Текст книги "Игра кавалеров"
![](/books_files/covers/thumbs_240/igra-kavalerov-5456.jpg)
Автор книги: Дороти Даннет
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Дороти Даннет
Игра кавалеров
Часть III
ЛОНДОН: ВОЗБУЖДЕНИЕ ОТ ОХОТЫ
Возбуждение от охоты наполовину уменьшает опасность; возбуждение от охоты наполовину уменьшает усталость лошади. Это происходит, когда и охотник и всадник – разумные взрослые люди.
Глава 1
БЛУА: МЕЛЬНИЦА В ДВИЖЕНИИ
Что же до мельницы, то сама по себе она не может совершить ничего противозаконного, если не привести оную в движение, а это значит, что особа, пустившая ее в ход, несет ответственность.
В последующие недели Маргарет Эрскин чувствовала себя смертельно усталой. Поездка Стюарта в Ирландию и обратно займет не менее месяца, даже если ему удастся сразу же выполнить поручение. Ждать целый месяц и наблюдать, как Тади Бой возвращается к своим безрассудным выходкам. Месяц следить за Дженни, восхитительной Дженни, которая невозмутимо начала создавать свой двор, ослепляя пылких поклонников и привлекая искателей благодеяний. Королевский отпрыск, сводный брат или сестра Маргарет, должен был появиться на свет менее, чем через четыре месяца, и Маргарет знала, как на то реагируют женщины из окружения короля. Сама Дженни не обращала на них никакого внимания. Она никогда не требовала к себе почтения – она полагала, что раз новость стала общественным достоянием, то почтение явится само собой.
В глубине души Маргарет молча молилась, чтобы все-таки нашлась узда на Лаймонда, и менее, чем через месяц ее мольба была услышана. Раньше, чем кто-либо мог предполагать, Ричард Кроуфорд, третий барон Калтер, в ответ на приглашение прибыл в Блуа в сопровождении своей маленькой, но пышной свиты.
В тот же день рано утром Джон Стюарт д'Обиньи также вернулся ко двору из своего замка Ла-Веррери и здесь впервые услыхал новости, слегка удивившие его. Прихватив с собой Джорджа Дугласа, он отыскал Тади, чтобы разузнать у него, почему уехал О'Лайам-Роу.
Оллав был на террасе с небольшой, но жизнерадостной компанией, занятой метанием колец в цель. Сэр Джордж, окинув его внимательным взглядом, отметил слезящиеся глаза, опухшее лицо, неряшливый вид. По всему было видно, что молодой человек тяжело болел и еще не вполне поправился.
Однако Тади Бой отвечал его милости непринужденно и бодро.
– Ведь вы же не склонны верить всему тому, что Говорят? Он получил неожиданное известие из дома, и пришлось срочно выехать. Во всяком случае, он сам так сказал.
– Я знаю, – поспешно ответил лорд д'Обиньи, – но…
– Вы истинный знаток человеческой природы, – весело заметил Тади. – Ну, конечно, он не получал никакого послания. Филим О'Лайам-Роу попросту ощутил себя больным, бессильным и ни на что не годным. Дама сердца расстроила все его планы, и он больше ни о чем не мог думать – только о доме. Одна Уна О'Дуайер удерживала его во Франции: несомненно, об этом знает целый свет.
– И целый свет знает конечно же, – вежливо вставил Джордж Дуглас, – о знаменитой серенаде, которую его оллав устроил в прошлом месяце.
Успокоенный, д'Обиньи не обратил внимания на эти слова.
– Я рад. Я опасался, Баллах, что Стюарт здесь приложил руку. Видите ли, Робин неплохой человек, но неуравновешенный, слегка сумасбродный. Вы полюбились ему. Наверное, вы слышали, что недавно он грозился уехать в Ирландию и вас взять с собой. Затем он перешел в другую крайность: в последний раз, когда я видел его, он посылал всех ирландцев к черту. Да, сумасброд и есть сумасброд. Так что, надеюсь, не было сказано ничего такого…
Темное лицо Тади Боя расплылось в улыбке.
