Читать книгу "Имперский Хранитель. Том 4"

– Праздник скоро, – бормочет продавец, упаковывая пауэрбанк. – Украшают, кто дома, кто площадь, всё сами, никто за нас не украсит. Кто отлынивает – чуть ли не штраф, Император сказал.

– Штраф? – переспрашиваю.

– Ага. «Добровольно-принудительное оформление города». По телевизору передавали.

Покупаю шесть банок тушёнки, выходит увесисто. Далее хлеб, гречку, соль, в общем всё по списку скитальца и что-то от себя. Ещё беру мыло и зубную пасту – отвыкать от гигиены не входит в мои планы.

В очереди за чаем у металлической будки на колёсах, выполняющей функцию киоска, где женщина с зелёным передником наливает из термоса в пластиковые стаканы, слышу разговор двух мужиков в камуфляже без знаков различия. Местное ополчение или охранники. Возраст под пятьдесят, стоптанные ботинки, лица небритые и усталые. У одного – рыжие усы, у второго – оспина на щеке.

– …связь херовая, – рыжеусый тычет в телефон. – «Империал» не грузится.

– «Империал» херня, – сплёвывает второй. – «Соотечественники» висят.

– Во-во. А с Москвой свяжись – глушняк полный.

– Да кому ты там на хрен нужен? Мне вон жена вчера: «Ты со своими телефонами достал». Хоть козу заводи, и та нормальней.

Нити мужиков серые, апатичные. Им, я почти уверен, плевать на новые режимы, на нового Императора. Они хотят, чтобы телефон работал. Чтобы связь была. Чтобы родственников услышать или хотя бы написать. Политика политикой, но вот по поводу связи у нас с ними потребности полностью совпадают.

В этот момент рыжеусый вдруг щурится, смотрит на меня, потом на телефон.

– Слышь… – он трогает за плечо напарника. – А не тот ли это? Ну, которого по «Империалу» показывали? Портрет размытый, но…

Второй тоже вглядывается. Ирина замирает.

– Точно, – медленно говорит он. – Ориентировка была. За информацию о нём – пять штук.

Рыжеусый достаёт телефон, начинает набирать номер.

– Сейчас позвоню, подожди…

Глава 3

Рыжеусый уже подносит телефон к уху. Я вижу нить его намерения – толстую, оранжевую, тянется от пальцев к аппарату.

«Подмена договора». Меняю условие. «Не звонить. Сказать: показалось. Выпить чаю и забыть».

Нить дёргается, перекручивается, оранжевое сменяется серым.

– Показалось, – бормочет рыжеусый, убирая трубку. – Нервы.

– Ты чего? – хмурится второй.

– Да ерунда. Пошли лучше по пиву…

Они отворачиваются и уходят, более не оглядываясь.

Ирина выдыхает.

– Ты… их…

– Всего лишь попросил передумать. – Пожимаю плечами.

Ориентировки. На меня. Уже запустили.

Только что диву давался – ни одного плаката с моей физиономией, хоть бы кто опознал. Ан нет, вон оно как. У простых мужиков в телефонах моя рожа уже есть. Белов, значит, не дремлет, и это, чёрт возьми, даже приятно – хоть кто-то делает свою работу.

Но «Подмена договора» в масштабах всей Империи не прокатит. Мне не заставить каждого встречного, кто увидит мою физиономию, забыть её. Ни мощности Дара на такой объём, ни социального эфира вокруг, чтобы подпитываться. Да и гарантий нет, что, встреться я с этими же мужиками через час, они не узнают меня снова и снова не схватятся за телефон. Память-то я не стираю, только намерение в моменте подменил.

Так что да, метод рабочий, но в локальном формате.

А чтобы свергнуть императора и спасти империю, двух мужиков с их «Империалом» и ориентировкой в телефоне маловато будет.

Получаем, наконец, два чая в пластиковых стаканах, отдаю один Ирине. Она пьёт осторожно, обжигается, дует.

Пауэрбанк, хоть и только с прилавка, но заряжен более, чем наполовину. Подключаю свой телефон, заодно набираю Лену.

Гудок. Ещё гудок. Третий.

Гудки это уже в целом неплохо, это лучше чем тишина, к которой я почти привык, лучше, чем когда связь обрывается или когда абонент временно недоступен.

Пятый. Шестой.

– Алло? – слышу внезапно. Голос сонный, хриплый, но я узнаю его.

У аж что-то ёкает меня внутри, я даже смотрю на экран – не показалось ли?

