Барбаросса Хайреддин». Силы первого министра – порядка шестидесяти боевых вымпелов – ушли в подпространство; судя по вектору разгона – в «Новую Москву».

– Домой, стало быть, – прогудел Борисевич. – Пришёл хозяином, ушёл погорельцем. Есть у меня на этот случай анекдот про интенданта и пожарную команду. Длинный правда.

– Генрих Христофорович, – попросила Зимина.

– Потом расскажу, – покладисто согласился генерал-губернатор. – Анекдот от ожидания только настаивается.

– Наши потери. – Эту часть я произносил медленнее; она всегда весит больше. – Десять боевых кораблей и двенадцать десантных бортов уничтожены. Повреждения разной степени получили ещё четырнадцать кораблей и сорок четыре форта. В строю на текущий час, с учётом трофейных османских бортов, двадцать три вымпела – часть требует незначительного ремонта – и пятьсот пятьдесят шесть фортов. По десантным кораблям арифметика вышла невиданная: с трофеями их у нас ровно столько же, сколько было до сражения. Потери в штурмовых подразделениях… – Я помедлил. – Шесть тысяч пятьсот семьдесят восемь человек. И около двух тысяч гражданских. Противник оставил на Сураже свыше тринадцати тысяч космопехоты и янычар.

Цифры повисели над столом вместе с голограммой и не разошлись. Гражданские в сводках идут отдельной строкой; в памяти они почему-то идут первой. Иван на секунду прикрыл глаза. Когда он их открыл, это снова были глаза главнокомандующего.

– И главное, государь. – Здесь мне пришлось сделать над собой усилие; надеюсь, снаружи оно было незаметно. – Основной вклад в победу на последнем этапе внесли не корабли и не штурмовые роты. Роботы серии «Алекс» зачистили планету от корпуса вторжения с потерями, которые в сводке выглядят опечаткой, и они же уничтожили экипажи кораблей Керема Рейса – раньше, чем те успели начать космическую бомбардировку столицы. Признаю это без всякого удовольствия. Но командующий, не признающий очевидного, называется как-то иначе.

– «Покойный» он называется, – вставил Борисевич, и на этот раз засмеялся даже Гинце.

Настроение в кабинете стояло то самое, которое знает всякий, кто хоть раз слышал отбой тревоги после долгого боя: усталость ещё не пришла, страх уже ушёл, и в освободившемся месте гуляет сквозняк счастья. Мы с контр-адмиралом Зиминой переглянулись и обнаружили, что улыбаемся, оба на обезболивающих, оба неприлично живые и счастливые. Борисевич заряжал следующий анекдот. Гинце сиял, и было отчего: это его серые машины записали себе в актив целую планету. Таким довольным тайного советника я не видел ни разу; зрелище выходило редким и по-своему тревожным, как солнце среди полярной ночи.

Про эти машины я и собирался спросить. Радость радостью, а вопрос сидел во мне со вчерашнего вечера, как заноза под ногтем.

– Государь, разрешите нескромный вопрос.

– Нескромные вопросы – ваша специальность, Александр Иванович. – Иван чуть наклонил голову. – Разрешаю.

– Алексы вышли из подземных ярусов резиденции. Из тех помещений, куда не допускали никого: ни меня, ни генерал-губернатора. Несколько дней назад хозяином Суража-4 был вице-адмирал Суровцев – недолго, но был. Вы с эскадрами были вынуждены оставить и планету, и систему. – Я говорил неторопливо, выкладывая звенья цепочки на стол, одно за другим. – Выходит, всю оккупацию армия машин пролежала под этой самой резиденцией. Готовая. И не была приведена в действие. Соответственно и вчера весь спектакль с нашим поражением в первой фазе разыгрывался ради одного: заманить противника на планету. Я правильно понимаю картину?

– Практически, – ответил император.

Он даже не стал смягчать. Кивнул – спокойно, утвердительно, глядя мне в глаза, и в свои восемь лет выдержал этот взгляд легче, чем иные выдерживают в сорок.

