Читать книгу "Ложь орхидеи"

Донато Карризи
Ложь орхидеи

Donato Carrisi

La Bugia Dell'orchidea

Copyright © 2025 by Donato Carrisi

Pubblicato in accordo con Andrew Nurnberg Associates International Milan

All rights reserved

Перевод с итальянского Светланы Резник

© С. В. Резник, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Предисловие

Описанные здесь события происходили на самом деле. Они охватывают три периода, отстоящих друг от друга на десятилетие: лето 2005 года, конец зимы 2015-го и нынешний 2025 год, когда я, собственно, и пишу эту книгу.

Городку, где все это случилось, я дала вымышленное название, но места описаны точно. Ради сохранения тайны частной жизни я называю главных героев только по именам или инициалам, хотя их личные характеристики полностью достоверны, включая возраст юных жертв.

Я постаралась не упустить ни одной детали, даже самой жуткой и леденящей душу. Вероятно, можно было не вдаваться в подробности, дабы пощадить читателя. Вот только даны они не с целью пощекотать нервы или, хуже того, разжечь чье-то болезненное любопытство. Из уважения к погибшим я хотела, чтобы все до последней мелочи было собрано и задокументировано, прежде чем память о произошедшем окончательно поблекнет. Пусть по крайней мере сострадание избежит неумолимых жерновов времени.

Возможно, кое-кто задастся вопросом: почему она молчала десять лет? Я могла бы ответить, мол, требовалось критически все переосмыслить, решить, в каком ключе вести повествование. Все это ложь.

На самом деле мною руководило эгоистичное желание освободиться от тревожных последствий пережитого, потому что в этой истории я была замешана и сама. Избавиться наконец от ужаса, который долго меня преследовал.

Преследовал со дня получения анонимного письма.

И еще одно. Я писала эту книгу, зная, что она станет последней. Понятия не имею, как сложится моя дальнейшая жизнь, но уверена, что буду очень скучать по тому, ради чего жила все эти годы. Однако после такой истории других уже быть не может.

Это хроника моего путешествия на край зла, куда я отправилась, осознавая, что возврата не будет.

Задача писателя – сохранить память о событиях. Теперь эта память ваша. Я же хочу обо всем забыть. Книга, которую вы сейчас читаете, для того и написана.

Виктория Энтон, 24 января 2025 года

Виктория Энтон
Labia Sericea

Посвящается Нику, будь ты проклят

Представьте рассвет знойным летом. Неподвижный воздух над полями, резкий запах удобрений, затихающий стрекот ночных сверчков, которых с рождением нового дня постепенно сменяют цикады. Представьте, как отступает тьма перед светом и тонкая дымка вуалью висит над желтой стерней только что собранной кукурузы.

А теперь представьте дом на равнине. Большой старинный красный фермерский дом под скатной крышей из выжженной солнцем черепицы и три тополя вокруг. Он того же цвета, что и земля, на которой стоит. Одинокий посреди пустоты, дом уже по меньшей мере век сопротивляется всем четырем временам года, попеременно отражая атаки мороза, дождя и жары.

Вот вы подходите к этому дому. Перед входом – гравийная площадка. Под бордовым универсалом со многими тысячами километров пробега дремлет кот. У невысокой каменной стены – два детских велосипеда. Тот, что побольше, – розовый, с радужной бахромой на руле. Другой, поменьше, – красный, весь в ярких наклейках. Чуть подальше – детские ходунки.

Поодаль – загоны для кур и кроликов, по траве ползет черепашка. Хлев с тремя коровами и лошадь в маленьком стойле. Запах соломы, муха на краю ведра с водой, белье на веревках, не убранное с вечера. Выдолбленная тыква на подоконнике, давно высохшая и сморщенная. К стене прибита заржавевшая подкова. Дверь в дом закрыта.

Теперь представьте тишину, сотканную из мира и покоя. Постарайтесь поверить в ее подлинность, вопреки притаившимся за ней жутким тайнам. Тайнам смерти.

