Читать книгу "Самая страшная книга 2024"

Указка. Портрет мужчины на стене. Кудри, бакенбарды… Как же его зовут?

«Пушкин», – вспомнила Найденка.

И тут же забыла, увидев на залапанном подоконнике раскрытый альбом с фотографиями.

Пальцы тронули первое фото, глаза расширились.

Школа №… города… Пятый «А», 202… год. Классный руководитель – Шишигина Л. К.

– Не может… быть! – выдохнула Найденка, глядя на миловидную, совсем не старую женщину с пышной копной красиво уложенных волос и знакомым цепким взглядом, в котором не было ни искры нынешней беспощадности.

Шишигина Л. К. Классный руководитель. И тридцать три свеженьких личика, тридцать три пары ясных глаз, что смотрят в камеру рядом с ней.

Найденка выронила фото. Голова резко разболелась, а ноги вновь понесли ее в коридор. А потом и дальше – вниз, по лестнице, что была не такой уж и ущербной и страшной, на первый этаж, и дальше, дальше…

Неизвестно, что бы она натворила, если бы не тот стон. Найденка запнулась, схватившись за живот, и замерла. Звук донесся слева, до поворота коридора.

«Кощей плененный… Усекла, девчулька?»

Найденка дрогнула от воспоминания.

А затем, постояв, приняла решение. Тише мыши двинулась на звук.

И вот очередная дверь, таящая за собой незнамо что. Сглотнув, Найденка сжала ручку и медленно, страшась, потянула ее на себя.

Мгновение – и в нос ударил смрад давно не мытого тела и крови. Сквозь заколоченное окно почти не проходил солнечный свет, но Найденка все равно смогла разглядеть его: измученного, скрюченного в три погибели человека, который был обвязан цепями.

Новый стон перешел в хрип, а после – в вой. Найденку заметили. К ней рванулись, и в свете, шедшем из коридора, она смогла разглядеть безумное, перекошенное лицо, голый истерзанный торс и кровавые махры ниже пояса.

– Воды! Умоляю!..

Заорав от ужаса, Найденка отпрянула и побежала куда глаза глядят. К горлу вновь подкатила тошнота, ребенок отчаянно запинался, словно до срока просясь наружу, а глаза захлестнул водопад слез.

Рыдая от ужаса, не понимая, куда несется, она ворвалась в первый попавшийся кабинет – и…

Мир съежился, почернел, оставив в освещенном центре лишь ряд исчерканных грязью парт. Парт, за которыми в изломанных кукольных позах сидели тридцать три явно мертвых, похожих на бурые мумии, ребенка.

Найденка зажала себе рот. Но вой все равно прорвался, как и новые слезы.

А затем за спиной раздался шорох. И безмерно усталый, но до жути знакомый голос спросил:

– Ты как освободилась, сука?

* * *

…С памятью опять творилось что-то неладное. Что-то нехорошее.

Могла ли она снять с пленницы ржавую цепь? Пожалеть ее? А забыть закрыть столь важные двери? Да все-таки или нет?

Шишига не помнила. Просто не могла вспомнить. Ну а девка – девка тупо глазела на нее, раззявив дрожащий рот, и пятилась, пятилась, пятилась, пока не забилась в угол. Несуразная, брюхатая. До смерти перепуганная.

Почти как ее тридцать три. Тогда, в проклятые черные дни после первого Дня Тенет.

– Его звали Славик, – внезапно сказала Шишига, шагнув к партам. Опустила руку на тощее, в изодранном пиджачке, плечо маленького мертвеца. – Отличник, спортсмен… А как стихи читал! Эх, ты бы слышала…

Найденка не ответила. Ее била столь крупная дрожь, что, казалось, от этого трясся пол.

– А вот ее имя – Анечка, – перешла Шишига к другой парте. Нежно провела пальцами по сморщенной холодной щеке своей ученицы. – Трояк за грамматику, но какая фантазия в сочинениях! Какой бы писатель вырос…

Найденка снова зарыдала.

– Это у нас Вовчик, двоечник. Но до чего милая мордашка… – грустно усмехнулась Шишига, идя дальше. – Коля, самый красивый почерк среди мальчиков… Иннуся, вечные пропущенные запятые… Тут Лариска с Иринкой, любители друг у друга списывать, а это – Филипп, наш староста…

Шишига перечислила всех. Каждого обласкала кратким прикосновением, от которого ее сердце всякий раз пронзала игла. А затем, остановившись в метре от Найденки, криво улыбнулась, заслышав новый крик, что донесся с их этажа.