– Тогда я хотел бы услышать детали. Почему армия, способная снять осаду, всю оккупацию пролежала под землёй?

Иван перевёл глаза на Гинце. Гинце посмотрел на меня – как человек, у которого требуют ключи от сейфа на том основании, что в здании сменился комендант.

– Вводить изделия в дело в первый период было нецелесообразно, – проговорил он наконец, нехотя, с вернувшейся преподавательской интонацией. – По совокупности причин. Назову одну: их было недостаточно. На тот момент.

– На тот момент, – повторил я.

Между «тем моментом» и сегодняшним утром лежала неделя с небольшим. Если за неделю «недостаточно» превратилось в силу, зачистившую планету и эскадру, значит, конвейер под нашими ногами работал всё это время на полную мощность – и работает сейчас. Мне показалось, что сквозь паркет я слышу его ровный гул. Скорее всего, показалось.

Гинце тем временем перенёс вес на трость и придал лицу выражение исчерпанной темы. Продолжения не последовало.

– Густав Адольфович, – сказал я. – Я командующий обороной этой системы. Мне следует знать обо всём, что в ней способно стрелять. В том числе о том, что находится под резиденцией их величества.

– Следует. – Он неспешно снял очки, посмотрел стёкла на просвет и водрузил обратно. – Тогда и я напомню. Должность командующего вы получили временно и в критической ситуации – в ту самую минуту, когда на орбите внезапно объявился Птолемей Граус со своими штурмовиками. А минутой раньше вы стояли на ковре, где разбирались ваши собственные ошибки в качестве всё того же командующего на орбите. Вы были практически под следствием, Александр Иванович. Согласитесь, есть известная смелость в том, чтобы с этой позиции требовать допуска ко всем тайнам Империи.

Настасья Зимина рядом со мной подобралась, как перед залпом.

– Густав Адольфович, – начала она тем голосом, которым командуют «огонь», – а не напомнить ли вам, кто вчера…

– Довольно.

Иван не ударил ладонью по столу и не повысил голоса. Он произнёс одно слово, и слово легло между нами, как опущенный шлагбаум.

– Никакого следствия не будет, – продолжил он. – Ни сегодня, ни после. Александр Иванович доказал преданность и профессионализм так, как их вообще можно доказать, – делом. – Он обвёл нас взглядом и неожиданно улыбнулся – открыто, во все свои восемь лет. – Господа, вчера мы выиграли сражение. Предлагаю насладиться этим хотя бы четверть часа.

Гинце поклонился вторично. Удовольствия в этом поклоне было заметно меньше, чем протокола.

– Алекс-один, – попросил император. – Открой двери.

Робот у стены ожил, пересёк кабинет и развёл в стороны высокие балконные створки. В кабинет вошёл утренний воздух – с гарью, с бетонной пылью, с запахом города, который тушили всю ночь. Иван поднялся из кресла.

– Прошу за мной, господа. Хочу вам кое-что показать.

Вид с балкона резиденции стоил того, чтобы снять фуражку. Вчерашний штурм оставил от ближних кварталов обглоданные остовы: просевшие фасады, перекрученные эстакады, дом с обрушенной лицевой стеной, где на уцелевшем этаже сиротливо стояла чья-то кровать. Над дальними крышами ещё поднимались дымы. Город заплатил за вчерашний день по полному счёту, и смотреть на это полагалось молча.

Но смотрели мы вовсе не на руины.

Перед балконом, заполнив разбитую площадь, стояли роботы. Сотни. А может, тысячи: я начал считать шеренги. Одинаковые корпуса, плечо к плечу, единой коробкой, с геометрией, какой не выдержит ни один человеческий парад. Ни шевеления, ни звука. Я попробовал испытать облегчение – по всем меркам оно мне полагалось и вместо облегчения поймал себя на том, что ищу в шеренгах хоть одно