Тишину обрывает отчаянный крик. Кричит мужчина. Муж и отец. Душераздирающий крик сменяется судорожным плачем, а за ним следует монотонный вой патрульных машин.

Прибывшие из соседнего городка карабинеры находят молодого главу семейства перед домом: он сидит на земле, голубые глаза смотрят в пустоту, лицо застыло в гримасе. Крупные, натруженные руки земледельца сложены на коленях и покрыты кровью.

Кровь замарала рубаху в желто-оранжевую клетку и джинсы. Она на его босых ногах, шее, на неухоженной бороде и редеющих светлых волосах. Кровь засохла на губах, даже нос ею выпачкан, но на самом мужчине ни царапины.

На пороге дома лежит мясницкий нож. Судя по всему, им часто пользуются: лезвие слегка выщерблено. Похоже, ночью этому ножу пришлось поработать. Его купили много лет назад на деревенской ярмарке вместе с четырьмя алюминиевыми кастрюлями и кофеваркой. Прекрасный, выкованный вручную нож, таких теперь днем с огнем. На костяной рукоятке маленькая заклепка в форме звезды, поэтому обитатели дома привыкли говорить: «Передай, пожалуйста, нож со звездочкой».

Этот нож – частый гость на столе во время семейных трапез. Все к нему привыкли и не замечают. Им резали жаркое и бифштексы. Он острый и надежный, давно стал частью домашнего обихода. Такие передаются из поколения в поколение, верой и правдой служа своим владельцам. Однако в ту ночь «нож со звездочкой» исполнил непривычную для себя роль, после чего получил новое имя, официально став «вещественным доказательством № 15».

Теперь, когда вы разглядели сцену, у вас есть все, чтобы составить представление о случившемся. На втором этаже большого красного дома лежат четыре тела, три детских и одно женское, – это данность, которую просто необходимо признать. Для них уже ничего нельзя сделать, вполне достаточно помнить, что трупы существуют и лежат там, где их настигла смерть.

Что до главы семейства, в его вине, похоже, нет никаких сомнений. То обстоятельство, что он единственный остался в живых, выставляет его в самом невыгодном свете. И каждая деталь, даже самая незначительная, указывает на него. Поэтому, если вы думаете, будто во всем уже разобрались, что же, вы правы.

Все ответы в доме.

Доказательства настолько неопровержимы, что иного объяснения представить невозможно. Тем не менее есть кое-что, чего в то время не знал никто, как не знаете и вы сейчас. Эта бойня, кажущаяся концом истории, – на самом деле лишь ее начало.

Часть первая
Письмо

23 февраля 2015-го я переехала второй раз за год. Я вообще предпочитала нигде не задерживаться дольше чем на полгода. Надоело? Пакуем вещи и на новую квартиру. Иногда переезжала в другой город, иногда оставалась в том же, если он был достаточно велик, чтобы показаться новым.

Всякий раз повторялось одно и то же. Накануне вечером я собиралась, а утром вызывала такси, которое отвозило меня в аэропорт, на вокзал или прямиком в новое жилище.

Ради сохранения подобного образа жизни приходилось соблюдать несколько простых правил: выбирать меблированные дома для краткосрочной аренды; иметь ограниченный набор личных вещей; покупать только самое необходимое и лишь когда выбрасываешь старое, – иными словами, новой зубной щеткой или кофтой можно обзавестись, только если избавляешься от предыдущей. Все мое добро умещалось в два чемодана и большой рюкзак цвета хаки, – короче, то, что влезало в багажник стандартного седана-такси.

К 23 февраля 2015 года я уже сбилась со счета, сколько переездов было за моими плечами.

Мне исполнилось тридцать шесть, и вместе с адресом менялись мои ориентиры. Каждый переезд – не просто перевозка вещей. Нужно заново сплетать небольшую сеть личных связей, требующихся для выживания. Договориться о доставке продуктов, найти химчистку и хорошую табачную лавку, выбрать бар, где я буду ровно в шесть вечера заказывать свой белый вермут.

Никаких долгоиграющих отношений. Никаких друзей. Только шапочные знакомые, которых можно без предупреждения и сожаления бросить в двадцать четыре часа.

