Текст книги "Храброе сердце Ирены Сендлер"
![](/books_files/covers/thumbs_240/hrabroe-serdce-ireny-sendler-81539.jpg)
Автор книги: Джек Майер
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Но поводы для оптимизма иссякли очень быстро. Ранним утром во вторник 5 сентября в дверь заколотили. Офицер полиции ввалился в квартиру и, выпучив глаза от паники и ощущения собственной значимости, приказал немедленно покинуть дом. Синий плащ у него съехал на одну сторону, он был похож на какого-то карикатурного персонажа.
– Немецкие войска, бронетранспортеры и танки, – сказал он, пытаясь отдышаться, – уже почти на окраине города. Там копают окопы. На вашей улице надо построить баррикаду.
Он показал на мебель и книжные шкафы с книгами Ирены:
– Все это… все, что можно вынести из дома… на баррикаду. Сейчас же!
Ирена начала было объяснять, что этого делать никак нельзя, но он выхватил свою дубинку и с силой ударил ею по стене, оставив трещины в штукатурке.
– Мои приказы не обсуждаются! – заорал он, брызгая слюной. – Объявлено военное положение! Улица должна быть перекрыта. Все должны эвакуироваться.
Под его руководством жители дома № 6 по улице Людвики вынесли на улицу все, что годилось для постройки баррикады. Полицейский приказал им встать в живую цепочку и передавать друг другу матрасы, столы и стулья. Больше всего Ирена расстроилась, видя, как ее книги, только что гордо красовавшиеся на своих полках, превратились в простой мусор, разбросанный по жалкому барьеру, возведенному в надежде остановить немецкие танки.
На счастье Ирены, ее жившая неподалеку тетушка Казимира Карбовска любезно согласилась приютить у себя Янину. Сама же Ирена отказалась выполнять приказ и осталась дома. Проведенная в одиночестве ночь превратилась для нее в сплошной вихрь страхов и волнений. Город был обесточен, на улице не было ни души, звук шагов, когда она ходила по комнатам, разносился по пустому дому зловещим эхом. Она вертелась на брошенном на пол матрасе… Ее мысли по-обезьяньи скакали с одной темы на другую. То она думала о Стефане, то о Митеке, то волновалась о больном сердце матери, то боялась прямого попадания в то бомбоубежище… Единственным ее компаньоном в эту ночь было «Радио Варшавы», а единственным утешением – льющийся из радиоприемника Шопен в исполнении пианиста Владислава Шпильмана.
Ирена беспокоилась за Митека. Сводки с фронта приходили неутешительные, и на стенах домов начали вывешивать первые официальные списки погибших и раненых. Почти из каждой семьи кто-то ушел на фронт, и все родственники тех, кто надел военную форму, с замиранием сердца ждали появления новых плакатов. Ирена искала в списках его имя, боясь, что с ним произошло самое страшное.
Город день и ночь сотрясался от бомбардировок, и к концу первой недели люди заговорили об осаде. Электричества не было, напора воды не хватало, с пожарами просто перестали бороться. Расклеенные на улицах плакаты приказывали людям экономить воду и не принимать ванн. Каким-то образом все еще выходила варшавская ежедневная газета «Работник» («Robotnik» – польск.), а срочные новости и важные сообщения печатались в уличных плакатах. Закрылись все учреждения и коммерческие предприятия, работать продолжали только жизненно важные для города службы: пожарные бригады, насосные станции, полиция и служба соцобеспечения.
Немецкое наступление оказалось таким стремительным, что уже к концу первой недели войны люди стали поговаривать, что немецкие пушки стоят уже меньше чем в 30 километрах от города. И вот на Варшаву обрушились артиллерийские снаряды… стало еще страшнее. Во время авианалетов у людей хотя бы было время спуститься в убежище. При артобстрелах все происходило за считаные секунды: короткий свист снаряда, мгновение тишины, ослепительная вспышка и потом взрыв.
