Читать книгу "Курсант Империи – 20"

– Васильков. – Она говорила медленно, подбирая слова, как подбирают патроны из рассыпанной пачки. – Я знаю этих тварей под нами. Я сейчас не о Папе... Если твоих товарищей встретили из засады, на открытых машинах, да ещё и на закате... – Пауза. – Скорее всего, забирать уже некого. Это не жестокость. Это опыт.

– Моих так быстро не убить.

– Да, ладно.

– Проверено.

– Слушайте, рядовой. – Она откинулась в кресле. Взгляд стал служебным, спина прямой, и я узнал приём: так офицер надевает на себя звание, как надевают шинель, когда становится холодно. – Напоминаю: старший по званию на этом борту – я. Машиной управляю я. Вы – пассажир. Единственный спасённый пассажир, коим на сегодня я намереваюсь ограничиться.

Я не ответил. Смотрел на неё.

Офицера она строила старательно, и я понял зачем. Она боялась. За себя – потому что лезть ночью в чужую засаду на одной машине с одним пулемётом было безумием, и она знала это лучше меня. И за меня – потому что ей только что удалось вытащить одного идиота из ловушки, а идиот теперь просился обратно. Вслух она этого не скажет. Она надеется, что здравый смысл во мне сам примет правильное решение и снимет с неё необходимость спорить. Расчёт хороший. Только у штрафника здравый смысл выдаётся по остаточному принципу, после патронов и воды.

– Капитан, – сказал я. – Тогда так. Открывайте люк.

– Что?

– Люк, говорю, открой. Я лучше выпрыгну и пойду пешком. Тут недалеко. – Я показал на панель, где сектор лежал разложенной на столе картой. – Пешком дольше, конечно. Но к своим я всё равно пойду. Без них я отсюда не улечу.

Она молчала. Смотрела на меня так, как смотрят на дверь, которую заведомо не удастся запереть.

– Вы понимаете, что это глупо, рядовой?

– Так точно.

– И что, если мы туда полетим, я могу потерять и машину, и себя и тебя?

– Это я тоже понимаю. Поэтому откройте люк, капитан.

Она отвернулась к панели. Плечи опустились на сантиметр – офицер снимал шинель.

– Ладно, не ершитесь, рядовой Васильков. – Партию эту она проиграла, кажется, ещё до того, как начала, знала об этом и тянула только ради попытки спасти нас обоих. – Летим забирать ваших непутёвых товарищей.

Она сказала что-то ещё, себе под нос, и я предпочёл не расслышать: слово «мажорчик» там присутствовало интонацией, если не буквой. Руки легли на управление. Аэролёт качнулся, развернулся носом и пошёл в темноту, набирая ход.

Под нами уходило назад моё дерево – исклёванное пулями, с обломанной веткой, пустое до самой макушки; вокруг него на остывающем песке лежали останки тех, кто сегодня так и не поужинал...

Глава 3

Сообщение Василькова упало в эфир в тот час, когда солнце ещё стояло высоко, а песок под днищем аэробагги горел белым.

– Нас атакуют.

Сказано было, будто передавали сводку по расходу воды. Мэри тронула водителя за плечо и постучала перчаткой по карте. Метка Василькова мигала в соседней полосе, и ближе к ней на этом экране не стояло никого.

– Туда.

Водитель посмотрел сначала на неё, потом на карту, и в этом порядке читалась вся его вера в распоряжения штрафника. Машину он всё-таки развернул.

– Пятнадцать минут, – сказал он. – Если по прямой.

По прямой не вышло.

Мэри подняла забрало и встала у правого борта, придерживаясь за дугу. Ветер бил в лицо горячим и нёс мелкую пыль, которая скрипела на зубах и оседала на языке вкусом извёстки. Наверху пристраивал локти стрелок. Наблюдатель водил биноклем по барханам и докладывал одно и то же: чисто, чисто, чисто.

Чисто было ровно до той секунды, когда песок впереди встал дыбом.

Взметнуло сразу в двух местах, метрах в десяти по курсу, и из песчаных столбов выскочили двое – одновременно, как по команде. Водитель бросил машину вправо. Клешня первого скорпиона поймала пустоту, клешня второго нашла кормовой кожух и сомкнулась на нём.

Двигатель хрустнул и замолчал на полуслове. Багги клюнула носом, зарылась, и мир на мгновение встал вертикально: песок, небо, снова песок. Мэри швырнуло на дугу, ратник принял удар и вернул его ей в рёбра.