– Лена, это я.

– Артём?! – Она выдыхает так, что динамик хрипит. – Ты живой! Я всех потеряла! Связи нет, Гром молчит, Ирина…

Ирина, услышав своё имя, подскакивает, вырывает у меня трубку:

– Ленка! Ты где? Мы тут в лесу… Артём меня из дерева вытащил, представляешь? Из дуба! – Она смеётся и плачет одновременно.

Я не мешаю. Пусть выговорится. Лена что-то отвечает, я забираю телефон обратно.

– Ирина со мной, – говорю. – Цела, только в дереве успела побывать. Как сама?

Лена понижает голос:

– В Питере. У одной знакомой из прошлой жизни, пустила переночевать. Артём, тут патрули на каждом углу. Проверяют документы – всех подряд шмонают. А по телевизору круглосуточно твердят про «Великий день единства». Через две недели на Красной площади.

Да уж, плакаты мы уже видели.

– Знаю. Что ещё?

– Есть свежие указы. Император создаёт сеть лагерей для «перемещённых лиц». Это про иномирцев, Артём. Их ловят по всей области.

Прикидываю. Собрать иномирцев в одном месте – рискованно, это армия, если организуются. Значит, у императора есть способ их подавлять. Для чего? Рабы, опыты? Хрен его знает. Но факт: раньше убивали, теперь ловят живьём. Это неспроста.

– Значит, теперь не просто стреляют при встрече, а собирают партиями. – Я оглядываюсь на плакат с улыбающимся парнем. – Для аномалов – плакаты, для иномирцев – облавы и лагеря. Два фронта.

– Согласна, дичь полная. И что будем делать?

– Первое: найди остальных. Грома, Петровых – всех. По любым каналам, через клиентов «Кодекса», через кого угодно. Собери команду заново.

– Поняла.

– Второе: собирай информацию. Что говорят о новых указах, о перемещениях войск, о лагерях. Всё, что касается иномирцев и аномалов.

– Хорошо. А ты?

Отвожу взгляд в сторону. Рынок пустеет, бабульки собирают огурцы, продавец техники уже зевнул три раза подряд.

– Я пока здесь, в лесу. Тоже ищем союзников. Держись.

– И ты. – Она замолкает, потом добавляет: – Артём, будь осторожнее.

– Передай привет питерским разводным мостам.

Разговор прерывается «сам». Смотрю на экран – связь пропала. Но мы успели.

Ирина смотрит на меня.

– Лена в Питере, всё хорошо. – Убираю телефон. – А вот Иномирцев теперь ловят и собирают. И если это не пресечь, появится ещё одна сеть, помимо нашей подпольной – сеть этих лагерей.

– Тогда наш лагерь в опасности.

– Пока никто, кроме грибников, надеюсь, не знает, где он. Но узнают и другие, если жителя лагеря не будут осторожны. И если мы к чертям не вырежем этот режим вместе с его основателями, и чем быстрее, тем лучше.

Она смотрит в сторону рынка – тот начинает редеть. Что, впрочем, объяснимо – Солнце перевалило за полдень. В подобных городках на рынках это уже считай как будто вечер.

– Нам ещё за продуктами. – напоминаю Ирине, которая после звонка стала чересчур задумчивой. – Но сначала пойдём поедим. Я видел закусочную при гостинице.

Прямо у входа в закусочную стоит автобус. Старый, видавший виды – краска облезла, на боку траурная надпись «РИТУАЛ», и под ней – чей-то номер телефона, написанный баллончиком, поверх закрашенный другой краской. Рядом с автобусом патрульная «Нива» с включённой мигалкой, мигает тускло, как умирающий светляк.

Двое в форме тыкают артефакт-детектором в днище автобуса. Детектор пищит, не слишком громко, скорее показывает нормальный уровень магического фона. Водитель стоит в стороне, опираясь на трость. Лицо заросшее, щетинистое, глаза усталые и по правде сказать, злые.

– Я вам объясняю – это штатное охлаждающее оборудование на артефактах, – хрипит он, – автобус для перевозки… – он сплёвывает – сами знаете кого – таких как вы, только мёртвых. Все документы есть.

Но патрульные не слушают и, кажется, собираются начать обдирать обивку в салоне, чтобы что-нибудь там найти. Подхожу ближе, встаю между ними.

– Гражданин, не мешайте работе, – говорит мне один из проверяющих, при этом не глядя на меня. – Или у вас есть что сказать?