– Славный у вас лучник, что правда, то правда, хотя чуточку надоедливый. Нет его вины в том, что О'Лайам-Роу уехал. Совсем наоборот. Это О'Лайам-Роу заявил ему без обиняков, будто я не намерен ехать с ним в Ирландию. Это действительно так, но сам я постарался бы подсластить пилюлю. От слов же принца Робин вскипел. Я видел Робина перед отъездом. Сомневаюсь, милорд, что вы когда-нибудь снова встретите этого славного парня.
Лорд д'Обиньи не проявил никаких признаков огорчения. Он мягко осведомился:
– А как вы, Баллах? Надеюсь, останетесь?
– До тех пор, пока этого хочет король.
– Тогда вы непременно должны снова приехать в Ла-Веррери. Мои друзья горят желанием услышать вашу замечательную игру. – Искусство было страстью лорда д'Обиньи. – Значит, вы остаетесь в Блуа?
Вскорости часть двора должна была отправиться вверх по реке.
– Так говорят. Я поеду туда, куда меня повезут.
Нежная, как шелк, рука д'Энгиена внезапно обхватила его плечи. Жан де Бурбон, мимоходом улыбнувшись окружающим, заметил:
– Ты задерживаешь всю игру, мой милый. Ты хорошо себя чувствуешь?
Сэр Джордж улыбнулся столь обворожительно, что Фрэнсис Кроуфорд едва не улыбнулся в ответ. Сэр Джордж сказал:
– После того как он вызвал на поединок этого корнуэльца, ему следует чувствовать себя хорошо.
Тади Бой совладал со своим удивлением. Он взял метательное кольцо, рассеянно повесил его на холеную руку д'Энгиена, затем спросил:
– Какого корнуэльца?
Последовало неловкое молчание, потом д'Энгиен осведомился:
– Ты собираешься вечером к кардиналу, Тади? Ну конечно же да: все туда пойдут.
Сэр Джордж Дуглас продолжил:
– После ужина будет борьба. Говорят, вы вызвали одного из борцов на бой. Разве нет?
Удивление, досада, покорность судьбе и дикий, но не вполне искренний энтузиазм отразились на одутловатом лице оллава.
– Нет, не вызывал, – весело проговорил Тади Бой. – Видимо, кто-то хочет добавить острого соуса к блюду – возможно, сам кардинал Шарль. Но что касается вызова – то, dhia, от вызова я еще никогда не отказывался.
Произнося такие слова, он не знал, что в этот самый момент его брат въезжает в открытый двор, расположенный за спиною честной компании, и, спешившись, входит в замок.
Так ее дорогой брат, король, ясно дал вдовствующей шотландской королеве понять, что за ней и ее друзьями ведется наблюдение, никто из ее свиты не смог предупредить Лаймонда о том, что лорд Калтер уже прибыл. И пока лорда приветствовал коннетабль, а затем король, а затем, в королевском присутствии, он встретился с вдовствующей королевой, которая, как и сам Калтер, была спокойна и уверена в себе, Лаймонд отчаянно и безуспешно разыскивал борца.
Начинался вечер, а корнуэльца все никак не удавалось найти – факт сам по себе значительный. Лаймонд не стал больше терять времени. Он отправился прямо к себе в комнату, бросился на кровать, инкрустированную черепахой, и заставил себя отдохнуть часок. Затем он кое-как привел себя в порядок – явно недостаточно для ужина у кардинала Лотарингского, – и тут за ним зашли другие приглашенные, уже не в меру шумные: они вовсю угощали друг друга водкой и неудачными каламбурами. Уклонившись от официального приема, где присутствовала королевская семья, коннетабль и Диана, все отправились прямо в особняк Гизов. Сестра кардинала Мария, вдовствующая королева Шотландии, была уже там вместе со своим братом герцогом, Эрскинами и лордом Калтером.
К этому времени Ричард Кроуфорд из Калтера уже выяснил о выходках младшего брата все, что хотел знать.
Эрскин, как только мог, подготовил его, вкратце перечислив все, что сделал Лаймонд, а затем описав без прикрас его поведение. Лорд Калтер выслушал с абсолютным спокойствием, только раз или два губы его дернулись. Наконец он сказал:
– Понятно, Том. Ты знаешь Фрэнсиса так же хорошо, как и я. Твое доверие к нему, конечно, не пошатнулось?