Он среагировала. Не из особой крепости: остальные ещё выясняли, что с ними произошло, а Мэри выяснять не требовалось.

Первый скорпион перевалил клешни через борт. Мэри всадила ему очередь в раскрытое сочленение и добавила штыком снизу вверх. Второй пошёл сбоку. Девушка сошла с линии и подпустила его вплотную, так что хитин чиркнул по нагруднику, а потом вложила плазму в стык между пластинами. Тварь сложилась и проехала по инерции ещё пару метров.

Всё это заняло меньше времени, чем водителю понадобилось, чтобы выругаться.

– Мотор, – бросила Мэри.

Он нырнул под панель. Стрелок развернул пулемёт. Наблюдатель отложил бинокль, который ему больше не пригодился бы: то, что полагалось наблюдать, шло к ним само.

Песок вокруг машины расходился бороздами. Их было много, и считать она не стала.

– Бери ближних.

Пулемёт заговорил сверху, длинными экономными строчками, и там, где ложились его пули, песчаные дорожки вспухали и глохли. Мэри била короткими, в две-три пули, выбирая тех, кто выходил из песка на прыжке. Наблюдатель стрелял рядом с ней, часто и не всегда попадая, зато без остановок. Из-под панели доносилось: щелчок, щелчок, тишина, потом ругательство. Двигатель не отзывался.

– Ну?

– Не заводится!

– Пробуй ещё.

Она перезарядила и почувствовала, как рама трясётся под ногами.

Песок поднялся под самой кормой. Тварь вышла вертикально, поддела раму снизу, и багги качнуло на бок, как лодку на волне. Наблюдателя сбросило за борт. Он даже успел откатиться и встать на колено – и накрыло его сразу двумя, с обеих сторон, так что Мэри увидела только взлетевший фонтан и его винтовку, оставшуюся лежать стволом к небу.

Стрелок развернул пулемёт и пробил эту кучу насквозь, не выбирая целей. Он работал грамотно, пока не кончилась лента, а когда полез за новой, ему хватило двух секунд открытой спины. Клешня пришла сверху. Мэри всадила в неё полмагазина и отбила штыком, но помогать было уже некому.

Оставался водитель. Он держался дольше всех – по той простой причине, что сидел под приборной панелью и не видел ничего, кроме проводов. Когда следующий удар поднял корму и уронил её обратно, его выбросило из-под руля на песок, и оттуда он уже не поднялся.

Мэри осталась одна на машине, которая никуда не полетит.

Левое плечо жгло. Она глянула мельком: ратник разошёлся по шву, бронепластина висела, из-под неё тепло текло вниз по руке, набираясь в перчатку. Хорошая новость заключалась в том, что рука ещё работала. Плохая – что рук у неё было всего две, а тварей вокруг заметно больше.

Они атаковали и уходили. Выскакивали, били и тут же ныряли обратно в песок, будто пробовали её на прочность и торопились записать результат. Мэри отвечала им единственным, что у неё было хорошо поставлено: она уходила. Клешня целилась в грудь – её уже не было в этом месте. Жало било в спину – Мэри уже разворачивалась. Между двумя такими танцами она успела вогнать в винтовку последний полный магазин и подумать, что на Новгороде-4 несмотря на двойную гравитацию ей было полегче.

Эфир ожил голосом Василькова.

– Всем, кто слышит. Это Васильков. Машина обездвижена. Двое погибших. Нас двое, боезапас на исходе. Вокруг скорпионы. Прошу помощи. Как приняли?

Он говорил ровно, только на слове «погибших» голос у него сел. Мэри стояла посреди чужой смерти на опрокинутой багги и слушала, как в тридцати километрах отсюда просит помощи человек, к которому она так и не долетела.

Ответила голосом как смогла.

«Атакована. Прикрыть не могу. Дерусь».

Затем она переключилась на общий канал, потому что штрафники в соседних квадратах тоже шли к нему, и им следовало знать обстановку.

– Это я. – Песок перед машиной вспух, и она выстрелила туда, не договорив. – Засада. Экипажа нет. Помочь Василькову не могу.

В эфире стало пусто. В такой тишине обычно подбирают слова.

– Мэри, координаты! – крикнул Капеллан.

– Не надо координат.

– Я тебя спрашиваю!..

– Умру минуты через две, – сказала она и отключилась, чтобы не слушать, что он на это ответит.

Просить помощи гордая девушка не собиралась ни у кого и никогда. Но сообщить обстановку – не то же самое, что просить, и с этой мыслью Мэри перелезла к пулемёту.