– Есть, – отвечаю просто. – Можете сворачиваться. Объект чист.

Оба поднимают головы. Лысый с татуировкой отводит детектор, щурится:

– А вы кто?

Достаю паспорт, разворачиваю перед его носом:

– Маг-аналитик Связев, служба контроля социальных связей. У меня к водителю вопросы по договору перевозки. Ваша проверка закончена.

Нити патрульных – серая скука. От моей наглости вспыхивает оранжевая – раздражение, за ней жёлтая – злость, и следом красная. Пора действовать.

Использую «Подмену договора». Нахожу нить-связь: «Я, как патрульный, обязан досмотреть автобус согласно распоряжению № 304». И меняю один пункт. «Досматривать не нужно. Нужно доложить о чистоте и убыть на следующий пост».

– Вы уже всё проверили, – говорю спокойно, даже нарочито скучающе. – Ничего подозрительного. Можете быть свободны. У вас там, кстати, через квартал «Газель» с хлебом стоит, проверьте лучше её. Водитель подозрительный.

Амулет у патрульного гаснет – фиолетовое свечение сжимается в точку и пропадает.

– Точно… мы всё проверили, – бормочет он. – Ничего нет.

Другой хлопает детектором по ладони, прибор издаёт короткий писк и замолкает. Забираются в «Ниву», двигатель чихает раз-другой и заводится. Господа уезжают, без спора, без драки.

Водитель автобуса стоит, смотрит на меня. В руках – трость, чёрная, с потёртой ручкой. Опирается на неё так, будто готов не только на неё опираться, но и ударить, если приспичит.

– Ты кто такой? – кашляет он.

– Тот, кто только что спас тебя от штрафа тысяч в пятьдесят и, возможно, ареста. – Киваю на его ногу. – Что с ней?

– Старая травма. Производственная. – Он плюёт в сторону, метко – прямо в лужу. – Пресс упал. Дробление костей. Теперь на ритуальных автобусах гробы вожу. Раньше на заводе работал наладчиком, двадцать пять лет. А теперь – «Ритуал», покойники и свежие венки. Скорбенко моя фамилия.

– Слушай, Скорбенко. Ногу твою, конечно, жаль. Но мне нужен автобус. Для закрытой религиозной общины в лесу. Люди тихие, не курят, не пьют. Водитель тоже нужен в комплекте. Заплачу.

Он хмыкает, скрежещет зубами.

– Это чё, баптистов везти? Или свидетелей, ну, тех самых?

– Типа того.

Ирина встаёт рядом. Скорбенко переводит вопросительный взгляд с неё на меня.

– Это моя помощница. Она тоже из общины.

Ирина молчит, смотрит на него с лёгкой улыбкой.

– Ладно, – говорит он. – А чего вы в лесу-то? Храм, что ли, строите?

– Ближе к природе, – отвечаю. – Не суть. Вот задаток.

Достаю из кармана двадцать тысяч, протягиваю.

Скорбенко смотрит на деньги, потом на меня. Нити его дёргаются – жадность борется с недоверием. Жадность в итоге побеждает.

Он берёт купюры, пересчитывает, складывает во внутренний карман своей невообразимо старой куртки, такой же, наверное, древней, как автобус.

– Потом ещё столько же после первого рейса. И по договорённости дальше.

– Тачка моя, – предупреждает он. – Бензин ваш. И если что – я не в курсе. Вы меня не видели.

– Договорились.

Протягиваю руку. Он жмёт – широкой, мозолистой, с коричневыми пятнами, пальцы сильные, не трясутся.

– Когда выезд?

– Как скажу. Предварительно завтра утром. Будь на связи. – Даю ему номер. – Лишний раз не звони, я сам свяжусь.

Скорбенко суёт телефон в карман. Опираясь на трость, обходит автобус, проверяет шины – трогает мыском ботинка, оценивает давление. На заднем колесе что-то находит, похоже на гвоздь, чертыхается, выдёргивает.

– Завтра вечером подъезжай к лесу за восточным объездом. Увидишь просёлок, сверни на него, через три километра будет поляна. Я пришлю координаты перед выездом.

Скорбенко кивает, залезает в автобус. Двигатель рявкает, выпускает клуб едкого чёрного дыма. «Ритуал» вздрагивает, дёргается и уползает, ныряя за угол хлебозавода.

Ирина смотрит вслед автобусу.

– Он надёжный?

– Водитель или автобус? – усмехаюсь я. – Водитель – пока да. Таким, как он, заработать только в охотку, и он здешний, накосячит, все будут пальцем показывать.