Эрскин без колебаний ответил:
– Нет. Но, Боже мой, Ричард, будь готов ко всему.
– Веер и одежда, увешанная колокольчиками? – Затем, когда Эрскин замялся, продолжил: – Нет. Явно не это. Попросту ловкий трюк – и неотразимый, если иметь в виду французский двор и О'Лайам-Роу. – Серые глаза Ричарда Кроуфорда смотрели насмешливо. – Спасибо, Том. Я вполне готов.
Его твердость и неколебимое спокойствие, казавшиеся порой флегматичностью, проливались как бальзам на их души, измученные постоянным ощущением опасности, которое никому не давало передышки. В этом заключалась огромная сила Калтера. Тридцати с лишним лет, спокойный, коренастый, ничем не примечательный, он был для того времени почти уникален своей абсолютной надежностью. Казалось, он с самой юности сосредоточил свою жизненную энергию на том, чтобы перевесить бесшабашную удаль младшего брата и утвердить сознательную и взвешенную силу. Пока Фрэнсис, покрытый славой, странствовал по Европе, Ричард оставался дома, управляя обширными поместьями и сражаясь за них, когда того требовали обстоятельства. Это, и любовь, и радость, которую дарила ему Мариотта, темноволосая жена-ирландка, составляло предел его желаний.
Когда Лаймонд, черноволосый, насмешливый, отправился во Францию, лорд Калтер и его мать, каждый по-своему, радовались, что он уезжает вроде бы ради развлечения. Сам Ричард по семейным обстоятельствам не хотел ехать с вдовствующей королевой. Это полностью совпадало с ее желанием: один из немногих сторожевых псов, которому она доверяла, должен был оставаться дома, так что скудные, прошедшие цензуру строки ее послания, прибывшие в Мидкалтер вместе с настоятельным приглашением французского короля, достаточно ясно намекали, что не она посылала приглашение и что за ее реакцией на этот счет пристально наблюдают. Приглашалась также и его мать. Лорд Калтер минуту поколебался, затем, устыдившись, отнес ей послание.
Светлые волосы, хрупкое сложение – всю утонченность, присущую Лаймонду от природы, можно было видеть и в Сибилле. Седовласая, розовощекая, с синими глазами, она прочла оба послания и, не раздумывая, сказала:
– Фрэнсис, конечно, пустился в какое-то многообещающее предприятие: все и вся в пределах досягаемости, летит к чертям. Думаешь, они ожидают, что явится этакая нежная мамаша, не жившая в свете, этакая шотландская клуша? С удовольствием откажусь от подобной чести.
Все, кто знал Сибиллу, уже давно поняли, что, хотя она любит обоих сыновей, вся ее душа, закаленная в испытаниях, принадлежит младшему. Ричард не завидовал брату. Дома, в Мидкалтере, он чувствовал себя совершенно счастливым и никогда не отказывал Фрэнсису в поддержке, на которую тот мог рассчитывать. К тому же, обладая острым, незаурядным умом, Сибилла умела сдерживать свои порывы и судила здраво. Вот и сейчас, пристально посмотрев на сына, она сказала:
– Какая жалость. Не время для отъезда.
Он тоже думал о Мариотте. И именно из-за жены сказал, едва дав матери договорить:
– Или королева в беде, или Фрэнсис… или оба. Чем скорее я поеду и разузнаю, что там делает твой неразумный сын, тем быстрее мы с ним вернемся назад.
За свою долгую жизнь Сибилла в совершенстве постигла счастливое искусство владеть собою. Если поедет она, ни один самый зоркий наблюдатель ни о чем не догадается по выражению ее лица. Но Сибилла, которая видела младшего сына насквозь, знала, что Лаймонд может чем-нибудь выдать себя при ней.
Ричард, безусловно, другое дело.
Бурбоны со свитой, уже довольно пьяные, с Тади Боем в их числе, прибыли на улицу Шемонтон и ввалились в особняк Гизов, в просторную комнату с низким потолком, где их встретил хозяин, алая мантия которого сверкала рядом с шелками его сестры.
Маргарет Эрскин видела, как они вошли, как серые глаза Калтера ненадолго задержались на брате и вяло скользнули мимо, а синие, налитые кровью глаза Лаймонда ответили на этот взгляд и обратились, не изменив выражения, к кардиналу. Никто не мог бы сказать, что эти двое знают друг друга. Способная пара.