Любовники у меня случались, но я всегда осознавала, что любые узы, физические или духовные, – это временно. Я исключила из своей жизни саму возможность к кому-то привязаться или пасть жертвой ностальгии и печали. Цена свободы – одиночество, и я готова была платить.

Никто нигде не принадлежал мне, и я никому нигде не принадлежала. Это был мой личный выбор, и я не собиралась его менять. Ведь жить так – все равно что умирать и рождаться снова, снова и снова.

Начиная новую жизнь на новом месте, я, чтобы исключить возвращение осколков прошлого, меняла не только адрес, но и личность. Переезжая, я решала, как меня теперь будут звать, и становилась новым человеком, не надевая масок и не меняя привычек. Такая скрытность была необходима для защиты единственного существа, которое было мне дорого.

А именно Виктории Энтон. Меня самой.

Мое настоящее имя знают только мои читатели, но они не в курсе, как выглядит Виктория Энтон. Нет ни ее фотографий, ни интервью, никто в литературном мире никогда с ней не встречался.

Я дебютировала в двадцать шесть лет, появившись из ниоткуда с романом, снискавшим немалый успех и похвалы критиков. «Случай на Виа Бейль» действительно стал настоящим событием. Всего за несколько месяцев сбылась моя детская мечта. Не важно, что ради нее я сожгла все мосты и оборвала связь с семьей. Сенсационный дебют в столь молодом возрасте пришелся на время, когда я твердо решила уйти в тень.

Теперь, когда мне стукнуло тридцать шесть, я понимаю, что в издательском мире я уникальный экземпляр. Я никогда не подвергала себя изнурительным ритуалам: встречи с благодарными читателями в библиотеках, автограф-сессии, фестивали, выставки, вручения литературных премий. В отличие от большинства своих коллег я избавила всех от неловкости публичного восхищения моим талантом.

По-моему, это огромный подарок читателям: они не рискуют разочароваться, узнав меня поближе. Не в человеческих силах угодить всем, а я никогда не скрывала, что со мной нелегко. Писатели должны казаться эдакими небожителями, недостижимыми, почти бестелесными. Иначе есть риск, что их слабости подорвут святость их историй и навсегда запятнают светлые образы персонажей.

Короче, я – писатель-невидимка.

Даже моя литагентша не знает, как я выгляжу. С самого начала мы общались исключительно по телефону. Мое нежелание появляться на людях она списывает на «эксцентричность артистической натуры».

Однако ей прекрасно известно, что необычный образ жизни и есть секрет моего писательского ремесла. Мы обе в глубине души боимся, что, если я решусь предъявить миру свою внешность, «очеловечиться», иссякнет и моя творческая жилка, вылившаяся в десяток бестселлеров, переведенных на многие языки.

До 23 февраля 2015 года это само собой разумелось для нас обеих. Вдобавок мы и не видели никаких причин что-то менять: с самого начала моей карьеры все и так шло хорошо. В тот судьбоносный день мой писательский успех не подлежал сомнению, а моя решимость выдавать на-гора все новые рукописи оставалась непоколебимой.

Тот, кто сейчас пишет эти строки, уже не я, а кто-то другой. Потому что в тот далекий зимний день случилось немыслимое. Мне пришло письмо, которое все изменило.

Я тогда жила под прикрытием в небольшом прибрежном поселке близ французской границы. Старая рыбацкая деревушка с сотней-другой жителей, идеальное место для зимовки. Там имелось все, что мне нужно. Небольшой бар, где можно пересидеть непогоду, семейная гостиница, где подавали отменную уху, писчебумажный магазин с прекрасным ассортиментом и книжный, располагавшийся в порту, отчего все книги пахли морем.

Я нашла квартирку в крашенном охрой доме, затерянном в лабиринте переулочков, где так приятно бродить. Из окон с зелеными ставнями открывался завораживающий вид на залив Тигуллио и лоскутное одеяло красных, оранжевых и голубых покатых крыш.

