Читать книгу "Из варяг в греки"

Ольга покраснела. Как это он угадал? Или все уже знают про Малко?

– Я уже не гожусь тебя наставлять, – тихо продолжил он, – раньше бы давно за волосы оттаскал, как суку за ухо. Что мне князь? Ты пока с ним вокруг огня не ходила, чашу не пила, да на ложе не ложилась. Тебя бы прищёлкнуть, как вошь на ногте. Да не успею замену найти на завтра. А тебе завтра слово держать.

Он отёр взмокший лоб и сел отдышаться на сундук.

– Теперь слушай.

Жирослав наставлял её до утра. Потом дал немного поспать, и до полудня прошла встреча Ольги с печенегом. Загылбай не знал, что перед ним ещё не княгиня, а невеста. Хотя и подивился её молодости.

– Если у вас даже дети такие мудро правят, то силён Киев, – заметил он, присаживаясь на подушку. Её привезли с собой из степи. Славяне не знали подушек, а там, где уже начинали узнавать, клали их не под ягодицы, а под голову, чем сильно смешили степняков.

– Хорошо ли ночевали гости? – спросила Ольга. Ей легко далось начать разговор без дрожи в голосе. Власть тут же опьянила её и осталось лишь не противиться. Это заметили все по блеску её сыро-зелёных глаз.

– Будет что рассказать, – ответил Загылбай, загнув угол рта, – в наших землях таких красавиц не сыскать.

Ольга проглотила отвращение, поняв, что печенегов развлекали молоденькими невольницами. Она холодно кивнула.

– Я рада. Но с чем же вы к нам пожаловали? Уж не на красу нашу глядеть, знаемо.

– Позволь сразу молвить, – сказал он и, получив добро, выдал на одном дыхании, – каган Игорь, как знает госпожа, не первое лето ходит на Пересечень, да в болотах там стоит. Недавно мы снова видели его дружину, когда собирали дань с уличей.

Он многозначительно промолчал. Ведь сам Киев не собирал дани в тех землях. Ровное молчание княгини Загылбай принял за стойкость при нанесённой обиде.

– Теперь твой каган построил там город. За две луны.

Ольга снова не повела бровью, а бояре вокруг зашептались.

– Нам уже нехорошо – это ведь наши данники. Зачем каган Игорь портит с нами мир? Зачем хочет отнять наши угодья? Но я не злюсь на него, а даже смешно мне. Ведь он ничего не может! – продолжил печенег. – Никто не строит свой город там, где намерен победить и забрать себе чужой. Это всё равно что встать на колени перед стенами, которые не можешь взять, и молить их пасть. И каган не бросает своих людей в чужой земле. А наши гонцы сказали, что он покинул Пересечень и уже по дороге сюда. Корабли Киева готовятся к отплытию. Да будут мои глаза перстнями коршуна, если это не так!

– Наш добрый гость не может знать, что на уме у князя! – встал со скамьи боярин Радуйло. – Одно дело, коли…

– А ну! Молчать! – зыкнула Ольга, и вдруг вся скамья бояр вздрогнула. – Не к вам говорят, а ко князю!

Словно свекольным соком обдало лица. Девка безродная киевской знати рты затыкает!

Загылбай внимательно проследил за лицами бояр. Но те быстро вернули прежнее выражение. Все, как один, умолкли, а Радуйло сел, даже склонив голову. Загылбай ничего не прознал.

Не выноси сор из избы – таков неписаный закон славян. Ольга хорошо впитала его. Позже она сама кланялась в пояс Радуйле, прося извинить за дерзость, но и тот знал, что девица играла, и зла не держал.

– Продолжай-ка, – сказала Ольга.

Загылбай развёл руками.

– Вот и прошу я тебя, мать дома великого, отговорить мужа от дурного дела, да позора вдобавок. Ведь уличи себе не хозяева. И потому так сильны, что за ними наши ханы стоят. А если Игорь копьё на уличей повернул, значит, и на ханов встаёт. Сама рассуди, чем дело выйдет. А что на болотах второй год стоит без толку – так смех только.

Загылбай сложил руки на груди и был готов слушать.

– Если это всё, о чём просишь, то будь по-твоему. Мужу передам твои слова. Голова – он, а я только совет мирный.