– Если бы не эта тварь, они могли бы быть еще живы… – сквозь зубы процедила Шишига. – Когда все случилось, мы прятались здесь, в школе. Мы боялись выйти наружу, дежурили по очереди, все мы: учителя, директор, охранники… Все мы слышали зов Чернобога. И лишь один из нас на него откликнулся.

Шишига зажмурилась перед тем, как продолжить. Сердце болело все сильнее, трепыхалось подбитой пташкой.

– Да. Наш бравый чоповец очень хотел жить… Однажды, взяв в заложники одного из учеников, он заставил нас всех выйти наружу. Тогда много людей полегло. А я выжила. Одна очнулась на улице, среди мертвецов. Меня оставили жить в наказание… – Шишига коротко хохотнула, подавив желание зарыдать. – А Ваньку Кощеева я потом отыскала. Побирался среди мусора, сучья крыса… Даже перерожденным не стал. Видать, и Чернобог не любит предателей.

Шишига хотела сказать еще многое. Рассказать, как теперь торчит здесь, как бродит, крадучись, по прежде родному городу, собирает обереги, ищет свою мертвую и живую воду. Как жаждет оживить ребят, словно древний алхимик – голема. Как создает зелья, замешивая их на своей и Кощеевой крови, добавляет в нее частицы убитых тварей, дождевую воду, стекающую по развалинам церквей, и собственные горючие слезы… Но Найденка вдруг перестала плакать. И выдала такое, что все эти мысли вмиг исчезли из лохматой Шишигиной головы:

– Ты все врешь.

Шишига враз окаменела.

– Я тебе не верю! Это ты их всех убила!

– Ты… ты что… – наконец сумела выдавить Шишига, но договорить ей не дали.

– Это не твои ученики!.. – проорала Найденка и стала подниматься на ноги, будто ярость придала ей сил. – Ты просто чокнутая уродка! Вышла на пенсию и с ума сошла, да? Натаскала в заброшку школьных вещей, да? Похищала детей со всего города? И тоже колола им ту же дрянь, что и мне, чтоб мозги не соображали?!

У Шишиги уже перехватило дыхание, но толстопузая идиотка продолжила выплевывать слова:

– Я подходила к окнам! Видела нормальный город! Зачем ты держишь меня здесь? Зачем похитила? Нет никаких Тенет! Нет нечисти и Чернобога! Есть только ты, ты, ты! Чокнутая старая ведьма!..

Шишига оскалилась. И со всей дури отвесила девке пощечину.

Голова Найденки мотнулась, с губ сорвался вскрик. Увернуться она не смогла, как не смогла и вырваться, когда стальные пальцы Шишиги вонзились в ее предплечье.

– Сука ты… – прошипела она. – Тварь ты неблагодарная!

И, встряхнув, Шишига потащила девку за собой. Найденка орала. Вопила, пытаясь царапаться и отбиваться. Однако силы были не равны, и вскоре ее швырнули в первый открытый кабинетик, а затем провернули в замке ключи.

«Здесь посидит, – решила Шишига. – Пока не придумаю, что с такой дрянью делать».

Внутри полыхала злоба вперемешку с отчаянием. Хотелось драть стены когтями, колошматить их и выть. Ноги сами понесли Шишигу к темнице Кощея, а руки – вытащили из рюкзака нож.

Пленник встретил ее гортанным воплем. Понял, что на сей раз пришла смерть. Шишига не стала медлить: подлетела и резко вонзила нож ему в горло.

Теплый красный фонтан праздничным салютом ударил ввысь. Шишига продолжала бить – в глаза, в сердце, в и так истерзанный пах. Шишига мазала пальцы в Кощеевой крови, чтобы после, оставив остывающий труп, вернуться к богатырям и богатыркам, нарисовать на лицах каждого круговой солнечный узор. Смочить сухие коричневые губы свежей рудой. Сесть в томительном ожидании.

И снова не получить ничего.