Заходим, наконец, в закусочную. Пластмассовые столики, клеёнка в клеточку, запахи дешёвого кофе и табачного дыма – вот и вся закусочная, хоть и для такого городка более чем органично. Даже здесь над входом повесили портрет Императора, и опять с круглыми зрачками, но я всё равно морщусь от вопиющего лицемерия. На стене, чтоб уж наверняка, плакат «Мы за чистое будущее!» с перечёркнутым иномирцем.

Официантка – женщина лет пятидесяти, почти не улыбается, под стать местечку. Хорошо, что вообще подошла.

– Две порции пюре с котлетой, – заказываю.

– Мяса нет, – сообщает она равнодушно, даже не извинившись.

Я переглядываюсь с Ириной.

– Тогда просто пюре. И борщ без мяса есть?

– Есть.

– Две тарелки борща и две порции пюре. И морс. – Отдаю меню.

Официантка уходит. Ирина наклоняется ко мне, понижая голос:

– Мясо закончилось? Это что, дефицит?

– Или к празднику придерживают. Или цены у поставщиков поднялись. – Пожимаю плечами. – Или иномирцы по лесам всю живность употребили.

Ждём. В зале никого, кроме нас и двух мужиков в углу, которые молча пьют кофе и смотрят в телефоны.

Через пять минут входят двое. Форма УНМА, офицерские погоны. Один повыше, с бритым затылком и такими синими тенями под глазами, будто их нарисовали углём. Кожа землистая, на скулах красные прожилки – похоже, не столько не спал, сколько перестал за собой следить. Второй пониже, круглый, с красным лицом – этакий любитель выпить, хоть сейчас и трезв.

Заказывают кофе и коньяк. В жёлтых нитях – возбуждение, болтливость. Каждому из них чешется друг перед другом выговориться.

– …честно, я сам не понял, – говорит высокий, подливая коньяк в кофе. – Нам сказали: две недели, Красная площадь, «грандиозное шоу», мать его. Император лично будет открывать.

– И что за шоу? – Красномордый жуёт пирожок.

– Не знаю. Сказали – единство рас, мощь империи, все дела. Но говорили что-то и про артефакты. Я хрен его знает. Может, разломы закроют навсегда?

Высокий понижает голос:

– Да я тоже разной хрени слышал. Белов там что-то из Кремля не вылезает третью неделю. Что-то там настраивает. Аж в подвалы спускается.

– В эти, лаборатории что ли? – Красномордый проглатывает пирожок, свистит. – Да из него учёный, как… из меня.

– Что за лаборатории?

– А ты басни эти не слышал разве? Типа там лаборатории были, ещё при старом императоре, и до него.

Красномордый оглядывается, замечает нас, замолкает. Высокий пихает его локтем.

– Надеюсь, нам за это хоть премию дадут, – говорит уже тише. – Месяц ходить в патрулировании… честно, задолбало. Вчера пятьдесят километров отмахал по лесам. Кого мы там ищем? Ах да, наверное грибы.

– Тихо ты, – высокий оглядывается снова.

– Да чё тихо! Нет там этих долбаных иномирцев, только бабки с грибами.

Они допивают, расплачиваются, уходят. Красномордый на прощание бросает взгляд на Ирину, но ничего не говорит.

Ирина выдыхает:

– То, о чём ты говорил? Иномирцев ловят?

– Ещё не ловят, ищут, – поправляю. – Но не нашли. Пока.

– А что за шоу?

– А здесь и у меня вопросы. Мы должны узнать.

Протягиваю официантке купюры, та принимает, долго ищет сдачу в фартуке, чешет затылок. Скоро, наконец, выходим на улицу.

– Пойдём отсюда, – говорю. – Нам пора в лагерь, собирать наших друзей в путь-дорогу до Москвы.

У блокпоста на выезде уже другой патруль – также двое в форме, неизменно курят у неизменной «Нивы», лениво провожают взглядом редких прохожих. Проверяют выборочно, нас не трогают.

Прежним путём возвращаемся в лес, к вечеру мы уже в лагере. Костер вовсю горит, иномирцы сидят вокруг, кто-то чинит оружие, кто-то спит.

Старый скиталец встречает у входа.

– Всё? – коротко спрашивает он.

– Всё. – Отдаю ему батарейки и пакеты с продуктами, а также мешочек с камнями. – Не пригодились. Оставь себе.

Он смотрит долго и с неподдельным удивлением. Батарейки и камни прячет в карман куртки «Адидас».