Ужин был воистину королевским и соответственно обставлен. Лорд Калтер без видимого усилия вел непринужденный разговор, и только Маргарет, ощущения которой невероятно обострились, видела, что он все время наблюдает за братом. Поведение Лаймонда, как обычно, едва удерживалось в рамках приличий, и вскоре его занесло. С того конца стола, где он сидел, стали раздаваться взрывы смеха, оглушительные, как пушечные залпы; язык у него заплетался, как и всегда к этому времени. Когда со столов убрали, он, как и большинство присутствующих, был уже достаточно пьян и готов на любую безумную выходку. Никому и в голову не пришло попросить его сыграть.
В этот момент, верно оценив состояние оллава, кардинал подал знак привести борцов.
Они ввалились в зал, делая на ходу выпады, бодрые, оживленные, чуть-чуть злобные. Гости, все до единого, предвкушали наслаждение от этой немудрящей забавы. Казалось, только Маргарет чувствовала какое-то странное напряжение, разлитое в воздухе. Только в ее представлении живое пространство, где веселилось шумное общество и раздавался смех, внезапно сократилось, словно захлопнулась дверь, ведущая в прохладную комнату, а здесь, в духоте, зародилось и начало расти нечто причудливое и страшное. Ходили слухи, что Тади вызвал на бой главного борца-корнуэльца. Правда это или нет, но оллав, казалось, был готов к борьбе. Когда начался первый показательный бой, вялое лицо Лаймонда сосредоточилось. Это обеспокоило Маргарет. Обычно его намерения было куда трудней разгадать.
Во время поединка беспокойство Маргарет все возрастало. Один борец, меньшего роста, был совершенно новым. Другой корнуэлец уже сражался при дворе в тот декабрьский вечер, когда Тади поднял на ноги весь Блуа своей гонкой по крышам. Корнуэлец был крупным мужчиной, более шести футов роста, плотного сложения, с огромными руками и розовато-кремовой кожей, характерной для рыжеволосых. Голова его, правда, был выбрита так же, как и у его партнера. Оба были одеты в мягкую, тонкой выделки, кожу, не стеснявшую движений, а босые ноги шлепали по выложенному плиткой полу. Оружие, как обычно, состояло из дубины и щита с железным зубцом внизу. Напрягшиеся, рельефно обрисованные мускулы блестели от масла; борцы сталкивались и расходились, вскрикивали, хрипели и ловили воздух ртом. В алом пламени камина фигуры их казались вырезанными из тика.
Наблюдая, Маргарет обратила внимание еще на одно обстоятельство. Когда корнуэльца не донимал противник, его глаза, обрамленные белыми ресницами, обращались к Тади. Во взгляде этом не светился ум, а уж дружеских чувств там не было и в помине. Маргарет показалось, что в глазах корнуэльца отражается насмешка, возбуждение и что-то еще, чему она не могла найти названия. Только Лаймонд, сидевший поблизости от борцов, отчетливо видел в блеклых, с розовыми веками глазах приятное предвкушение убийства.
Первый поединок вскоре закончился. Он слегка взволновал зрителей. Раздались тихие аплодисменты, по кругу пошло вино, прокатился гул голосов – и внезапно все, кто знал о предстоящем и имел к нему хоть какое-то отношение, почувствовали невыносимую тяжесть. Тади Бой, необычайно торжественный, остался в измятой рубашке и пышных шелковых штанах с пуфами, в руках он держал дубину и щит. Широкая, подбитая ватой одежда, которую он носил, давно уже позволяла ему обходиться без накладного живота; к тому же тот образ жизни, который вел Тади, превратил иллюзию в реальность. Напротив, небрежно наклонившись, стоял могучий корнуэлец, затянутый в мягкую кожу, – пламя камина блестело на бритом черепе, отражалось в глазах и сверкало на серебристом шипе щита.
Маргарет, вся похолодев, чувствуя, как бледнеют ее щеки, быстро отвернулась. На квадратном, с коротким носом лице Ричарда Кроуфорда, сидевшего рядом с ней, не отразилось ничего: ни один мускул не дрогнул, ни малейшего признака тревоги не промелькнуло в глазах. Маргарет мимоходом подумала – испытывает ли он теплое чувство к брату или только неуклонно исполняет свой долг?