Она не знала, сколько просидела с ними, раскачиваясь, словно китайский болванчик. Она вновь потерпела неудачу, и горькое осознание этого погнало прочь, заставило схватить ружье с последними патронами и выскочить наружу. В голове орали мысли.

Что она колола себе и Найденке? Какие-такие витамины? И откуда их взяла?

Кто их ей дал?

Шишига резко встала и оцепенело уставилась на свою руку. Задрала рукав, скользнула взглядом по детским часикам. Увидела россыпь фиолетовых, мелких, как семена льна, синяков на сгибе локтя.

Нет, не вспомнить.

Шишига встряхнулась и понеслась дальше.

Желтушное, как горчичник, небо давило. Где-то вдалеке слышались мерзкие вопли. Наверное, там пировали перерожденные.

«А может, это просто подростки, – вдруг подумалось Шишиге. – Просто стайка отмороженных малолеток, которые охотятся на бомжа».

А что? Когда-то она читала про такое в газетах.

Может, и она бродяга, живущая на городской окраине? Просто бомжиха, которая и правда сошла с ума? Училка русского и литры, сбрендившая на пенсии? Маньячка-убийца?..

– Нет, нет, нет! – взвыла Шишига и, не скрываясь, помчалась по улице.

Она видела искаженные дома. Она неслась по раздолбанной дороге. Она видела смерть. Она выживала в мире сказочного апокалипсиса, и это было, это есть, это все по-настоящему!..

«Эта девка врет», – поняла Шишига, когда, измотанная, прислонилась к останкам разрушенной аптеки.

То, что растет внутри нее, заставляет девку врать. Мутит разум, показывая неиспорченный мир. Это плохой, гадкий ребенок, нагоняющий иллюзии!

«…И вокруг него есть вода», – внезапно похолодела Шишига.

– Неужели?.. – сдавленно ахнула она, чуть не упав от озарения.

Вот тебе и живая вода, старуха.

«А вот тебе и мертвая», – начиная улыбаться все шире, поняла она, представив тощее тельце, полное красного, горячего и соленого.

Неужели она спасла Найденку лишь для этого?

Нечто, похожее на совесть, кольнуло и исчезло, сменившись холодной сосредоточенностью. Уверенностью, что влила новые силы в уставшие руки и ноги.

Помчаться туда, успеть… Сделать все быстро…

Сизый блеск ножа. Звук льющихся вод. И они, милые, славные, любимые… открывающие свои ясные глазки… прощающие ее, ту, что не смогла защитить…

Что-то метнулось на краешке зрения. Раздались смех и рык.

Шишига дрогнула, запоздало вскидывая ружье. Слишком поздно поняв, что стоит на открытом месте.

Троица тварей подбиралась к ней на четвереньках, окружая с трех сторон. Одна, видно главарь, – с длинной заостренной деревяшкой, похожей на туземное копье.

Шишига разглядела грязные кепки с логотипом известного бренда, обрывки шорт на мосластых ногах и слюнявые челюсти, что медленно отвисли до земли, обнажив собачьи зубы.

«Мальчики. Озверевшие мальчики Голдинга из „Повелителя мух“…» – пронеслось и исчезло в сознании.

Шишига дико расхохоталась.

Нетушки. Только не сейчас. Не сегодня. Это же смешно!

Глаза прищурились, тело подобралось.

Она не умрет. Она-не-позволит!

Лихо сплюнуть через левое плечо. Сложить фигу напоказ тварям. И наконец выстрелить.

Раз.

Два.

Тр…

* * *

Ей нужно срочно выбираться отсюда. Иначе – смерть.

Найденка четко понимала это, сидя в запертом кабинете. Тяжелые шаги Шишиги давно стихли в коридоре, пришло время действовать, если она и правда хочет жить.

А она хочет. Жаждет. Она просто обязана выжить и стать счастливой, несмотря ни на что!

Ей надо вырваться из плена, добежать до полиции, медиков, чтобы они осмотрели и спасли ее. Она не желает закончить дни, как те несчастные украденные дети, что были, несомненно, обколоты этой жуткой старухой.

«Вставай. Борись!» – приказала себе Найденка и медленно, опираясь на стенку, поднялась на ноги.

Ребенок в животе с каждой минутой пинался сильней, поясницу терзала боль, а к горлу подкатывала тошнота.