Однако Ирена каждый день ходила на работу, где могла если не почувствовать себя нужной, то хотя бы отвлечься… она заполняла формы, писала отчеты, звонила своим подопечным и их домовладельцам. Вместе с ней в офис приходило меньше половины работников, по причине чего кризис соцобеспечения, возникший еще до начала войны, теперь разросся до масштабов гуманитарной катастрофы. Она оглядывалась по сторонам и гадала, что заставляет остальных сотрудников оставаться на рабочих местах. Смелость, нежелание смотреть в глаза действительности или оптимизм? Или это было простое желание продолжать заниматься привычными делами, хранить верность заведенному графику жизни?
Ирена была старшим администратором, и ей выделили собственный кабинетик. Будто городу было мало лишений и разрушений, принесенных бомбардировками, к концу страшной первой недели войны в Варшаву потянулись сначала тонким ручейком, а затем мощным потоком хлынули беженцы. Ян Добрачинский и его помощница Яга вместе вошли в кабинет Ирены и закрыли за собой дверь. Он с загадочным выражением лица остался стоять, сложив на груди руки. Ирена так и не могла решить, можно ли доверять Добрачинскому. Яга, сегодня заметно потерявшая в росте из-за отсутствия высоких каблуков, вставила в свой черный мундштук сигарету.
Недавно Добрачинский нагрузил Ирену дополнительными обязанностями, попросив оказывать помощь беженцам из Большой Польши (Wielkopolska – польск.), т. е. западных регионов страны, через которые уже прокатилась волна немецкого наступления. Теперь, стоя у нее в кабинете, он сказал:
– Боюсь, я передал вам слишком много семей, и в основном еврейских. Яга может вам помочь. Назначить им пособие будет… будет нелегко. Нам нужно расширить контакты с Centos[35]35
ЦЕНТОС (CENTOS, Centralne Towarzystwo Opieki nad Sierotami – польск.) – еврейская благотворительная организация помощи детям.
[Закрыть] и TOZ[36]36
ТОЗ (TOZ, Towarzystwo Ochrony Zdrowia Ludności Żydowskiej – польск.) – благотворительное Общество охраны здоровья евреев.
[Закрыть]. Ваши связи там будут играть особенно важную роль.
Ирена сначала подумала, что он просто хочет поддержать ее и сказал все это, чтобы она не теряла надежды, но потом посмотрела в его глаза и поняла, что он говорит совершенно серьезно.
– Яга расскажет подробности. А у меня назначена еще одна встреча.
Он почти что улыбнулся и ушел.
Яга положила на стол Ирены папку с надписью «БОРОВСКИЕ». Внешне она ничем не отличалась от прочих, но внутри нее лежали пять пустых бланков свидетельств о рождении, приблизительно столько же справок о крещении и свидетельств о браке, а также пачка регистрационных форм.
– Это вам на троих с Иреной Шульц и Ядвигой Денекой. Ян… то есть пан Добрачинский, называет то, что вы делаете, «творческим подходом к социальной работе», – Яга подмигнула. – Если будет нужно, я принесу еще.
Ирена на мгновение почувствовала себя беззащитной, и у нее от испуга даже закружилась голова.
– Яга, я не очень понимаю.
– Я уверена, что вы знаете, как всем этим распорядиться. И больше не будем ничего говорить.
Теперь Ирена уже не сомневалась, что Добрачинского можно считать другом.
* * *
В городе было слишком мало мест для беженцев из провинции, которых гнал в Варшаву блицкриг. Тысячи завшивевших, истощенных, больных беженцев, отчаянно нуждавшихся в еде и крыше над головой, считали, что в Варшаве они будут вне опасности. Ирене удалось найти в каждом из десяти районных отделов соцзащиты по одному надежному сообщнику, готовому, как это делали последние несколько лет они с Иреной Шульц, либо подчистить документы, либо сделать фальшивые. Эти девять женщин и один мужчина были ее связниками. Каждый из них нашел людей, готовых предоставить беженцам, в основном евреям, временное жилье, пока их не удастся разместить где-нибудь на постоянное жительство. Имена этих ангелов были известны только двум Иренам.
Но справиться с потоком людей становилось все труднее, на улицах становилось все больше нищих. Целые семьи одетых в жалкие лохмотья людей просили милостыню, причитая на идише:
– Haks Rakhmunes! (Пожалейте! – идиш.)