– Передать мало, – Загылбай расплёл руки и упёр их в колени, подавшись вперёд острым оком, – ты сама думай-решай.

– А если таково моё решение – ему передать. Что ж с того?

– Нечего ему передавать, княгинюшка, – тишина звенела от его слов, – там, за Черниговом, в дне пути от Киева, стоит моя тьма. Десять тысяч конных. Любого сметёт враз. Не успеет он народа покликать. Так слушай дальше, голубушка. Я не им говорю, – он мотнул головой на бояр, – а тебе одной. Бери мою тьму конных, владей. Сам тебе служить пойду. Только задави мужнину дружину, да его на место поставь. Очаг ваш ворошить не хочу, и тебе решать, что с ним делать… Любить его будешь, как раньше любила – твоё право. Но дружины его лишишь с моей помощью, сама Киевом править станешь, а Игорь твой умнее будет. У нас в степи говорят, мужу голову перед женой склонить – умнее стать. Потому что склонить перед женой голову можно только в одном случае – если она за тебя на тот свет сходила, да душу твою живой вернула.

У Ольги кружилась голова, слова печенега точно крутили её нитями. Бояре не смели даже шептать. Печенег диктовал свои условия прямо тут, в сердце Киева. И у него была власть, чтобы их диктовать, в этом не сомневался никто.

– В твои руки приношу власть над Киевом и душу мужа твоего в придачу. А иначе, ничего мне не стоит его отправить в степи охоты вечной к предкам. А тебя тогда и знать не захочу. Но готов служить тебе, если примешь мой уговор. Впусти моё войско в город.

Ольгу испугала не угроза темника Загылбая, а та тишина, которая сковала бояр. Статные бородатые мужи с золотыми поясами на мощных животах, чьи отцы были старейшины первых родов, боялись даже шепнуть. Плохо было дело – войска в городе нет, а за день ополчение не соберешь. Печенеги теперь сильны, как никогда, и стоят в дне пути.

Да, Олег освободил Чернигов от дани кочевникам, но Олега не стало, и по степи быстро разнеслась весть об этом. Кони печенегов самые быстрые и выносливые, от того Вороталмат первый узнаёт обо всём. За это хазары называют его степным волком – тот словно чует вести по запаху ветра.

Взгляды бояр были теперь прикованы к Ольге. Эта девчушка вдруг стала для них всей жизнью. Неразумная и желторотая. Как смеются над ними боги, загнавшие в такую западню!

А если Ольга согласится?

Кое-кто здесь ждал этого, кое-кто был за союз с печенегами, видя свою выгоду. Иные свою выгоду связывали с выгодой всей земли и рода, и она кончалась там, где начиналась воля чужаков. Те и другие ждали ответа, и воздух трещал по свечным огонькам от того напряжения.

– А муж мой и дружина его – одно тело, – после долгой паузы начала Ольга. – Тяжко телу без головы, да ей без тела света не видеть. Дружина моего князя ему отец и мать. А что я? Жена, коих много вокруг ходит, да каждый день может новая прийти. Князь волен – иная придёт, и мне подвинуться надо будет. А дружина иная не придёт, коли эту отдаст. Так родителей не меняют.

Ольга говорила ладно, тому научил её давеча Жирослав. Прошлой ночью сидела она с ним в горнице и слушала про Игоря то, что и слышать бы не хотела. Известно, что важнее всего в этом свете Игорю была дружина. С воинами он вырос, не имея рядом отца и матери. Дружина стала ему плотью и кровью. Кто слушался кого, не разобрать было. Князю давали, конечно, волю на приказы, но как только что-то начинало быть неудобно войску, оно не молчало, не терпело ради смутных дальних целей, ведомых князю, а смело говорило и требовало с него. Кого ограбить, кого не трогать, где жировать, а где пояса затянуть – всё решали дружинники.

– Но если тебя он завтра же сменит на иную, – настаивал Загылбай, – то что тебе толку поддерживать его? А я дам тебе власть, и только ты будешь его женой. А уж вернее, ты, коли захочешь, себе сколько угодно мужей наберешь.

Кое-кто из свиты Загылбая усмехнулся.

– Сам же сказал, что не лезешь в наш очаг, – сощурилась Ольга, – а теперь решаешь, с кем мне ложе делить?

Загылбай опустил глаза. И впрямь, это был его просчёт. Девчонка оказалась ретивой.