Вдох-выдох. Найденка огляделась. Подобрала отломанную кем-то крепкую ножку стула, что валялась в пыли, и бросилась с ней на дверь.

Она била ее деревяшкой, била собственной ногой. Врезалась в нее боком, рычала, но не сдавалась.

И вот, спустя вечность, что-то хрустнуло в замке. Дверь поддалась. Открылась от удара.

Всхлипнув, Найденка вылетела из кабинета и заковыляла по коридору: быстрей, быстрей, быстрей…

Она не остановилась, чтобы проверить, как там Кощей. Не заглянула к мертвым детям. Словно раненый зверь, выпущенный из клетки, она ковыляла, ползла, стремилась туда, где чернел выход.

И выход нашелся.

«Еще чуть-чуть!» – возликовала Найденка. Щеки, и так украшенные кристалликами слез, опять намокли.

Она прошла мимо разрушенного поста школьной охраны; придерживая живот, с усилием толкнула входную дверь. Страдая от одышки, вышла в тамбур, за которым виднелась свобода.

«Быстрей. Быстрей! Пока не вернулась она!» – подгоняла себя Найденка.

Образ Шишиги и все дни, проведенные взаперти, хаотично закрутились в памяти. Найденка отмахнулась от них и заковыляла дальше – глядя на голубое небо, на яркое солнце, на мусор, щедро усеявший территорию у заброшки.

«Свобода… – с усилием подумала она. – Я… хочу… на… свободу!»

Впереди виднелся ржавый забор, который когда-то ограждал школу, и открытые ворота в нем. Разглядев его, Найденка сцепила зубы и попыталась идти быстрее.

«На… свободу…»

Лютая боль скрутила нутро, когда она сделала первый шаг за забор. Бросила на колени, огорошив началом схваток. Стало страшно и очень мокро.

Взвыв, Найденка зажмурилась. И тьма, стерегущая под веками, вдруг вспыхнула воспоминаниями: вот она – веселая и смеющаяся, вот он – высокий и красивый. Вот они в постели.

А вот грохот за окном, внезапная чернота. Паника в новостях, безжалостная смерть на улицах. Какой-то подвал, полный вони и грязного тряпья, банки тушенки, крекеры, от которых так нестерпимо першит в горле… Подходящая к концу вода.

И безумные, прежде любимые глаза того, кто в надежде спастись решил отдать ее – свое самое дорогое.

Сознание затопил ужас. Руки вспомнили, как отбивались, как царапали перекошенное мужское лицо, пока она не сдалась, позволив сделать с собой все: раздеть, подвесить, предложить…

Кому?

Закричав, Найденка открыла выпученные глаза. Увидела грязную желтизну неба, с которого неспешно и неумолимо опускались Тенета, рукоделие Чернобога.

Внутри толкнулось, разрывая утробу. Дитя торопилось увидеть новый мир.

Из-за угла, не торопясь, выступили три тощие фигуры, одна из которых держала копье, увенчанное чем-то округлым и лохматым.

«Родила царица в ночь…» – прошипел голос Шишиги в воспаленном сознании.

Упав, Найденка скрючилась на пропитанной кровью земле. Завыла, и уже близкие фигуры подхватили ее вой. Захохотали, как гиены.

«Не то сына, не то дочь…»

Шаги все ближе, Тенета – гуще. Навершие копья – заметней. Знакомей.

«Не мышонка, не лягушку…»

Найденка с трудом подняла глаза.

«А неведому…»

И, выпуская новый ужас в мир, увидела улыбку, скривившую мертвые Шишигины губы.

Дмитрий Карманов
Луноход

– Чего ты хочешь, мальчик?

Лешка стоял, отчаянно стесняясь. Ноги как будто приросли к полу, рот залепила вязкая слюна, а уши – он это чувствовал – горели ярко и пунцово.

Дядька ждал ответа. На лице его застыло вопросительное выражение. Глаза смотрели не мигая, светло-коричневые, почти оранжевые. Песочного цвета пиджак, мягкий и шикарный, как у киноактеров, небрежно расстегнут. В отличие от одеревеневшего Лешки, дядька этот явно был в своей тарелке, сидя в необъятном кресле за лакированным столом и окруженный высокими шкафами.