Поединок начался стремительно, так как корнуэлец хотел поскорее обезоружить противника. Мощный, упругий, он метался по комнате с необычайной легкостью, но Тади Боя было не настичь. Он скакал, как надувной мячик, меняя направление самым неуловимым образом, и тяжелая дубина соперника с сокрушительной силой ударяла туда, где оллав стоял секунду назад. Тади Бой свистнул за его спиной – корнуэлец повернулся, а оллав выбил пару мелодичных нот из щита великана и что-то сказал перед тем, как отпрыгнуть в сторону.
Несколько минут ему было не до смеха: раздраженный корнуэлец начинал испытывать нетерпение. Дубины с грохотом опускались на щиты, стучали друг о друга, но пока еще не коснулись плоти и костей. Всему свое время. Противники еще полны сил, хотя дыхание оллава участилось – Эрскин, который видел, как Лаймонд дрался на шпагах с братом, легкий, невесомый, упругий, словно сталь собственного клинка, теперь обеспокоенно следил за его умелыми, но слишком скованными движениями.
Затем Тади Бой отбежал назад – тень его, кругленькая, кургузая, метнулась по изразцам – и без предупреждения изо всех сил швырнул свой щит.
Послышался звук мощного удара – щит попал в обтянутое кожей запястье борца и отлетел, подпрыгивая и переворачиваясь, в темный угол, увлекая за собой оброненную корнуэльцем дубину. Теперь у Тади осталась только дубина, а у борца – щит.
Ропот голосов прокатился и замер. Противники вновь закружились по комнате, но теперь медленнее. Глаза борца под белыми ресницами сузились. Он продвигался не спеша, чуть согнув ноги, будто краб по песку, вытянув правую руку, поигрывая лоснящимися от масла мускулами, пока противник не оказался в пределах досягаемости. Тогда нога его стремительно, словно разъяренная змея, взметнулась вверх, к паху Тади. Нелепые штаны, набитые оческами шерсти, приняли удар. Дубинка Тади мгновенно взлетела ввысь. Борец резко отдернул голову, но напрасно. Дубинка была нацелена вовсе не в голову, а в верхний край щита. Щит упал, с треском расколовшись сверху донизу, и шип вонзился в голень корнуэльца. Борец, издав приглушенный стон, отпрянул, схватившись за ногу, а Тади, с блестящим от пота лицом, усмехнулся и вскинул дубину. Стоны прекратились. Всплеск смеха и гул голосов замерли. В зловещей тишине, расставив локти и припадая к полу, корнуэлец начал наступать на Тади.
Он был теперь совершенно безоружен, но обладал ценными качествами, которые отсутствовали у Тади: смертельной хваткой и умощенным телом, за которое невозможно уцепиться. Но прежде всего он – опасный противник, профессиональный убийца, не слишком сообразительный, однако владеющий всеми приемами боя, которые глубоко проникли в его плоть и кровь.
Наступая, он сделал ложный выпад, потом еще один. Его плотное, хорошо тренированное тело подчинилось ему на долю секунду скорее, чем ослабленное возлияниями тело Тади. Лаймонд угадал в первый раз, но не во второй – и все равно, увертываясь, ухитрился задеть дубиной плечо противника. Упругие, тугие мышцы приняли удар. Корнуэлец замычал, но продолжал наступать. Каменные объятия сомкнулись. Корнуэлец сжал Тади и медленно поднял в воздух. Захват был великолепным – все испортила излишняя самонадеянность. Стоило гиганту на миг перевести дыхание перед тем, как со всей силой швырнуть Лаймонда на пол, как тот стремительно перенес свой вес вперед. Только ноги у него оставались свободными. Полузадушенный, в последнюю секунду оллав взмахнул ногой и резко ударил противника пяткой под колено.
Более легкий борец упал бы. Корнуэлец только споткнулся. Тупое удивление на его лице сменилось гневом – прием ведь был классический, известный всем. Оллав уже наполовину высвободился. Корнуэлец пришел в себя первым: злость придала ему силы. Он не смог, как задумал первоначально, бросить противника с размаху на пол. Но он изогнулся, накренился и всем своим весом обрушился на Тади. Оба повалились, оллав оказался внизу, положенный на обе лопатки. Он проиграл первую схватку.