– Что ж, – он досадливо пожевал ус, – не хочешь, стало быть, слушать меня?

– Матушка, – шепнул кто-то из бояр в ужасе. Но Ольга не обернулась.

– Я своего князя выбираю! А значит, и его дружину. А тебе города не открою, – ответила Ольга.

Пьяное чувство власти обожгло сердце. Она вдруг встала с резного трона и громко возгласила:

– Эй, гридни!

Человек десять юношей с копьями встрепенулись на зов.

– Взять их! – она указала тонким пальцем на печенегов.

Гридни замешкались. Но самый румяный, уже влюблённый в молодую будущую княгиню, перескочил через скамью бояр и выбежал в центр залы, где сидели гости. За ним кинулись остальные, взяв печенегов в кольцо.

Бояре хватались пятернями за лица. На их глазах рос ком страшных событий, и остановить его было нельзя. Они сами поставили её указывать, и назад пути нет. А боялась ли Ольга, что после таких дел её придушат в коридоре терема эти же бояре своими руками? Нет, не боялась. В тот момент хмельной воли она ни о чём не думала, а просто жила, и дышала полной грудью. И ком вырос так, и воля так взыграла, что руки у бояр не смогли подняться на неё.

***

Варягов в Киеве обычно было много. Почти всё войско князя. Когда они уходили в поход, городу дышалось легче. Варяги не сеяли, не пахали, не вели честных торгов, а только пили и приставали к девкам. Но без них город был бы слаб. За отличных воинов спорили звонкой монетой и хазары, и Царьград, и то, что Киеву перепало пять сотен бойцов, было великой удачей. Точнее, заслугой Олега Вещего. Ради такой охраны можно было и потерпеть пьяные выходки.

Ульвар и Скьёгг шли по улице Киева, не вызывая подозрений. Ещё двое норманнов хотят служить князю – прекрасно. Пока ещё совсем мальчишки, но через два-три года цены им не будет.

– Думаешь, сестра нас узнает? – спросил Скьёгг. – Здесь столько людей, что я бы никогда не отличил одного от другого!

– Хельга уже привыкла. Научилась различать. Конечно признает.

Ульвар остановился у лавки с яблоками. Ему нечем было заплатить, и он предложил рассчитаться позже, когда станет гриднем и получит содержание от князя.

– Как станешь, так и приходи, – сказал торговец.

– Если голод прикончит меня прямо тут, я не стану гриднем, и ты не получишь платы за яблоко, – не сдавался Ульвар.

– Дружина ест мои яблоки бесплатно, – хмуро ответил торговец, – за то, что они охраняют нас, мы кормим их. Так будет всегда.

– Но если мы станем частью дружины, охрана твоя будет ещё лучше. Так что ты не прогадаешь, если дашь мне яблоко уже теперь.

– А нам и так никто не грозит. Это в Чернигове дела плохи. В Переславле… А у нас в самый раз.

– Но ты же хочешь, чтобы мы взяли Царьград? – не унимался Ульвар. – Говорят, князь Олег был близок к этому? И если такие молодцы, как мы с братом, будем приходить в дружину, то скоро ромеи сдадутся.

– А мне-то что с того?

– Твои яблоки будут покупать ромейские купцы.

– Э нет, – махнул рукой торговец, – там, наверху, свои законы, а до простых людей им дела нет. Как мы пахали, так и будем пахать, и не важно, станет Царьград нашим или нет.

– Вот потому ты такой оборванец, что не веришь в силу князя! – Ульвар указал на поношенную рубаху торговца.

Тот был уже стар и не захотел ввязываться в драку, но обиженно отвернулся.

– Пошли, Скьёгг. Это не наши люди.

Они ушли с торжища, глотая голодную слюну.

– А где же наши? – спросил младший брат. Пришлось дать слезе скатиться по щеке, чтобы старший не видел, как он смахивает её.

– Наши там, – Ульвар указал на белёсые стволы частокола.

Теперь их путь лежал в княжий детинец. У входа их остановили караульные, осмотрели, отобрали луки и пропустили за ворота.

– Бери одесную, – указал направление страж, – там изба тысяцкого. Его спроси. Асмундом звать.

Братья, сутуло осматриваясь, прошли по тропе среди копей и идолов до избы. На стук вышел сам Асмунд.