Лента оказалась начатой. Она развернула ствол и повела им по ближним бороздам, укладывая очереди с упреждением, как учили – вернее, как она делала ещё до того, как её этому учили. Крупный калибр вскрывал песок и то, что под ним пряталось. Две борозды встали, третья вильнула в сторону. Лента кончилась быстрее, чем хотелось бы, и пулемёт щёлкнул вхолостую.

Гранат оставалось три. Первую она бросила под ближайший фонтан, вторую – правее, где песок шёл сплошным шевелением. Третью подержала в руке лишнюю секунду, прикидывая, не оставить ли для себя, и бросила тоже. Пристрелить себя в случае чего у неё имелось чем.

После третьего хлопка стало слышно, что твари перестали нырять.

Они поняли раньше, чем она успела осознать это сама: огонь просел. Песок вокруг багги начал вскрываться неторопливо, по всей окружности, и скорпионы выходили наверх и оставались стоять – десяток, полтора, больше. Они не спешили. Спешить к неподвижной машине с одной винтовкой действительно было незачем.

Мэри выстрелила в ближайшего и сняла ему две лапы. Он просел, но с места не ушёл.

– Ладно, – сказала она вслух.

Первый прыжок она встретила плазмой штыка. Лезвие вошло в брюхо с шипением, тварь протащила её на себе полметра и сдохла, а Мэри уже уходила вниз и вбок, под клешню второго, и в упор, почти прижав ствол к пластинам, отработала остаток магазина. Дальше винтовка стала палкой, а штык – единственным аргументом. Она рубила по суставам, потому что суставы поддавались; крутилась между хитиновыми тушами, потому что стоять означало умереть; она дважды поймала спиной раму и дважды от неё оттолкнулась.

На третий раз рама её не выпустила.

Клешня выбила винтовку и унесла её куда-то в песок вместе со активированным штыком. Ратник заскрежетал, прижатый к железу. Над Мэри поднялся лидскорпион – большой даже по здешним меркам, и она успела подумать, что зря не оставила третью гранату.

Неожиданно длинная очередь прошила тварь снизу вверх.

Скорпиона снесло с неё и опрокинуло набок. Мэри рванулась в сторону, упала на четвереньки и подняла голову. На гребне соседнего бархана, на фоне закатного неба, бежала фигура в ратнике – бежала не пригибаясь, широко, ссыпая за собой песок, и стреляла на ходу, коротко и точно, будто не бежала вовсе.

Бороду она узнала раньше лица.

Что-то внутри у неё, чего Мэри не разрешала себе трогать, повернулось и встало на место. Девушка сглотнула и сказала себе: это песок. В глазах песок.

Капеллан, а это был именно он, вошёл в скопление скорпионов у багги, как входят в воду с разбега. Первому он снёс клешню, второго развалил от головы наискось, третьего пропустил мимо и достал в спину. Сервоприводы ратника гудели на каждом ударе, лезвие ходило коротко, без единого лишнего движения, и всё это сопровождалось ровным певучим речитативом, который в общем канале звучал абсолютно неуместно и абсолютно к месту:

– «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…»

– Слева!

– «…на аспида и василиска наступиши…»

Мэри выдрала свою винтовку из песка, стряхнула её и встала ему за спину. Дальше пошла работа. Они резали, стреляли, добивали. Тварей осталось слишком мало для того, чтобы додавить двоих в броне, и через минуту песок вокруг машины опустел – скорпионы уходили вниз, унося с собой перебитые лапы и, надо полагать, выводы.

Стало слышно ветер.

Капеллан погасил штык и обернулся. Мэри перезарядила пустой магазин, поправила висящую пластину на плече и придала лицу то выражение, с которым сдают оружие в оружейку.

– Почему ты один?

– Потому что остальные посчитали, – сказал Капеллан.

– Что посчитали?

– Что тебя уже нет. – Он смотрел куда-то поверх её плеча, на догорающий край неба. – Мы вышли на визуальный контакт. Твоя машина лежала, вокруг копошилось. В эфире слышали, что экипажа нет. Трое моих ребят рассудили: девушка-штрафник, к тому же не из их подразделения.

Мэри молчала. Молчать она умела лучше всего.

– Я подумал отправить за такие речи всех троих к Господу на разбирательство. – Он сказал это тем же ровным голосом, каким читал псалом, и от этого фраза прозвучала страшнее, чем если бы он её выкрикнул. – Но, времени не было. Машина зависла над барханом, они собрались уходить. Я спрыгнул.