– Ты завтра уходишь?

– Уходим. Часть твоих – с нами.

Он молчит. Потом разворачивается и так же молча уходит к костру.

Ирина смотрит ему вслед.

– Тяжёлый он какой-то.

– Возраст, – поясняю я и осекаюсь: Арателем в прошлом моем мире я прожил двести пятьдесят семь лет, неужто тоже со стороны был таким же душнилой? – Мы не знаем, какую жизнь он прожил. Может быть, он многое потерял.

Возвращаемся в домик. Выкладываю нашу часть продуктов на стол – по сути та же гречка, тушёнка, хлеб, соль. Завтра на резервный случай заберём что-нибудь из этого с собой.

– Ты спи, – говорю Ирине. – Завтра рано встаём.

Она опускает веки и уходит. Я ложусь на свои нары.

Пробую набрать Грома – тишина. Петрова – то же самое.

Засыпаю под голоса иномирцев снаружи у костра – гортанные, низкие, похожие на треск камней.

Просыпаюсь, когда снаружи ещё не рассвело, но в окно уже пробивается серый свет – то самое первое утреннее просветление после ночи. Ирина в маленькой комнате возится, слышно, как скрипят доски.

– Подъём, Ирина, – говорю я в стенку. – Через час выезжаем. Не проспи. – пока связь ловит, пишу сообщение Скорбенко, чтоб прибыл и делаю контрольный звонок, чтобы разбудить, если спит.

Ирина громко вздыхает. Потом я слышу, как она переворачивается на другой бок, и говорит непривычным мне голосом – низким, вкрадчивым, почти мурлыкающим:

– Командир, ну может, повременим с этой Москвой? А? Ну его. Полежим ещё немного, разомнёмся с утречка… Я тут нашла удобное положение, мне кажется, тебе бы понравилось.

Я замираю. Что-то в её интонации заставляет меня слегонца удивиться. Дамочка Ирина никогда так со мной не разговаривала. Ни даже близко к тому, ни даже в шутку, всяко, но без этого кошачьего голоса. По делу – да, с иронией – тоже бывало, но чтобы вот так…

– Ирина, – говорю я, – Ты в порядке? Точно не ударялась о дерево, когда в нём сидела?

Она мягко усмехается:

– Ну что? Только представь: ты не бегаешь по рынкам, не разрываешь нити, а лежишь и никого не спасаешь. Хотя бы час. И я рядом. Греем друг друга. Без твоего вечного «не до этого».

Я не успеваю ответить. Слышу скрип кровати, потом тихие шаги. Дверь скрипит.

Ирина стоит на пороге. Волосы растрёпаны, лямка бюстгальтера сползла с плеча, в глазах – решимость. Смотрит на меня, не мигая.

– Командир, – говорит она тихо. – Я готова к твоим командам. Любым.

Глава 4

В полумраке её глаза светятся. Стоит, чуть выставив вперёд колено, босая, волосы растрёпаны.

Я смотрю прямо на неё.

– Ирина, – говорю спокойно. – Возвращайся в свою комнату.

Она не двигается.

– Я серьёзно, – добавляю.

– А я серьёзнее, – шепчет неожиданно жёстко. – Ты думаешь, я шучу?

Нити её розовые, не припомню, чтоб наблюдал такие у неё. Да ещё и с такой бешеной пульсацией.

– Когда? – не успокаивается она.

– Не время, – отвечаю. – Не здесь.

Подхожу к двери, открываю шире.

– Иди.

Ирина молчит, потом поправляет лямку, дёргает плечом.

– Ладно, командир, – говорит с лёгкой горечью. – Ты у нас стратег. Я подожду.

Выходит, не оборачиваясь. Дверь за ней закрывается не до конца – остаётся щель. Слышу, как она шуршит одеялом, потом скрипят пружины.

– Завтрак хотя бы будет? – доносится уже бодрее, как ни в чём ни бывало.

– Будет, – отвечаю. – Собирайся.

Накидываю куртку, выхожу в коридор.

Костер почти догорел. Несколько углей ещё тлеют в золе, тонкий дымок тянется вверх. У огня сидят двое сильверов – те, кто дежурили ночь. Один чинит рукоять копья: обматывает её тряпкой, туго, старательно, кусает край зубами, чтобы оторвать. Второй просто смотрит в сторону леса, не моргая.

Из домика выходит старый «Адидас». Сейчас капюшон откинут, лицо видно лучше, чем до того, и оно выглядит ещё более морщинистым.