Скьёгг сжался ещё больше, когда увидел великана с перевязанным плечом. Это его, Скьёгга, стрела ранила воеводу. И Ульвар тоже подсел в коленях. Асмунд не признал их, а уж о том, что именно эти мальчишки чуть не убили его под Искоростенем, ведать не мог.

Он видел двух трусоватых отроков. Голодных и оборванных. Они ищут хлеба и готовы платить за него своими животами.

– Прочь! – вяло бросил он и затворил дверь.

Братья попятились с крыльца. Но идти было некуда, в брюхе ворочался ёж, а мгновенье назад они видели своего главного врага.

– Он передумает, – заключил Ульвар. – Я услышал это в его голосе.

– Но я больше не могу, – всхлипнул Скьёгг, – уже три дня ничего во рту.

Он тряс Ульвара за льняной рукав.

– Ты обещал, что мы будем есть и пить, как воины!

Скьёгг, наконец, расплакался и тут же сложился пополам от удара под дых. Ульвар отошёл и хмуро сел в лопухи у стены. Скьёгг беззвучно плакал рядом. Потом стал собирать в ладонь землянику, что росла за избой.

– Чего ж ты не придушил его, раз была возможность? – крикнул Ульвар.

Так прошёл день. Их никто не трогал, хотя мимо проходили гридни с тюками и курами, катили бочки и тянули непослушных жеребцов в княжью конюшню. Дружина была в походе на Пересечень, а молодняк оставался.

Наконец, Асмунд вышел на крыльцо. Он собирался до знахаря – за новыми примочками к ране. Увидел Ульвара и не сразу вспомнил, что тот недавно стучался к нему.

– Чего расселся? – бросил Асмунд, – ступай к Завиду на конюшню. Навоз разгребать. Князь скоро будет!

И ушёл прочь.

Ульвар схватил в охапку Скьёгга, что опять корчился – теперь уже от недавно съеденной земляники, – и поволок его в конюшню. Найти её было не сложно по запаху и ржанию коней.

Там беззубый от цинги и хромой конюх Завид обещал накормить новых работников, как только те очистят десять стойл. На это ушёл вечер и ночь. От голода братья не могли спать и работали до утра. И когда затрубил на стенах рог, и юные гридни повылезали из всех щелей сеновала и двора, братья побежали вместе с ними в гридницу, где уже дымились лепешки и остро пахло квасом.

Вкушая долгожданную трапезу, Ульвар вдруг поймал себя на мысли, что этот Асмунд вовсе не так уж плох. Но совсем иначе думал его младший брат. За прошедшую ночь он успел дать клятву всем богам, что убьёт Асмунда или умрёт сам. На лепёшках, которые он брал, оставались следы крови – кожи на его ладонях почти не было. Он стёр её, остервенело разгребая навоз, чтобы болью затмить голод. В прошедшую ночь он выплакал все слёзы, и на всю жизнь лишился умения плакать.

Скьёгг увидел сестру издали через три дня. Он нёс хворост вместе с другими отроками, а она шла в сопровождении девиц и косматых жрецов. Вся в красном, убранная медными луницами и кольцами в волосах, с коралловыми бусами, с золотым поясом. Скьёгг смотрел зачарованно. В его родных краях никто не носил крашенной одежды, он никогда не видел такой. Скьёггу показалось, что перед ним живое пламя! Но всё же то был её вздёрнутый носик, валкая от подростковой нескладности походка… Да, это была сестра!

Он скинул охапку и бросился к ней.

– Хельга! Это я, Хельга, – радостно крикнул он.

Гридни из свиты тут же заслонили дорогу копьями. Старший жрец грозно рыкнул:

– Не смей глядеть на неё!

Ольгу готовили к свадьбе, и она была между мирами нави и живи – умирала для одного рода и готовилась ожить в другом. Сейчас её вели на поклон Огню Сварожичу, чтобы тот разрешил сидеть перед мужниным очагом и следить за ним. Этот обряд требовал глубокого погружения в мысли об огне как начале жизни. Шум мирской суеты следовало оставить.

– Но это же я, – улыбка его горько искривилась.

Не столько от слов жреца, сколько от взгляда сестры. Ольга узнала его, но холодно мотнула головой.

– Всё поменялось, Скьёгг. Меня ведут другие боги. Прощай.