День двадцать третьего февраля выдался солнечным, теплым, почти весенним. Я поднялась пораньше. Хотела набросать идею сюжета, крутившуюся в голове уже с неделю, убеждая меня, что она стоит того, чтобы ее записать. Зародыши моих историй всегда появлялись на свет на бумаге и только после нескольких переработок отправлялись на ноутбук. Почти всегда пролог и первые три-четыре главы. Когда уверен, что взял верное направление, остальная работа едет легче.

Блики утренней зари застали меня врасплох, наполнив ленивой негой и заставив пересмотреть планы. Не сняв махровые гольфы и толстовку оверсайз, в которых обычно спала, я поставила на плиту моку, сварила крепкий кофе и теперь неторопливо потягивала его, свернувшись калачиком в кресле и любуясь видом из окна, предназначенным только для меня. На стенах и дверцах шкафчиков по всей майоликовой кухне висели десятки газетных вырезок.

Обычно в поисках идей для нового романа я просматривала газеты, держа под рукой ножницы и скотч. В основном читала, конечно, новости. Впрочем, никогда не знаешь, что пригодится, поэтому иногда подворачивались и какие-нибудь экономические статьи или бытовые заметки. Раньше я хранила массу таких вырезок, сама не зная, понадобится ли то, что меня поразило во время чтения. Странноватый метод, но, уверяю, вполне рабочий. Затем, когда я возилась на кухне или, к примеру, пылесосила, мой взгляд случайно падал на такую вырезку, и тогда хватало нескольких фраз, чтобы понять, зачем она нужна. В голове зарождалась идея. Она росла, развивалась, пока не превращалась в историю.

Судя по обилию вырезок вокруг меня в то февральское утро, я, пожалуй, как раз готова была засесть за очередной роман. Пока я размышляла, куря первую сигарету, за окном промелькнул силуэт. На красной черепичной крыше возник бело-коричневый кот, изредка меня навещавший. Он лениво шествовал между трубами, перепрыгивая с дома на дом и балансируя на карнизах. Я встала и открыла окно. Кот живо шмыгнул внутрь, зная, что здесь его ждет перекус. Я дала ему несколько ломтиков сыровяленой ветчины, налила блюдечко молока и вернулась к своему кофе, наблюдая, как он ест.

Из-за кочевого образа жизни я не могла позволить себе питомца, поэтому нередко заводила дружбу с соседскими собаками и кошками, чьи хозяева так и оставались для меня незнакомцами.

Короче, день намечался вполне праздный. Затушив окурок в опустевшей кофейной чашке, я поставила ее в раковину, набрала из-под крана стакан воды и приняла таблетку. В мой фармакологический рацион входили также противотревожные капли, которые помогали мне справиться с каждым предстоящим днем.

Мной овладел творческий порыв.

Когда на меня находило, я с жаром исполняла свой особый ритуал, включавший поход в писчебумажный магазин. Там я не глядя скупала все, что нужно для работы. Ручки, карандаши, точилки, разноцветные стикеры, маркеры, фломастеры, пачки качественной бумаги, скрепки, папки, скоросшиватели, клей, канцелярские резинки, степлеры, корректоры, ластики и множество блокнотов. Очередная идея приводила меня в восторг, я превращалась в первоклашку накануне первого школьного дня. Запах новой канцелярии – одно из тайных удовольствий профессии писателя.

Кроме того, надо было заскочить в овощную лавку и купить апельсины для сока и несколько яблок, чтобы грызть их за работой. А еще сигареты, обязательные спутники долгих бессонных ночей, проводимых в клубах горького дыма в погоне за идеями.

С этими благими намерениями я почистила зубы и оделась. Джинсы, толстый шерстяной свитер, приобретенный недавно в магазине для яхтинга, изношенные зеленые «адидасы» и кашемировая шапочка, купленная сто лет назад на блошином рынке в Берлине. Ну и темные очки, потому что от яркого солнца у меня слезятся глаза.