– Доброе утро, – говорю я. – Как спалось?

Он поправляет воротник, потом долго смотрит на меня, щурится:

– Шумишь, Артём. Люди ещё спят.

– Люди уже встают, уважаемый. Солнце через час поднимется. Мне нужно пятнадцать добровольцев. Тех, кто не боится ехать в большой город.

– Пятнадцать – это много, – он чешет затылок. – Молодёжь рвётся, это да. Старики – нет. Я поговорю.

– Поговори. И рясы собери. Такие, как у тебя. Длинные, с капюшонами. Чтобы лица не видно.

Он смотрит на меня с подозрением:

– Зачем?

– Маскировка, – терпеливо объясняю. – В городе сейчас ловят таких, как вы. В рясах будете похожи на монахов. Религиозная община.

Скиталец вздыхает, разводит руками, мол, делай что хочешь, потом уходит будить своих. Начинается обычный утренний гам – иномирцы вылезают из домиков, кто стоит и озирается, кто сразу идёт к костру греться. Один сильвер протирает глаза и начинает рассказывать что-то соседу – звонко, быстро, активно жестикулируя. Краг рявкает на него – мол, рано ещё орать. Сильвер замолкает, обиженно отворачивается.

Скиталец приносит большой свёрток. Пятнадцать ряс, длинные, до пят, с глубокими капюшонами, серые и чёрные, все разного размера и состояния. Одна с дырой на локте, сквозь которую явно будет видно серебристую кожу. Другая – с тёмными пятнами, похожими на плесень. Третья пахнет так, что постирать бы, да времени нет.

Следом из-за домика выходят отобранные добровольцы. Семь сильверов – молодые и постарше, шестеро крагов, среди них тот, что вчера ломал дерево, и двое скитальцев в длинных тёмных балахонах. Крэгг, тот самый краг, который ломал дерево и помогал освободить Ирину, выступает вперёд, делает короткий утвердительный жест – мол, я за старшего.

– Надевайте, – командую, разворачивая первую рясу. – Это ваша новая форма. Привыкайте.

Они подходят по очереди. Я помогаю каждому:

– Руки в рукава. Капюшон на голову. Застегни пуговицы, нечего сверкать серебром на солнце.

Первый сильвер – молодой, с бледной кожей и большими глазами – натягивает рясу, капюшон сползает ему на глаза. Он поправляет его раз, другой, третий, потом плюёт и оставляет так. Смотрит на меня оттуда, из-под ткани.

– Меня видно? – спрашивает неуверенно.

– Дурака из себя не строй, – отвечаю. – Поправь нормально. Ты боец, а не пугало огородное.

Второй сильвер – постарше, с более тёмной кожей – справляется лучше. Застегивается на все пуговицы, прячет руки, капюшон натягивает глубоко.

Краги, как я и ожидал, начинают ворчать. Их широкие плечи едва пролезают в рукава, ткань трещит по швам.

– Неудобно, – хрипит один из них, широкоплечий, с базальтовой крошкой на щеках. – Мне этот мешок мал. Я в нём дышать не могу.

– Дыши втянув живот, – советую.

– Я не умею, – обиженно отвечает он. – У меня нет живота, одни камни.

Крэгг застревает в собственном капюшоне. Мечется, мотает башкой, ткань трещит всё сильнее.

– Стой, чёрт тебя дери, – подхожу, хватаю рясу с двух сторон, дёргаю вниз. Голова крага выскакивает наружу с громким хлопком, будто пробка из бутылки шампанского.

– Спасибо, Артем, – выдавливает он, потирая шею.

– Терпи, друг. В Москве если будешь без этого – поднимут тревогу быстрее, чем произносится слово «иномирец».

Скорбенко подгоняет автобус ровно через час – не к самому лагерю, а к условленному месту, не доезжая. Не хотелось бы ещё до выезда шокировать его видом нашей необычной компании без грима, то есть без накидок с капюшонами, а то так и выезд сорвётся. Хотя, неизвестно, кого самому Скорбенко довелось перевозить на своём «Ритуале».

Мы уже здесь, пришли заранее. Слышу автобус ещё издалека – старичок тарахтит так, что земля под ногами вибрирует. Он останавливается, выпуская густой клуб чёрного дыма с запахом солярки и перегретого масла – запах, который я теперь волей-неволей буду ассоциировать с нашими авантюрами.

Скорбенко вылезает из кабины, опирается на трость, оглядывает лагерь. Спокойный, уверенный.