Она ступила дальше, и гридни, злобно оглядываясь на юнца, пошли следом. Жрецы мотали руками в воздухе защитные знаки, кадили кислым можжевельником. А Скьёгг сел на траву и свесил голову.

Всё изменилось – так сказала сестра. Но всё должно было быть иначе! Так Ульвар сказал… Во всём виноват этот Асмунд! Что ж, скоро великий праздник славян – Купала Белый. Уж если на Семик стрела ударила в плечо, то на такое торжество она точно попадёт в его грудь.

Князь всё не возвращался, а праздник был на носу. Конечно, для Ольги то было лучше, ведь на Купалу главный муж города будет окружён женским вниманием больше прочих мужей. И жена должна будет смириться с изменами этой ночи. Но в болотах Пересеченя Игорь был надёжно от измен ограждён.

За самой Ольгой день и ночь наблюдали дворовые девки-доносчицы, старики и евнухи, а караульный отряд у её дверей насчитывал десяток воев. Не загуляет.

Но караульные гридни были в ту ночь самыми несчастными людьми в свете. Когда весь град во всех концах предавался сладострастию перед кострами купальской ночи, когда нагие тела под летним ночным дождём ложились в тёплой траве, а стар и млад тешили свою плоть под бубны и свирели, они стояли у окованных серебром дверей. Стерегли чистоту будущей княгини.

А гуляли действительно все. Асмунд тоже, напившись хмельного мёда, чтобы притупить боль, вышел на городской подол. Берег Почайны в ночи ходил волнами света – тени людей от могучих костров взлетали, сплетались с тенями деревьев, и белые ленты на ветвях щупальцами древних дивов кланялись Купале Белому. И на том берегу выли и рычали, слыша шаги этого божества. Всё громче шаги, всё яростнее закрут хоровода, всё ярче белки глаз и оскалы улыбок, и трепет подолов длинных рубах. И вот уже рубахи лежат на траве.

Асмунд устроился среди сидящих и смотрел кулачный бой. Бились стенка на стенку десять молодцев. Голые по пояс, облитые маслом, месили они друг друга в кровавое тесто. Но после боя расходились с хохотом. И сходились новые. До девок Асмунд пока был не охоч – рана ныла. Но если выпить ещё, про неё можно будет забыть и поймать кого-нибудь за распущенную косоньку. Он уже присматривался к плясуньям.

Затем поднялся, шатко отошёл к кустам справить нужду. Его шатало с пятки на мысок, он мычал простенький напев, прерываясь на икоту. Когда стрела шоркнула в кусты, хмель слетел с него. Асмунд развернулся, приник к земле и краем глаза заметил скок тени. Он кинулся за ней в рощу. Стрелявший сначала хрустел ветками, убегая, затем стих. Асмунд понял – кладёт новую стрелу. Сейчас будет выстрел. Но лучник медлил – видимо, был не из опытных. Такой на медведя не ходил. В топтыгу надо сажать сразу пять-шесть стрел без перебоя.

Так и оказалось – лучник был совсем юн. Асмунд затаился, затем бросил ветку в глубь рощи. Уловка сработала – лучник решил искать свою жертву там, где упала ветка. Асмунд же тихо прокрался вперёд. Лучник спохватился поздно, в три прыжка варяг настиг и втоптал его в землю.

Почти детский писк услышал он под своими коленями. Здоровой рукой встряхнул тельце над землёй и заглянул в грязное лицо. Мальчишка и есть. Как будто уже где-то видел его.

– Со мной пойдёшь. Сейчас всё узнаем.

Асмунд скрутил ему руки, закинул за плечо и понёс в город. Купала пришёл на берега Почайны без него. Немного обидно, но есть кое-что поважнее. Этот птенец выведет на гнездо коршуна. Кому-то в Киеве не угодно лицо воеводы, а, быть может, и не только его.

Княжий конюх Завид узнал Скьёгга, вспомнил, что у того был брат, и скоро Ульвар топтался на пороге конюшни. Поляне не знали тюрем и темниц, и обычно либо сразу казнили, либо миловали. Иных брали в рабство, и те ходили в холопах, пока не пройдёт на них обида. Вот и про Скьёгга нужно было решить сразу. Завид на всякий случай воткнул в колоду широкий топор – им рубили головы скоту.

Но братья молчали. Тем более ни слова не сказали про сестру.