Я уже собиралась закрыть кухонное окно и уйти, но заметила кота, клубочком свернувшегося на диване. Пришлось оставить створку приоткрытой, на случай если он захочет вернуться к своим настоящим хозяевам. В глубине души я надеялась, что, пока я создаю новый воображаемый мир, кот останется со мной. Накинув старую кожаную куртку, я заперла дверь на ключ и, еще ни о чем не догадываясь, потопала вниз по лестнице.

Спустившись на первый этаж, мельком взглянула на почтовые ящики. Из ящика № 9 торчал белый уголок. Я удивилась, но не особо встревожилась, решив, что почтальон по ошибке бросил мне чужое письмо. Подошла, чтобы достать и переложить в ящик истинного адресата, но прочитала имя, и все вокруг замерло, словно вдруг остановились часы вселенной.

В графе получателя значилось не имя соседа и даже не вымышленное имя, под которым я здесь поселилась, а мое настоящее.

Виктория Энтон.

Я машинально огляделась. Почудилось, что за мной наблюдают. Не будем обсуждать, насколько рациональной была эта мысль. Вестибюль, разумеется, был пуст. Чувствуя надвигающуюся опасность, я дрожащими пальцами сжимала конверт, с ужасом сознавая, что годы предосторожностей и уловок оказались напрасными. На конверте не было обратного адреса, но кто-то уже вторгся в мое священное личное пространство. Тот, кто знает мой секрет. Чтобы выяснить, кто агрессор, а заодно – что именно происходит, нужно было вскрыть конверт, однако у меня не хватило духу. Вдобавок появилось новое неотложное дело. Сматываться, да поскорее.

На ватных ногах я поднялась обратно в квартиру, чувствуя себя уязвимой и слабой. Где прячется тот, кто послал мне письмо? Это мог быть кто угодно среди тысяч лиц и имен.

Едва не выронив ключ, я трясущейся рукой отперла дверь и тут же захлопнула ее за собой, тяжело дыша, как после кросса. Сорвала темные очки, стянула шапку, бросила письмо на обеденный стол и попятилась, не сводя с него глаз.

Нельзя было терять ни минуты. Решительно направившись в спальню, я распахнула шкаф, вытащила оба чемодана и рюкзак, после чего принялась без разбора швырять в них вещи. Не хотелось оставаться тут ни одной лишней секунды. Я понятия не имела, куда податься. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Вдруг в комнате потемнело, по стенам поползли тени. Грянул раскат грома. Гроза началась ни с того ни с сего, смыв с лица земли то, что обещало быть прекрасным днем. Я метнулась на кухню и заметила приоткрытое окно. Кот, похоже, слинял еще до начала ливня. Меня же не могла остановить даже непогода. Я вызвала единственное в этом захолустье такси.

Решив подождать на улице, выволокла из квартиры багаж и кое-как с ним спустилась. Не хотелось мотаться туда-сюда: мне казалось, будто дом, который я покидаю, может схватить меня и не выпустить.

Письмо так и осталось лежать на столе в кухне. Какая разница, что там написано? Я не желала знать. Наверняка какая-нибудь подлянка, иначе отправитель указал бы свое имя. И я не собиралась соваться в западню только ради того, чтобы понять, как это чертово письмо меня нашло.

Я ждала такси на тротуаре, вокруг бушевал ливень. Тут-то меня и осенило. Да, я не знаю, как письмо попало ко мне, но если это случилось однажды, значит может случиться вновь. И что теперь? До конца своей жизни озираться? Это мой удел? Готова ли я к такому? Я обернулась на дом, откуда сбежала ради иллюзорного спасения. В струях дождя он был словно потерпевший крушение корабль, готовый пойти ко дну.

Подъехал старенький, но ухоженный «мерседес». Пожилой водитель уже собирался выйти из машины и погрузить в багажник мои чемоданы, но я жестом его остановила. Зачем ему мокнуть понапрасну? Решение уже принято. Я расплатилась, оставила щедрые чаевые и долго смотрела вслед отъезжающему такси. После чего собралась с духом и вернулась в квартиру.

Промокшая до нитки, я переступила порог и вновь оказалась в кухне, увешанной газетными вырезками. Прошло несколько минут, а мне казалось, будто я отсутствовала вечность. Вот оно, мое прошлое. Как прежде уже не будет.