Молчание затягивалось. Он приподнял бровь, не спеша достал из кармана кричаще-красную пачку с иностранными буквами и ловким движением выбил из нее сигарету. Полыхнула серебристая зажигалка. Дядька прикурил, затянулся и выпустил дым, продолжая разглядывать мальчика.

– Так ты скажешь, чего хочешь? А то ведь дел-то у меня много. А в другой раз… – Он прищурил глаза. – Другого раза просто не будет, сюда ты больше не попадешь.

Лешка вздохнул, проглотил слюну и решился.

– Луноход! – выпалил он, шалея от собственной смелости.

– Луноход. – Дядька понимающе улыбнулся и кивнул. – Да, можно было бы догадаться. Все хотят Луноход.

Луноход был чудом. Луноход был недостижимой мечтой, абсолютным детским счастьем, о котором думаешь, засыпая, и который приходит во сне.

Вживую Лешка видел его всего один раз, в магазине игрушек, когда они искали какую-то глупую погремушку для какой-то глупой ляльки какой-то маминой знакомой. Мама спешила и нервничала, а Лешка тащился за ней послушным хвостиком, проталкиваясь сквозь бесконечные леса людских ног, поп, животов и спин. Их с мамой не хотели пропускать, ругались, говорили: «Вообще-то тут очередь, женщина, вы что, слепая?!» Но мама лишь стискивала зубы и еще крепче сжимала Лешкину потную ладошку, таща его все дальше и дальше. А когда ее хватка ослабла, когда она остановилась у железной корзины с пластмассовыми игрушками для малышей, Лешка потихоньку освободился и потянулся к началу очереди. Посмотреть, за чем стоят.

И там, на прилавке, он увидел это чудо. Большой желтый Луноход на гусеничном ходу, с огромной вогнутой антенной связи, голубым куполом отсека пилотов с фигурками людей внутри и – самое главное – с пультом дистанционного управления. Продавец взял пульт, проверил, ползет ли игрушка вперед-назад, и стал складывать все обратно в коробку. А жадный Лешкин взгляд ловил каждое мгновение созерцания этого шедевра техники.

– Ты с ума сошел! – воскликнула мама, когда он взахлеб рассказал ей об увиденном. – Пятнадцать рублей! Пятнадцать! За что? За игрушку?!

Но игрушка эта стала предметом вожделения не только Лешки, но и всех пацанов во дворе. Обсуждали, зачем нужна антенна и какие сигналы она улавливает. Гадали, открывается ли кабина и можно ли доставать оттуда фигурки. Сходились на том, что Луноход сумеет проехать любое препятствие, будь то кирпич, бордюр или порог в доме, а вот насчет того, как он преодолевает лужу, мнения разошлись: кто-то уверял, что он просто переплывет ее, а кто-то кричал, что Луноходу плавать не нужно, ведь на Луне нет воды, и поэтому он переедет лужу по дну. Ну и, конечно, спорили до хрипоты, какие команды можно отдавать с пульта.

Но Лунохода не было ни у кого. Ни у одного дворового пацана. Ни у кого в Лешкином классе. И даже ни у кого во всей школе. Да, знали о нем все, да, хотели его все без исключения, но по-настоящему его видели лишь издалека на прилавке магазина да еще слышали по рассказам тех, кто знал одного мальчика, у которого брат в другой школе ходит в один класс с пацаном, у которого Луноход якобы есть.

Даже у Костяна, самого авторитетного пацана во дворе, чей папа ходил в кожаной куртке и ездил на личных «жигулях», тоже не было Лунохода. У Костяна был танк, тоже нехилая редкость и ценность, стоившая пять полновесных рублей. Танк ездил на батарейках, и во время движения у него из пулеметного гнезда летели настоящие искры. Все признавали, что это круто. Однако каждому пацану было понятно, что это – не Луноход. Далеко не Луноход. Да и танк этот Костян вынес во двор всего лишь раз, похвастаться, а после играл только дома. Один.

Лешка понимал, что надежды мало, но говорил маме о Луноходе сто тысяч раз. Мама слушала, мама устало кивала и однажды даже дала себя утянуть в тот магазин игрушек, где они тогда искали погремушку. На сей раз очереди не было. Мама поговорила с продавцом, и тот ей сказал, что Лунохода в продаже нет, а когда привезут – неизвестно. И вообще Луноход – дефицит. Главный игрушечный дефицит их огромной социалистической страны. Дефицит. Тогда Лешка и узнал это слово.