– Ваша братия готова? – хрипит он, сплёвывая в сторону.

– Почти. Давай поможешь с погрузкой.

– Я шофер, а не грузчик, – ворчит он, но всё равно лезет в багажный отсек, принимает наши мешки и пакеты с запасами. – Я там на заправку заезжал, пока вы тут дрыхли. Полный бак залил. Двести литров, представляешь?

– Намёк понял, будет оплачено.

– А то, – он постукивает себя по груди. – Я человек скрупулёзный.

Иномирцы уже устраиваются внутри салона, сгружают мешки с продуктами. Замечаю, что кто-то даже прихватил свою миску и деревянную ложку.

В салоне пахнет старым кожзамом, конечно же машинным маслом и сладковатой вонью ароматизатора на зеркале заднего вида. Пластмассовый ёжик в цветочек, ёлки-палки. Я решаю не спрашивать, откуда он взялся – мало ли какая история от водителя похоронного автобуса стоит за этим ёжиком…

Ещё раз окидываю взглядом наш отряд. Пятнадцать иномирцев в балахонах, краги в задних рядах, сильверы в середине, скитальцы отдельно на передних местах – все молчат, смотрят на меня.

– Раньше было «Агентство «Кодекс», – объявляю я. – Теперь – «Агентство «Ритуал». Похороним их режим.

Скорбенко качает головой, залезает за руль.

– Шутник, – бросает он, не оборачиваясь.

Автобус трогается. Несмотря на то, что едем по явно хреновой лесной дороге, транспорт идёт неожиданно плавно – Скорбенко, однако, ювелир, ведёт аккуратно, хоть и тачка старовата, и под нами что-то стучит и подвывает на каждой неровности. Лес за окном редеет. Сосны сменяются берёзами, потом полями, потом опять лесом, но мелким.

Через двадцать километров нас встречает первый пост. Патрульное авто поперёк дороги, как всегда двое в форме УНМА. Один с планшетом, второй с амулетом на шее – для проверки на магию.

Подходят к водительской двери. Скорбенко опускает стекло, протягивает документы:

– Автобус ритуальный. Везу тело. Инфекция – закрыто, не вскрывать, – говорит он ровно..

Патрульный заглядывает в салон – видит рясы, капюшоны, лица под ними не разобрать.

– Кто такие? – спрашивает, кивая на пассажиров.

– Монахи. Община, – Скорбенко не моргает. – Провожают усопшего. Их вера не позволяет показывать лица на похоронах.

– Лица покажите, – настаивает патрульный. – Приказ.

– Не положено, начальник, – вежливо, но твёрдо говорит Скорбенко. – Им после этого обряд заново проводить. А покойный, – он указывает в сторону багажного отсека, – из их числа был. Особо чтимый.

Нити патрульного – серые, с лёгким желтоватым оттенком. Ему лень связываться, он хочет перекурить и забыть о том, что надо кого-то останавливать и проверять. Он возвращает документы, машет рукой:

– Езжайте. Но без остановок в черте города. И чтобы к вечеру снова были за МКАДом.

– Вас понял, – Скорбенко отдаёт воинское приветствие, плавно трогается.

Ирина выдыхает рядом со мной:

– Пронесло. Аж пот прошиб.

– Он сам не хотел связываться, – отвечаю. – Ритуальные автобусы – такая себе примета для патрульных. Говорят, на них, как там, весь негатив переходит от покойников. Бред, конечно, но может сработать покруче любой магии.

Следующие два поста пропускают нас вообще без остановки. На четвёртом посту патрульный с планшетом смотрит наши документы минуты две, потом спрашивает:

– А чего пассажиры молчат?

Я отвечаю:

– Обет молчания. Траур.

Он пожимает плечами и отпускает.

Через часа полтора выруливаем на МКАД и какое-то время едем в потоке фур, сквозь выхлопную гарь мегаполиса, мимо щитов с портретом Императора. Скорбенко чертыхается, крутит руль, петляет между тихоходами.

В какой-то момент он сворачивает на съезд, и автобус ныряет в промзону. Здесь всё серое: заборы, асфальт в трещинах, из которых торчат целые кусты, ангары с облупившейся краской, трубы, из которых ничего не дымит. Дорога скоро становится грунтовкой – две колеи, между ними трава.

Через десять минут он останавливается у высоких металлических ворот. Краска облезла, на одном столбе старая камера, на другом – домофон, весь в царапинах.