– В Искоростене они же на меня напали, – Асмунд повёл раненой рукой. – это их стрела пробила кость. Боевая варяжская. Теперь и сюда за мной пришли. Только не знаю…

На миг Асмунд замолк. Ясно вспомнилось весеннее утро близ Пскова. Хижина паромщика Торольва, маленькая девчушка на полу, которой он рассказывал что-то про славянских красавиц. Потом Свенельд притащил из сарая Хельгу, и они отправились в обратный путь. Вспомнил особенно ясно холодного моря глаза этой девочки, младшей сестры Хельги. Её испуганный взгляд, в котором от страха почти не было человеческого. Беличья шкурка на стене, а по ней ходит муха…

Что-то важное несло это видение. Но память подвела Асмунда, и братья не припомнились ему. А, меж тем, среди них были и Ульвар со Скьёггом.

Но помогло чутьё.

– Дождёмся Игоря, – сказал он конюху. – Пока свяжи их тут, пусть сена пожуют, скоты.

Старшие гридни связали братьев, отходили ногами и полуживых кинули в солому.

***

– А вам, сватам, слушайте, какую тайнушку бабка-матка загадает! Чтобы невесту взять, надо вено дать!

По обе стороны убранной листьями дороги собрался весь Киев. У ворот княжьего терема, где дорога начиналась, стоял на трёх столах жених. Невеста была на другом конце дороги – у самих городских ворот. Что тоже было символично. Они еле видели друг друга. Меж ними ходили с важным видом тиуны распорядители свадьбы и жрецы. Сладкий дым курений укрывал толпу.

– Проси, чего надо, – небрежно ответил Асмунд.

Он был назначен дружкой жениха самим же Игорем. То есть, справлять обряд по всем правилам приходилось ему. Сперва – разгадать загадки. Умение ответить равнялось умению сходить в иной мир и вернуться с приданным.

Конечно, в его свите были видавшие виды мужи, у которых имелось по несколько жён, но каждую свадьбу загадки разнились. Голову поломают и бывалые.

– Надобно тебе прийти за невестой не конному, да не пешему. Ну-ка!

Под дружный ох и хохот Асмунд чесал бороду. Дружки-сваты ковыряли землю мысками, обдумывая загадку. Игорь кусал уголки ногтей – неужто Асмунд не отгадает?

Игорь был бледен и измотан. Третьего дня он вернулся из земель уличей и не успел передохнуть, как назначил свадьбу. Медлить нельзя – в полюдье надо успеть до листопада, чтобы в грудень88
  Листопад и грудень – названия осенних месяцев у славян.


[Закрыть] привести новое собранное войско на Болотень.

За два дня справили обряд очищения, созвали жрецов, бабарих, чин жениха и служек, распорядились. Хотели услужить князю за его военные хлопоты – княжьи бабы и холопы дружины сготовили угощения на весь люд честной.

Но Игорь не мог выгнать из головы мысль о печенегах. Загылбай, воевода Вороталмата, сидит на цепи в подполе терема. А под Черниговом стоит десять тысяч степного войска. Уже едут в Киев гонцы – узнать, от чего темник так долго не воротится. А как узнают – придут под стены, сожгут город. И всё она, его невеста!

А, меж тем, Асмунд, Жирослав, дядька Сморила и прочие бояре, говорят, что она права. Что Ольга выбрала служить своему будущему мужу, и только потому Загылбай теперь на цепи. Что могла бы она принять змеи степной посул, да Игоря сжить со свету. А вот нет. Стало быть, верная жена будет, мудрая.

Но что ж теперь делать? Половина войска у Пересеченя осталась. Может, варягов звать от Новгорода? Но это слабым себя выставить. Новгороду только покажи слабину – тут же шкуру с тебя потянут серебром, да мехами, тут же корабли отберут на Царьград плавать. Да своих воевод в Вышгород посадят. Недавно только выгнали. А Вышгород-то, считай, ворота в Киев – две версты идти. И долго их ждать, к тому ж. Может, в Полоцк податься, там славный Олав Гудрёдсон захватил власть – он ищет союза с кривичами и полянами. Правда, кривичи полян не жалуют. Или к ромеям плыть за помощью? Так ведь те сами печенегов нанимают, и помогать не станут. Или к болгарам, к уграм, к хорватам? И, опять же, некогда.