Чемоданы и рюкзак стояли на полу. Нервное возбуждение исчезло, сменившись апатией. Впрочем, спокойствие мое было мнимым. Тревога неизбежно вернется, подобно приливной волне затопит меня с головой, но пока она копилась под спудом в моей душе, я могла рассуждать здраво.

Письмо лежало на столе. Оно больше не пугало. Видимо, нам с ним суждено было встретиться вновь. Да и потом, всегда оставалась вероятность, что в помятом конверте какая-нибудь безобидная ерунда. Впрочем, верилось с трудом. Слишком подозрительно, что после стольких лет невидимости кому-то удалось меня вычислить в одном из бесчисленных городков, где я пряталась от мира.

Сев за стол, я закурила и принялась размышлять. Был лишь один способ выбраться из тупика. Сколько ни ходи вокруг да около, а выбора нет. Я заставила себя взять письмо и рассмотреть получше.

Имя и адрес напечатаны на старой пишущей машинке. Да не абы какой, а на «Оливетти Леттера 32», давным-давно снятой с производства, но культовой для любого настоящего писателя. На обычной почтовой марке за семьдесят семь центов отплясывали танцоры в народных костюмах. Я пригляделась. В их застывших лицах и пустых взглядах было нечто отталкивающее.

Почтовый штемпель был блеклым, и я не смогла разобрать, откуда пришло письмо, но инстинктивно посмотрела в окно. Опять возникло неприятное ощущение, что за мной наблюдают. За окном по-прежнему был лишь лоскут моря посреди разноцветья крыш, и все равно я почувствовала колкий взгляд невидимых глаз, прячущихся неведомо где.

Нужно было вскрывать конверт. Зажав сигарету в зубах, я надорвала край, стараясь не повредить письмо. Внутри был один-единственный листок бумаги. Я ожидала увидеть послание, напечатанное на машинке, принтере или написанное от руки, однако там оказалась газетная вырезка, такая же, как мои собственные, развешенные по всей кухне. Тот, кто ее отправил, неплохо меня знал.

Заметка сообщала о массовом убийстве семьи на отдаленной ферме. Описание преступления было скудным. Судя по всему, фермер в состоянии аффекта зарезал мясницким ножом жену и маленьких детей, пока они спали. После чего сам же позвонил карабинерам. Приехав, те нашли его во дворе перед домом. Большим красным домом.

Сама статья, несмотря на жестокость описанных событий, не произвела на меня сильного впечатления. Чего не скажешь о семейной фотографии, ее сопровождавшей. Небольшая семья весело позирует у своего дома. На фото была отметка «автоспуск». Почему-то от этой мелкой технической подробности защемило сердце. Они сфотографировали себя сами. Эта деталь не имела отношения к делу, но обострила мою нервозность. Именно потому, что при съемке не было чужих, фото казалось чем-то вроде семейного обряда. Какое право мы имеем вторгаться в их жизнь? Разрешения нам не давали.

Отца звали Лоренцо К., мать – Беатриче К., старшую дочь – Луиджей, сына – Джакомо, а самую младшую девочку – Катериной. Семья К. в полном составе.

Лоренцо был одет в темные брюки, белую рубашку с коротким рукавом и галстук в красно-бежевых ромбах. На вид ему было чуть больше тридцати. Он как-то сразу внушал доверие, казался прекрасным отцом, который никогда не допустит, чтобы с близкими случилась беда. Крепкого телосложения, с короткими светлыми волосами и голубыми, на редкость добрыми глазами. Довольная улыбка говорила о гордости за жену и детей.

Беатриче была ровесницей мужа. Голубоглазая блондинка с россыпью мелких веснушек вокруг точеного носика. Мне подумалось, что, сложись ее жизнь иначе, она вполне могла бы стать моделью для известных фотографов или дефилировать по подиуму в нарядах великих кутюрье. Вместо этого на ней было скромное платье в цветочек и веревочные сандалии. Волосы собраны в хвост. Муж обнимает ее за плечи, а она улыбается в объектив, не подозревая, что совсем скоро погибнет от руки того, кто клялся любить ее вечно.