Ему показалось, что мама услышала это с облегчением. Но, когда они шли обратно, когда он в который раз рассказывал ей, что у Лунохода одна гусеница может крутиться вперед, а другая назад, и он так разворачивается, мама устало пообещала, что купит. Только отстань, пожалуйста. Только прекрати постоянно говорить об этом чертовом Луноходе. Куплю, куплю. Когда-нибудь. Когда появится в продаже. Когда будут деньги. Может быть. Может быть, на день рождения.

День рождения у Лешки намечался не скоро. Даже не в этом году. Нужно было дождаться осени. Потом долго, бесконечно долго ходить каждый день в школу. Потом будет снег. Будут сугробы. Будет покрытая инеем тугая дверь подъезда. Будет фонарь, освещающий хоровод снежинок. И будет вереница сонно идущих к зданию школы детей, сгорбившихся под тяжелыми ранцами, едва налезающими на шубы. Потом будет Новый год, наступит весна – и только тогда и случится он, Лешкин день рождения.

Лешка ждал. Он помнил обещание мамы. И накануне того самого дня долго не мог уснуть. Он лежал в постели и вслушивался в каждый шорох в квартире. Ему все чудилось, что это родители на цыпочках несут к нему в комнату коробку с Луноходом, чтобы он утром своего дня рождения проснулся и… Тут его сердце обмирало в предвкушении счастья. Так он когда-то в далеком детстве в новогоднюю ночь ждал Деда Мороза, но всегда не выдерживал и засыпал. Заснул он и в этот раз.

А утром не было ничего. Был пьяный отец, вернувшийся домой на рассвете. Была мама с красными злыми глазами. Мама, которая сорвалась на Лешку, едва он робко напомнил ей об обещанном Луноходе.

Потом, конечно, она подошла к нему и погладила по голове. Но Лешка отстранился, отбросил ее руку и отвернулся. Тогда мама вздохнула, надела плащ и позвала:

– Одевайся, пойдем в магазин, именинник.

Когда они шли, сердце бухало: «Неужели? Неужели?» Но на входе в магазин мама остановила Лешку, повернула его к себе и сказала виновато:

– У нас нет денег на Луноход. И на тот танк с искрами тоже нет.

Она открыла кошелек и показала мятый желто-коричневый рубль.

– Вот все, что есть. Я куплю тебе любую игрушку, если она будет не дороже одного рубля.

Лешка ходил между полками с игрушками и пытался разглядеть цены. Цифры расплывались из-за пелены слез в глазах. Но он же не маленький. Он стал старше на год. И глупо показывать маме слезы – все равно у нее не было денег, а в магазине – он это сразу увидел – все равно опять не было Лунохода.

Пластмассовая милицейская машинка стоила пятьдесят копеек. Он купил ее и гордо вернул маме сдачу. Машинка была маленькая и неинтересная – как у всех. Мама, не оценив жест, все оставшиеся деньги потратила на какую-то ерунду: молоко, сметану и хлеб. А Лешка мучительно ждал, пока она отстоит в нескончаемых очередях, и возил новой машинкой по грязным стенам гастронома.

Так грустно прошел Лешкин праздник, оставив досаду, разбитые мечты и жгучее чувство обиды на маму. А уже на следующий день во дворе появился новенький.

У него был набор моделек – миниатюрных копий настоящих автомобилей. И хотя такие были много у кого, обычно родители запрещали их выносить во двор и играть ими – модельки пылились в шкафах и сервантах за стеклом. А новенький раздал их пацанам – и те, вытурив малышню из песочницы, весь день устраивали погони и аварии, благо моделька милицейской «Волги» тоже была – ею играл сам новенький.

А вечером, когда небо порывалось уже темнеть, а ребят звали с балконов родители, он таинственным шепотом рассказывал страшные истории про черную руку, красное пианино и гроб на колесиках. Под конец, когда все пацаны уже разошлись, они с Лешкой остались вдвоем. Лешку никто не звал – мама с работы приходила поздно, сестра была у бабушки, а отец – в запое. Тогда-то новенький и рассказал свою последнюю историю. О тайном входе в Игрушечный Магазин. О месте, где можно попросить и получить любую игрушку. И о страшном его обитателе.