Так о свадьбе ли мысли его были?

– Знаю! – оскалился Асмунд. – Ведите сюда козла со двора! Да почернее!

Холоп бросился на скотный двор, и вскоре приволок на верёвке козла. Тот орал дурниной и пах на всю улицу. Когда Асмунд схватил его за шейную петлю, козёл брызнул кипучей мочой, а Киев грянул дружным смехом. Воевода не смутился, оправил косичку бороды, чтоб не путалась в рогах зверя, и сел тому на спину.

Хохот стал ещё громче. Даже Игорь отвлёкся от мрачных дум. Улыбнулась и Ольга, когда увидела воеводу, загребавшего ногами по бокам козла, заставляя того идти вперёд.

– Вот я, – кричал Асмунд, – не конный, да не пеший. До невесты еду!

Тиун-распорядитель согласился. Загадку сват отгадал. Настала очередь невесты.

– Смотри, молодуха, – корявым пальцем чиркнула старуха из толпы, – коли свету не имеешь, тайны мрака не разгонишь, червивая земля ложесна твои забьёт – ни одно дитя не выносишь!

Ольга испытала тошноту. Грудь трясло в неверном дыхании. С медоварни пахло брагой, и захотелось выпить её целый рог, чтобы уняться.

– Так что же, невеста? – зыкнул тиун. – Вот тебе загадка. Приди к свату мужа своего так – не одета, не раздета.

Её мокрые пальцы теребили золотую нить канта на рукавах, иногда срываясь на заусенцы. Она душно огляделась, кусая губу.

– А ну, а ну! – кричали по сторонам. – А ну, голуба! Матушкой иди по нас.

И добавляли восторженно:

– Не одета, не раздета!

Бабы склонялись головами, шептались, мужики чесали бороды, довольные от вечерней прохлады и грядущего пира. Тут и там сверкали парчовые хазарские халаты, качались перья угорских шапок, группа генуэзцев в куриных панталонах задумчиво наблюдали диковинный обряд варваров. Собрался тут и града цвет, и всякий проходимец. И то дело – часто ли князь свадьбу правит!

Рядом с Ольгой чуть позади стояла хоромная девка Улелька. Простая власочёска, каких из толпы знать набирает дочерям косы плести, белила толочь и песни в долгие зимние вечера тянуть. Менялись они чаще лаптей. Надоело на твою харьку смотреть, – говорила пухлая боярская дочь, – пойду пригляжу кого поновее.

У княгинь этих девок было, что уклей в рыбьей стайке. Княгиня сама ничего не трогает, разве что ткёт. А дела все переделать – много рук надо. И не бывало, чтобы власочёски мило жили. Сигрид Змеекудрая, жена прежнего князя Аскольда – та солёным ремнём с конской упряжи отхаживала своих девок по белым ягодицам. За то, что землянику подпортили на солнце или комаров в терем напускали. Бывало, голой выгоняла в конское стойло зимой. Если власочёску приводили из терема наложниц, то за любую провинность могли отдать горемычную в пользование варяжскому клану. Если из вольных отроковиц – просто били, девичей чести не лишали.

Но Улельку ждала другая судьба. Она первая вошла в покои Ольги, первая принесла ей утром умывальную чашу с крынкой кипрейного мёда. Первая заговорила с ней. Рыжеволосая воительница, что приходила к Ольге ночью – не в счёт. Та командовала, а Улелька говорила ласково. И Ольга, как птенец, что всю жизнь тянется за тем, кого первым увидит по вылуплении, потянулась к девушке. Та была всего на год старше. Ольга просила Улельку оставаться с ней в хоромах до поздней ночи, выспрашивала про жизнь в Киеве, нравы мужей и обычаи жён. Она стала одевать её в белёный лён и вешать червлёные гривны на шею.

Через несколько дней уже души в ней не чаяла, а Улелька это поняла и ответила взаимно. Мечтала скорее свою госпожу увидеть полновластной княгиней. За три дня до свадьбы уже посылала лазутчиков к тиуну-распорядителю во двор, чтобы слушали, о чём тот толкует, какие загадки знает, что невесте готовит. И звала старух на разрешение тайн.

А потому, стоя теперь рядом на испытании, она шепнула еле слышно:

– Чем рыбку ловят?