Потом они снова начали кружить. Для победы Тади должен был повалить корнуэльца дважды. И у него все еще оставалась дубина.
Он пользовался ею сейчас, чтобы удерживать противника на расстоянии. Хотя окна в свинцовых переплетах были широко распахнуты, впуская ночную прохладу, в комнате стояла удушающая жара. В спертом воздухе пахло паштетами, имбирем, пирожными и олениной с миланским сыром. Утомленные и пресыщенные, в измятом атласе, гости откинулись на изящные дубовые панели и наблюдали за происходящим с благовоспитанной невозмутимостью: ни дать ни взять полная клетка линяющих ястребов-перепелятников.
Лорд Калтер, передавая коробку с какой-то сластью, обсыпанной сахаром, вынужден был дважды окликнуть Маргарет, прежде чем та услышала. Затем он снова повернулся и стал спокойно наблюдать.
Любой борец, находящийся в здравом уме, попытался бы прежде всего захватить дубину Тади. Корнуэлец осторожно приступил к этой операции: оллав, конечно, не в блестящей форме, но и он уже провел один бой. Уклоняясь от вращающейся дубины, борец молниеносно сделал шаг вперед, схватил Тади за правую руку и крутанул. Все получилось безупречно. Рука Тади разжалась, повинуясь рефлексу, дубина выпала, ударилась об пол и откатилась, пока оллав высвобождался от захвата. В это же мгновение гигант развернулся и нагнулся за оружием.
Воспользовавшись моментом, Лаймонд больно ударил его ногой по ступне, и корнуэлец, все еще протягивая руку, тяжело упал на колено. Затем оллав вцепился ему в лодыжку и, установив равновесие, как бы используя действие рычага, совершил бросок. Громадина в восемнадцать стоунов весом взлетела в воздух и с сокрушительным грохотом рухнула на пол. Вторую схватку выиграл мастер Баллах.
Испытав шок от удара, борец несколько секунд лежал ничком. Но Тади Бой не дремал: задыхаясь, обливаясь потом, он высыпал на противника три коробки марципанов. Испустив хриплый рев, борец перевернулся и вскочил на ноги, весь покрытый, как замшей, сверкающей белой коркой. Теперь, когда сахар облепил его покрытое маслом тело, он наконец-то станет доступен для цепких рук соперника.
В абсолютной тишине, когда они вновь встали лицом к лицу, глухое ворчанье корнуэльца звучало странно и тревожно. Оно исходило из глубины горла и не прекращалось все время, пока он совершал свои круги. Теперь противники сравнялись – у каждого на счету по одному падению, оба остались без оружия: только собственные руки и ноги, скорость и мощь напряженных мышц. Тади, веселый и беззаботный в серебряном облаке просыпавшегося сахара, успокоился и подтянулся. Корнуэлец, мягко ступая, продолжал кружить; глаза под розовыми веками, безжалостные, словно у мясника, смотрели задумчиво и оценивающе. Внезапно, со свистом рассекая воздух, противники бросились навстречу друг другу и сомкнулись.
Борьба – один из самых суровых видов спорта, а точнее – самый жестокий, и корнуэлец знал все приемы. Ответом на предпринятый Тади стремительный захват колена послужил выставленный, как шпатель, большой палец, нацеленный в глаз, а когда оллав откинул голову, чтобы защититься, борец стремительно выдернул ногу и, вцепившись в черные волосы Тади, притянул его к полу. Руки Лаймонда коснулись кафеля на долю секунды раньше головы. Он перекувырнулся, взмахнул ногами и стиснул ими шею корнуэльца; тот, потеряв равновесие, тоже упал.
Это был удачный ход, но не более того, так как Тади Бой первым упал на живот, а борец оказался сверху. Затем они снова вскочили на ноги и обхватили друг друга. Фрэнсис Кроуфорд стал мертвенно-бледным и дышал тяжело и натужно. Корнуэлец выкручивал ему суставы, выворачивал руки, дергал и пинал, стремясь полностью обхватить Тади, как бы заключить его в клетку, и добился этого; затем, не прерывая своего мелодичного ворчанья, принялся сжимать ему ребра.