– А ты знаешь, кто я? – спросил дядька, снова затянувшись.

Лешка замялся. Он хотел было сказать: «Директор магазина», однако случайно опустил глаза и вдруг увидел под столом ноги, покрытые густой свалявшейся шерстью темно-бурого цвета. Ноги – или лучше сказать лапы – торчали из брюк и оканчивались не человеческими ступнями, а вполне себе звериными копытами, раздвоенными и похожими на гигантские ногти, которые никто никогда не стриг и не вычищал из-под них грязь. А еще там был хвост. Голый розовый хвост, похожий на разбухшего дождевого червя, обросшего на конце волосами.

Лешка не испугался. Не закричал. Не бросился бежать. Даже не вздрогнул. Наоборот, увиденное придало ему уверенности. Значит, тот пацан не посмеялся над ним, не наврал. Значит он и вправду нашел тайный вход в Игрушечный Магазин, в котором живет…

– Вы – дядя… черт… – произнес Лешка.

Дядька сладко улыбнулся. Глаза его на мгновение блеснули оранжевыми искрами.

– Итак, Луноход. Ты хочешь счастья. Настоящего, всамделишного детского счастья. Луноход повышенной проходимости с пультом управления.

Он открыл ящик стола и достал оттуда увесистую коробку. Лешка замер. В точности такую же коробку он видел тогда, на прилавке. Это был он.

Лешка протянул руки, но черт его остановил:

– Подожди. Не так быстро. Ты хочешь счастья, я понимаю. А что ты готов дать мне взамен?

Лешка потух. Конечно, дармовые игрушки бывают только в снах и сказках. А в жизни… В жизни всегда так – даже если Луноход рядом, только протяни руку, все равно надо платить.

Он мысленно перебрал свои игрушечные сокровища. Целый парк побитых пластмассовых машинок. Поблекшие наклейки с итальянскими футболистами. Выжигатель с треснутым корпусом. Модель самолета Як-40 с отваливающимся крылом. Нет, даже все вместе это не сравнится с одним-единственным рифленым колесом Лунохода.

Он вздохнул и признался:

– А у меня ничего нет.

– Конечно есть! – рассмеялся черт. – У каждого человека всегда есть что-то, что дороже всего на свете. Самое-самое. Что для тебя самое дорогое?

Лешка опять задумался. В голову ничего не лезло, кроме припрятанных десяти копеек – настоящих, царских, серебряных. Правда, истертых до такой степени, что даже год чеканки невозможно было прочесть. Да еще и с дыркой, чтобы вешать на ниточку.

– Или, может быть, кто для тебя самый дорогой? – вкрадчиво уточнил черт.

Лешка пожал плечами:

– Ну кто… Мама, наверное…

– Мама? – Черт посмотрел вопросительно.

Лешка молчал.

Черт потушил сигарету. Улыбнулся и сказал:

– Ладно, уболтал, языкастый. По рукам. Мама так мама. Ты мне маму, я тебе – Луноход. Идет?

И подтолкнул коробку к нему.

Теперь она была совсем близко. Большая картонная коробка с нарисованным во всех деталях Луноходом оказалась всего в одном шаге от него, в одном движении руки, в одном слове. Лешка представил, как он вынесет его во двор, как округлятся глаза у всех пацанов, как захлебнется от зависти Костян со своим танком, как он устроит испытания чудесному механизму – в песочнице, на газонах, на дорожках и даже в огромной луже за домом…

– Не бойся, мальчик. Просто скажи, что согласен, – и больше тебе ничего не нужно будет делать. Про разговор этот не узнает никто. Да и маму я заберу не сразу.

Маму… Лешка знал, что мама – это самый дорогой человек для каждого. Знал, потому что об этом говорили в мультфильмах. И в фильмах. И в книжках. И в песнях, которые заставляли учить на праздники. Знал крепко-накрепко. Но – не чувствовал. Он и сказал-то черту про маму лишь потому, что это был как бы правильный ответ.

Он вспомнил маму-обманщицу, которая не выполнила столько обещаний, что Лешка устал их считать. Маму-мучительницу, которая заставляла раз за разом переписывать одно и то же упражнение по русскому якобы для улучшения почерка. Маму-предательницу, которая вставала на чью угодно сторону – воспитательницы, учительницы, соседки, сестры, но не его, Лешкину. Кричащую, шпыняющую его, резкую, нервную, злую, равнодушную, вечно занятую и вечно недовольную.