– Склад Новикова, – объявляю я, выходя. – Приехали.

Скорбенко сигналит – коротко, два раза. Тишина. Потом скрежет, и ворота начинают открываться, медленно, с протяжным стоном, будто их не открывали сто лет.

Пожилой сторож в телогрейке, лицо испитое, глаза цепкие, навылет. Он щурится на меня, узнаёт.

– А, тот самый, – говорит негромко. – А Борис Борисович не предупреждал.

– Борис Борисович не в курсе, – отвечаю. – Но мы свои.

Он смотрит на автобус, качает головой.

– Проходите. Старший ждёт.

Внутри ангара – полутьма, редкие тусклые плафоны под потолком. В дальнем конце я различаю ящики, стеллажи, а на них – серебристые силуэты.

Восемнадцать сильверов. Те, кого мы когда-то сюда эвакуировали. Живы, здоровы, даже немного отъелись – у одного проступает пузо, хоть и металлическое. Сидят на ящиках, переговаривается на своём – голоса высокие, мелодичные, как колокольчики.

Из глубины выходит Старший. Нити синие, ровные, настороженный, но без враждебности.

– Артём, – понимаю я через артефакт-переводчик. – Не ждали.

– Привёл подмогу, – киваю в сторону автобуса. – Пятнадцать бойцов. Сильверы, краги, скитальцы. Разместишь у себя?

Старший смотрит на иномирцев, которые уже входят в помещение. Один краг спотыкается о порог, чертыхается. Сильвер из местных, сидевший на ящике, издаёт мелодичную трель – похоже, усмехается, но Старший бросает на него взгляд, и тот затихает.

– Место есть, – объясняет сторож. – Но чем их кормить? Борис Борисович под арестом, связи толком с ним нет. Запасы на исходе.

– Организуем, – отвечаю.

Старший кивает, командует своим:

– Освободить угол, принести подстилки.

Сильверы начинают перетаскивать ящики, кто-то подаёт команды, мелодично, будто поёт, и этот звук в бетонных стенах звучит даже неожиданно красиво.

Сторож, стоящий в дверях, кашляет, трогает козырёк.

– Вы это… долго будете?

– Я сейчас уеду, – говорю. – Остальные... Надеюсь, недолго. Зависит от того, как скоро свергнем самозванца.

Он вздыхает, достаёт из кармана смятую пачку «Беломора», но не закуривает, просто мнёт в пальцах.

– Новикову, если свяжетесь, передайте: Семёныч не подвёл.

– Передам, – обещаю.

Объясняю прибывшим вкратце через переводчика:

– Здесь жить. Слушаться Старшего. Я скоро вернусь.

Краг, тот, что застревал в капюшоне, здоровенный, молчаливый, вдруг подходит ко мне, хлопает по плечу своей каменной ладонью. Это прям даже весьма ощутимо, но я не показываю вида.

– Удачи тебе, человек, – хрипит он.

– Спасибо, – хлопаю его в ответ, и это так же не менее ощутимо, не ему, а разумеется мне.

В этот момент у меня в кармане вибрирует телефон. Номер неизвестный, даже без региона. Я смотрю на экран секунду, потом провожу пальцем, подношу к уху.

– Да, слушаю.

– Артём! – Голос Петрова, сбивчивый, радостный, он почти выкрикивает в трубку, будто боится, что связь оборвётся в следующую секунду. – Слава богу, слава богу! Ты трубку взял! Я уже три часа звоню, всё без ответа, я думал, всё, конец, мы пропали, и ты пропал, и вообще – катастрофа!

Я невольно улыбаюсь – слышать его голос, пусть и паникующий, приятно. Петров – один из немногих, кто остался со мной с самого начала, и его «катастрофа» звучит почти как «я скучал».

– Петров, – говорю я, стараясь звучать как можно спокойнее, хоть и самому чуток волнительно. – Живой. Я рад тебя слышать. Вы где?

– Да мы… Клавдия Петровна… – он запинается. – Короче, портал Павла выбросил нас к Мещерской! Открываем глаза, и оказывается сидим мы с Клавдией Петровной в креслах, розовых таких, а перед нами княгиня в халате. И в руке бокал, какой-то коктейль с зонтиком. У нас шок, у неё тоже. Клавдия Петровна не теряется, и говорит: «Здравствуйте, извините за беспокойство, ваша милость». А княгиня спрашивает: «Вы кто?» – «А мы Петровы, это, случайно тут». Артём, это был кошмар! Я хотел сквозь землю провалиться.