Давление постепенно нарастало. Прижатое к горячей липкой коже лицо Тади потемнело от прилива крови. Руки его двигались, сплетаясь за спиной корнуэльца. Они скользили до тех пор, пока не остановились на мясистых подушечках ребер. Он их стиснул и крепко надавил через одежду и кожу. Потрясенный гигант крякнул, и в эту секунду Лаймонд согнул левую ногу, находившуюся между ног борца, и соединил ее с правой. Этого было мало, чтобы сбить с ног гиганта, но достаточно для того, чтобы ослабить хватку. Корнуэлец решил действовать по-другому. Он чуть разжал руки и пригнулся так, чтобы оказаться под животом у Лаймонда, и приготовился бросить его через голову.
Падение с такой высоты на кафельный пол означало верную смерть. Как только хватка корнуэльца чуть ослабла, Лаймонд переменил положение и усилил свой захват. Стоило борцу найти точку опоры, как Лаймонд применил прием, который заставил соперника согнуться вдвое, а затем встать на колени. После этого Лаймонд стал постепенно передвигать руки. Раздался стон и глубокий вздох. В следующий момент руки Лаймонда сжали горло корнуэльца.
Суставы пальцев побелели. Быстро пульсирующая вена появилась на темном виске. И вот блестящая бритая голова стала медленно клониться, опускаясь все ниже, неумолимо прижимаясь к широкой груди борца: приближался последний смертельный толчок, разделяющий кости.
И тогда, в короткой тишине, нарушаемой только их прерывистым дыханием, среди приглушенного шепота и восклицаний публики, под восхищенным взглядом двора, Тади Бой заговорил с корнуэльцем.
Зрители не могли услышать, что он сказал. Но борец понял. Его глаза с кроваво-красными прожилками побелели, сальные ручейки пота заструились по телу, пока он слушал. С трудом выдавливая слова из сжатого горла и груди, он ответил:
– Они лгут. Jls mentirent, donc [1]1
Они солгали, значит (фр.).
[Закрыть].
Тади Бой снова обратился к нему. Под длинными безжалостными пальцами лоснящаяся голова продолжала клониться. Светлая кожа потемнела и стала пурпурной. Ответ снова был отрицательным.
То, что произошло потом, впоследствии служило предметом праздных пересудов для тех, кто наблюдал за поединком. Оллав заговорил, чуть ослабив хватку. Борец ответил сдавленным, хриплым голосом. Они опять обменялись репликами, и Тади, казалось, был удовлетворен.
Он еще ослабил хватку, чуть подвинулся, и, когда корнуэлец сделал первый жадный вдох, локоть Тади оказался у него под подбородком, сомкнулся, сжался и рванулся вверх и назад. Раздался треск, донесшийся до всех уголков притихшей залы. Затем огромное тело борца с побелевшими от ужаса глазами, приоткрытым ртом и странно искривившейся шеей накренилось, тяжело повалилось и распростерлось на полу.
Тади Бой покачнулся на корточках и сел. Выглядел он одновременно довольным, встревоженным и слегка виноватым.
– Ах, какой же я неуклюжий. Подумать только – я убил его наповал.
Кульминация вечера была восхитительной. Казалось, все довольны и никто не удивился исходу боя: чересчур громкий смех и крики «браво!» заполнили комнату. Они так и знали, что этот счастливый бездельник заплатит за выпивку чистоганом. Обсыпанный сахаром корнуэлец лежал, как брошенный ребенком леденец, и собаки облизывали ему веки.
Вечер вскоре окончился. Король и его свита удалились, за ними последовала и королева, но Тади Бой Баллах, пьяный в стельку, выполнив все положенные почтительные поклоны, остался с неизменной фляжкой среди своих почитателей. Когда Мария де Гиз поднялась, чтобы уйти, Тади тоже встал и нетвердой походкой направился к шотландскому двору. Не веря своим глазам, Маргарет Эрскин видела, как он приблизился и благосклонно одарил ее пьяной улыбкой, а затем, пройдя мимо, дернул лорда Калтера за нарядный рукав. Ричард Кроуфорд с каменным лицом взглянул прямо в синие глаза брата. Отвратительный запах пота и перегара ударил ему в нос.