Вспомнил маму, которая забыла про его день рождения. И тихо произнес:

– Согласен.

– Ну вот и славно! – просиял черт и подтолкнул коробку к Лешке.

Лешка раньше и не догадывался, как много у него друзей. Все пацаны со двора, даже те, кто раньше его не замечали, оказались отличными парнями. Одноклассники, «ашки», «вэшки» и «гэшки» вдруг стали болтать с ним на переменах, а когда говорил он, то замолкали, слушали и в нужных местах смеялись. Даже второгодник Федя подошел к нему после математики и солидно, по-взрослому пожал руку.

Знакомством с «пацаном, у которого есть Луноход», гордились и хвастались. У Ольки, его сестры, вдруг появились ухажеры, что она, конечно, приняла за свидетельство своего девчоночьего обаяния. Да и на самого Лешку вдруг обратили внимание ровесницы. Им, конечно, не было никакого дела до игрушечной техники, однако бешеная популярность этого мальчика добавила ему очков и в их глазах. Красивая Яна, разглядывая его, теперь улыбалась приветливо, а не презрительно, как раньше. А Бета, кудрявая и светловолосая, как чехословацкая кукла, даже позволила проводить ее до подъезда. Правда, жила она далеко и болтала о всякой ерунде, поэтому Лешка, крутя мешком со сменкой, маялся и ждал, когда наконец можно будет попрощаться и побежать домой. К Луноходу.

Он не бросал его на полу в детской, не ставил к другим игрушкам и уж тем более, придя с улицы, не забывал его в прихожей, где о него легко мог споткнуться пьяный папа. Нет, каждый раз, поиграв с Луноходом, он бережно упаковывал его в коробку и ставил на столе – подальше от края. Там его и увидела в первый раз мама – в тот день, когда Лешка пришел из тайного магазина.

Он уже сочинил какую-то историю про чудесное обретение желанной игрушки, однако она не пригодилась. Мама, увидев коробку, сначала замерла, помолчала немного, а потом сказала:

– Отец принес, что ли?

Лешка просто пожал плечами.

Вечером папа, дыша перегаром, признался, что да, вполне возможно, что и он. Но пьян был настолько, что ничего не помнит.

На том и порешили.

Испытания Лунохода собрали такую толпу детей, какую никогда не видел Лешкин двор. Посмотреть, чем там ребятня балуется, подтянулись не только старушки со скамеек и почтальонша тетя Нина, но и мужики из гаражей в замасленных штанах и дырявых бушлатах. Они же оказались самыми деятельными советчиками и придумывали все новые и новые задания для чудо-игрушки. Лешка держался солидно, но не задавался, разрешая друзьям попробовать пульт или поправить Луноход, когда тот застревал на очередной миссии.

Время, наполненное уличными приключениями Лунохода, пролетало быстро, но Лешка выносил его почти каждый вечер, так что прикоснуться к чуду смогли многие. В один из таких вечеров Лешка вернулся со двора в пустую и темную квартиру. Это было не удивительно – папа наверняка опять загулял, Олька была в музыкалке, а мама часто задерживалась на работе. И лишь почистив игрушку и аккуратно упаковав ее в коробку, Лешка вдруг подумал, что мамины туфли, когда он пришел, уже стояли у двери. А мамин плащ висел на вешалке.

Он вошел в ее комнату осторожно. Почему-то не стал включать свет, а вместо этого стоял и таращился в темноту, пока глаза не привыкли. И понемногу стал видеть силуэт на кровати.

Сразу же пришла спасительная мысль, что мама просто устала и прилегла отдохнуть, да так и заснула. Он вгляделся – так и есть, грудь вздымается, значит, дышит. Да и само дыхание вполне различимо. Лешка притих. И услышал что-то еще.

Стон. Протяжный стон на каждом выдохе, негромкий, но жалобный. Лешка аж подскочил на месте. Ей снится кошмар? Он кинулся к кровати, наклонился и легонько потряс маму. Она не реагировала. Он затряс ее сильнее и сильнее. Метнулся к двери и щелкнул выключателем.