– Спрыгнул?

Мэри сделала полшага вперёд. Потом ещё полшага. А потом её деловой вид кончился весь сразу, как лента в пулемёте: она рванулась к нему, обхватила за шею руками в перчатках и поцеловала – крепко, зло, как делают то, на что долго не решались и о чём сейчас некогда жалеть.

Капеллан не двинулся. Он стоял с винтовкой в руках и выражением человека, которому в середине службы принесли младенца и попросили подержать.

– Дочь моя, – начал он.

– Молчи, святой отец.

Песок в двадцати шагах вспух.

Они развернулись одновременно, и разговор о том, что здесь сейчас вообще произошло, отложился на неопределённый срок. Капеллан стрелял размеренно, по одному выстрелу на борозду. Мэри – стоя, с плеча, чувствуя, как при каждой отдаче левая рука отзывается горячим.

И вот в этот момент из-за дальнего бархана показалась ещё одна аэробагги.

Она шла низко и быстро, и Мэри сначала обрадовалась, когда разглядела кто это. За рычагами сидел Кроха. Один. Ни стрелка, ни наблюдателя, ни водителя – только огромная фигура, занимающая собой примерно всю переднюю часть машины, и улыбка, которую было видно, кажется, даже отсюда.

Багги повернула к ним.

– Кроха, стой! – Мэри вбила кнопку передачи. – Не подходи! Они прыгают из песка! Мы лучше сами добежим! Слышишь? Сядь за барханом!

Слышал он прекрасно. Понял, как выяснилось, по-своему.

Буквально через пару секунд песок под днищем машины взорвался, клешня вошла в кожух, и двигатель захлебнулся ровно так же, как несколькими минутами раньше захлебнулся её собственный. Багги зарылась носом, подняв белую стену, и Кроха вывалился из кабины, как вываливается мешок с картошкой, – и тут же поднялся. Скорпион, заглушивший ему мотор, оказался у него на дороге. Великан взял его за клешни и оторвал обе, будто отламывал ветки от сухого куста, после чего отшвырнул тварь в сторону и побежал к своим.

Бежать ему оставалось метров сто.

– Правее, – сказала Мэри.

– Вижу.

Они работали на два ствола, отсекая от бегущего всё, что выходило из песка на его пути. Капеллан снимал тех, кто поднимался слева, она – тех, кто выламывался справа и спереди. Кроха бежал, не уклоняясь и не пригибаясь, потому что уклоняться и пригибаться считал, по-видимому, лишним, и добежал.

Он встал рядом, отдуваясь, и заулыбался ещё шире.

– Я же тебе кричала, – разозлилась Мэри. – Ты слышал, как я кричала?

Кроха кивнул.

– И всё-таки полетел.

Он кивнул ещё раз, с прежним удовольствием.

– Что ж, теперь у нас нет машины. Твоя лежит там, моя тут. Улететь не на чем. Нас сейчас сожрут! Ты это понимаешь?!

Великан посмотрел на неё сверху вниз – точнее, посмотрел мимо неё, потому что прямых взглядов не выносил, и сделал единственное, что делал всегда: остался стоять рядом. Ругань она могла продолжать сколько угодно. Ему было хорошо.

– А ты почему один? – спросил Капеллан.

– Выкинул, – сказал Кроха.

– Кого? Своих напарников?

– Угу.

Мэри повернула голову.

– Подробнее.

Кроха подумал, собираясь с силами для самой длинной речи за неделю.

– В эфире говорили. Что те улетают. Что самоубийца(Капеллан) спрыгнул и побежал. – Пауза. – Мои посмеялись. Спросили: побежишь за святым отцом или с нами на базу?

– И?

– Я их и выкинул. Первое выбрал.

Капеллан издал короткий звук, который у любого другого назывался бы смешком. Мэри поймала себя на том, что у неё дрожат углы рта, и не стала с этим бороться. Смеяться посреди пустыни над тремя штурмовиками, высаженными из собственной машины в песок, было единственным доступным им сегодня развлечением.

– Дойдут пешком, – сказала она.

– Помолюсь за них, – пообещал Капеллан. – Позже.

Солнце ушло за барханы, и вместе с последним светом остыл воздух. Пустыня начала двигаться. Борозды снова стали поднимались за дальним гребнем и шли к ним широким полукольцом, и в этом полукольце уже не читалось ни разведки, ни проверки на