Обращение Тади Боя, разумеется, было несвоевременным, но его чувства – вполне искренними и теплыми.
– Приходи навестить меня, если захочешь, дорогой мой, прежде чем уедешь в Амбуаз.
Маргарет видела, как вспыхнули серые глаза Ричарда. Он осмотрелся: слышать их никто не мог, но то, что они разговаривали, было очевидно для каждого. Ричард осторожно заметил:
– Сьер Энгиен наблюдает за тобой.
– Он ревнует, – сказал Тади Бой и, лукаво хихикнув, сделал вид, что отходит.
Улыбаясь, Калтер произнес по-прежнему тихим, ровным голосом:
– Как могу я прийти? Люди ведь будут болтать.
Длинный, не очень чистый палец погладил его по подбородку.
– Какой ты благоразумный, – с сожалением произнес Тади Бой. – Те, кому интересно, уже знают, кто я. Но ты можешь выдумать для них и для меня какой-нибудь хитроумный предлог. Спокойной ночи, мой милый, и пусть тебе снятся благопристойные сны…
Он отошел, и вовремя: мадам Маргарита звала его, а д'Энгиен принес еще выпить. Маргарет Эрскин не заметила, с кем он ушел спать.
На следующее утро, когда шотландский двор королевы Марии де Гиз готовился к переезду в Амбуаз, Тади Боя вынудили перебраться поближе к остальным придворным в комнаты освободившегося крыла. Он уже наполовину упаковал свои вещи к полудню, когда у дверей появился лорд Калтер. Он безмолвно встал на пороге. Лаймонд заговорил первым и дружелюбно произнес:
– Все так. Король плоти, благоухающий среди своих цветов. Входи. Я благоразумен, трезв и не собираюсь покушаться на твою добродетель.
От пресловутой сдержанности Ричарда не осталось и следа. Улыбнувшись в ответ, он закрыл дверь, подошел и обнял Фрэнсиса. Его руки ощутили рыхлую полноту, а разглядев сухие черные волосы, обрюзгшее лицо и покрасневшие от бессонных ночей и дыма глаза, некогда такие зоркие, он почувствовал горькое сожаление.
– Ты дьявол, Фрэнсис, – произнес он.
Ричард ждал трудного разговора, но беседа проходила довольно гладко. Он сообщил семейные новости, ответил на какие-то дежурные вопросы, заметив, что Лаймонд намного меньше интересуется новыми постройками в Мидкалтере, чем сам он – политическими событиями.
Они говорили о шотландских делах. А на улице все утро шел унылый зимний дождь. Разоренная комната казалась неопрятной и темной. Даже вновь разожженный огонь, пускавший причудливые струйки дыма, едва ли мог скрасить эту пустоту. Лаймонд бросил взгляд на открытый сундук у своих ног, встал, исчез в соседнем чуланчике и вскоре вернулся с полотенцем и багажными ремнями. Добавив их к остальным вещам и закрыв полупустой сундук, оллав уселся на крышку и спросил:
– Что слышно о наследстве Мортона? Джорджа Дугласа можно купить, если, конечно, он нужен королеве. Он хочет полномочий посла – но это было бы безумием.
Три претендента предъявляли права на графство Мортон, но только лорд Максвелл и сын Джорджа Дугласа могли реально рассчитывать на успех.
Ричард заметил:
– Я слышал, что он угрожал разоблачить тебя. – И тотчас же пожалел о своих словах, так как брат, очень удивившись, ответил:
– О Боже, это ничего не значит. Озорство. Он – изобретательный заговорщик: по его милости послали за тобой, я в этом вполне уверен. Нашему другу кажется, будто именно он плетет невероятно сложные интриги, но в половине случаев, если и убрать Джорджа Дугласа, сооружение останется стоять как ни в чем не бывало. Возможно, даже крепче. И он явится к королеве за наследством Мортона, но и Масквелла ей терять не с руки. У Джорджа Дугласа власти достаточно – он будет безмерно счастлив получить только деньги. А королеве понадобится вся возможная помощь, чтобы пресечь последствия одной непроходимо глупой выходки… Ты слышал, как отличилась Дженни?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?