Ольга сперва нахмурилась и даже позлилась на пустомелку. Потом просияла.

– Гой челядь! – крикнула она. – Неси сюда сеть рыбацкую!

Улелька от радости хлопнула в ладоши. А когда остальные девки обернулись к ней, кивнула:

– А ну, обстаньте матушку! Вокруг.

Когда холопы притащили с шестов едва просохшую сеть, девушки уже сгрудились вокруг Ольги, прикрыли подолами и рубахами. А она скинула тяжёлые бусы, рубаху, безрукавку, даже исподний плат. И с помощью Улельки обернулась в сеть. На груди и бёдрах волны нитей перекрутились плотнее, кое-где бурые клочья тины помогли скрыть тайные места. Горящие глаза пятнадцатилетней Улельки ободрили Ольгу. Она засмеялась в кулачок, и совсем по-детски вильнула бёдрами.

– Как же весело, матушка! – сказала Улелька.

– А ещё веселее будет! Ой, как будет! Станем с тобой веселиться теперь всегда.

И, вернув лицу строгость, велела девкам разойтись.

Когда кольцо распалось, Ольга стояла перед всем Киевом не одета, не гола. Толпа растеряла свою пестроту – вся она стала сплошным глазом и дырой удивлённого рта.

Ольга же перекинула косу наперед, ещё больше скрыв грудь, и медленно пошла по дороге. Казалось, идёт русалка. Асмунд даже побледнел, вспомнив Искоростень и ту страшную ночь, которая навлекла на его отряд навью порчу.

Русалка плыла медленно. От быстрого шага сеть бы размоталась и сползла. Ольга уже чувствовала скольжение и роспуст наспех смотанных узлов. Но люди видели только плавную поступь будущей княгини. Вот идёт она – как и должно быть сегодня – из мира прошлого, мира мёртвого, в мир новый. Чтобы в дому мужа своего обрести вторую жизнь.

Она дошла до Асмунда и протянула руку назад. Ей тут же принесли её одежды, обступили кольцом. Не сказав ни слова, облачённая в наряд Ольга, бросила сеть под ноги варяга, обошла его стороной и приблизилась к Игорю.

Народ ликовал. Грянула музыка, всё понеслось хороводом. Ольга одолела загадку. Ту, что за гадом, за мудрым змеиным языком. Что ведома только искушенному той змеёй, посвящённому в таинство языка людского. А тот язык двоится, и кто знает о двойном его конце, тот дойдёт до единого начала.

Остальное она видела, как в чаду. В её рубаху разодели колючий куст, да продали за два удара кулака. Жгли волосы Игоря и прятали в хлеб, обносили ковригой бояр, и те втыкали в неё серебро, потом привязали хлеб на коня, и пустили в избу. Там на ходулях ряженые рычали бесами. Там огнём горели ладьи среди травы. Там тур с медведем дрались, и звериной кровью заливали рожь, да той кровью бабы мазали младенцев. Там ставили идол, и в небе летали синие и розовые огоньки.

Всё это время Ольгу саму то носили на руках, то возили в телеге. Она пока что была мертва, а земле не гоже оскверняться касанием ног мертвеца. Оттого перенесли через порог новой светлицы её на руках, да плакали при этом. А когда поставили на пол, тут же принялись расплетать косу с лентами, повивать голову повойником и очельем, да при этом смеялись и гукали, как бы с новорожденной, тыкали в губы пустышкой из лопушиного корня.

Тут же Игорь подарил ей кресало, кремень и трут – всё, что нужно для разведения нового огня в новом доме. И повесил на шею нож – отсекай старую жизнь, да при нужде – и саму себя сумей отсечь, коли мужа не станет, а кто чужой посягнёт на тебя, беззащитную бабу. Игорь сделал это с кривой ухмылкой, ведь Ольга уже доказала, что вовсе не была беззащитной.

Наконец, осыпали пшеном брачную постелю, натёрли стопы молодожен душистым тмином, и все вышли.

Ольга не стала притворяться смущённой, стряхнула растерянность. Запах терпко-сладкого масла взбодрил зашоренные чувства. Она подошла к ложу, огладила волну одеяла. Игра должна кончиться, знала она. Вот-вот всё будет серьёзно. Но от того играть было ещё слаще. И она улыбнулась со вздохом, а локти поднялись кверху в истоме.