Что до детишек, то не дай бог они навестят меня в кошмарах.

Луидже, одетой в малиновое платье, было одиннадцать. Осанка юной леди. Девочка в том возрасте, когда тело уже расцветает, но на уме пока одни лишь игры. Ее сходство с матерью поражало.

Среднему, Джакомо, было семь. Взъерошенные волосы и мордашка отъявленного сорванца. Его явно заставили надеть брюки и застегнуть рубашку на все пуговки. Мальчик послушно улыбался, но было понятно, что он ждет не дождется, когда можно будет скинуть с себя всю эту сбрую. А вот обуть его так и не смогли: босые ноги были в грязи.

Катерине было всего четырнадцать месяцев, и мать держала ее на руках. Платьице малышки сшили из той же ткани, что и старшей сестре. Возможно, Беатриче шила сама. Я представила, как женщина, склонившись над швейной машинкой, шьет одежду для всей семьи в надежде сэкономить.

Я вообразила этот солнечный день, пришедшийся на то же лето, когда случилась трагедия. Знойный, ароматный сельский воздух. Щебет птиц, стрекот цикад, жужжание пчел над цветами. Наверное, это было в воскресенье, когда можно отдохнуть от работы в полях, сходить в город, на мессу или сделать парадную семейную фотографию.

Мать велела детям искупаться и надеть лучшие наряды. Причесалась, подкрасилась, завязала мужу галстук. Расставила детей во дворе так, чтобы на них красиво падал солнечный свет. Дом, правда, остался чуть в стороне, но это не страшно – главное, чтобы они сами получились хорошо.

Отец установил на штативе фотоаппарат, который доставал лишь по торжественным случаям. Проверил объектив, может быть, попросил кого-то подвинуться, чтобы все вошли в кадр, после чего установил таймер и, довольный, сам встал рядом с остальными, гордо выпятив грудь. Все вместе они считали секунды до судьбоносного момента, старательно растягивая рот в застывшей улыбке чревовещателя.

Снимок стал последним свидетельством существования четырех невинных душ, живших бок о бок со своим убийцей. Однако в тот день никто из них не подозревал, чем все закончится, даже сам душегуб. Иначе они не выглядели бы такими счастливыми.

Сидя за кухонным столом, я размышляла о безумной ярости, положившей конец этому дружному семейству. Вот только при чем тут я? В жизни не слыхала о людях, запечатленных на этой выцветшей газетной фотографии. Возвращаемся к тому, с чего начали: кто и с какой целью прислал мне эту заметку?

Впрочем, все эти вопросы отошли на второй план, когда меня поразила новая мысль. Чем дольше я рассматривала идиллическую картинку, тем сильнее что-то резало глаз. Какая-то нестыковка. Дисгармония. Разлад, который эмоциональная часть моего мозга засекла прежде рациональной. Словно я решала головоломку, где нужно отыскать ошибку, спрятанную в рисунке.

Я писательница – я умею замечать то, чего не видят другие. Истории в моих романах никогда не рождались из каких-то замысловатых идей, но всегда из некой детали, подробности, которая засела в голове, подобно занозе. И подобно же занозе со временем начинала гноиться, саднить и требовать вмешательства. Именно это я называю творчеством. Процесс начинается с небольшой ранки, царапины в мыслях. Он сопровождается легким, но болезненным зудом, и в конце концов приходится посмотреть туда, куда ты старательно не смотришь.

И тут до меня дошло, в чем дело. В младшей дочке, точнее – в ее поведении. Катерина улыбалась, как и прочие, но единственная из всех не смотрела в объектив. Вместо этого девочка обернулась к красному дому. Это было очевидно, пусть ее глаза и закрывала черная плашка.

Она радостно улыбалась кому-то другому. Снимали на автоспуске – логично предположить, что, кроме членов семьи, на ферме не было ни друзей, ни знакомых и некого было попросить сделать фото.

Так кому же улыбалась малышка?