Как-то в середине сентября Ирена подделала подпись Яна Добрачинского, чтобы выдать продуктовые карточки и несколько сотен злотых трем семьям беженцев. Это был акт отчаянья с ее стороны, которому она, тем не менее, находила тысячу оправданий: им нечего есть, до зимы осталось несколько недель, продуктовые склады хорошо укомплектованы, средства службы соцобеспечения лежат без дела на счетах госбанка.
К удивлению Ирены, подделывать документы оказалось очень несложно. Потренировавшись несколько дней, она научилась с легкостью копировать подпись своего начальника. Она отправилась на продуктовые склады сама. Обычно операции на складе тщательно проверялись и аккуратно учитывались, но в тот раз молодой кладовщик так боялся попасть под бомбежку, что быстро выдал все, что требовалось по подложному ордеру, и пустился наутек в бомбоубежище.
Самые тяжелые бомбардировки и артобстрелы обрушились на Варшаву 25 и 26 сентября, в два последних дня длившейся целый месяц осады. Все окружавшие дом Ирены здания были разрушены, под бомбами и снарядами каждый день гибли сотни людей.
Ирена спала в подвале, каждую ночь пугая себя мыслями, что в случае прямого попадания это убежище может стать ее могилой.
В последний день она поднялась наверх, в свою пустую квартиру, чтобы переодеться. Она смотрела в зеркало и почти не узнавала отражающуюся там девушку с темными, опухшими от недосыпа глазами, еще не потерявшими природной яркости, но застывшими в горестной гримасе губами и безвольно висящими жирными кудряшками волос.
К счастью, этот кошмар закончился уже на следующий день, с капитуляцией Варшавы. Когда Ирена вышла на улицу, в городе царила тишина. Воздух был наполнен адской смесью из запаха гари и отвратительной вони разлагающихся тел и гниющего мусора. Она отправилась на Францишканскую, где ей удалось найти временный приют для еще двух семей. В какой бы дом она ни заходила, она видела больных, голодных, грязных детей. Они жались друг к другу, не зная, где достать еды, где укрыться, когда придут зимние холода.
На закате, шагая домой через истерзанный город, Ирена подумала, что когда-нибудь какой-нибудь историк напишет об этих временах и все в его словах будет не так, потому что никакими словами будет невозможно описать то, что пережила Варшава в сентябре 1939 года.
* * *
Подруга Ирены Ева теперь работала в Centos, одной из еврейских организаций самопомощи, финансируемых Объединенным распределительным комитетом[37]37
Американский еврейский объединенный распределительный комитет, Джойнт («American Jewish Joint Distribution Committee», JDC – англ.) – еврейская благотворительная организация, до вступления США в войну в 1941 г. оказывала помощь евреям оккупированных стран.
[Закрыть]. Они пытались хотя бы раз в день кормить самых бедных, раздавая с полевых кухонь бесплатную похлебку с куском черного хлеба. Совсем скоро наступит время, когда и этот скудный обед будет казаться людям недостижимой роскошью. Именно через Еву в Centos поступали перенаправленные двумя Иренами финансовые потоки, продукты и медикаменты.
Природный оптимизм Евы и никогда не сходившая с ее лица улыбка всегда были для Ирены источником покоя, своеобразным оазисом надежды.
– Даст Бог, – снова и снова повторяла Ева, – все будет хорошо. Мне кажется, что ничего в жизни без причины не происходит, пусть даже мы этой причины и не понимаем. Со временем все наладится.
Но по мере того, как ситуация, особенно для евреев, стала все ухудшаться и ухудшаться, Ирену этот вечный оптимизм Евы начал немного бесить. Да есть ли пределы ее благодушию?!.
За несколько дней до капитуляции Ирена отправилась к Еве. Она торопливо шагала по Кармелицкой, до войны самой оживленной, а теперь практически безлюдной улице еврейского квартала. В тот день город уже пережил два авиационных налета. Она несла две холщовые сумки с перевязочными материалами. Под подкладку одной из этих сумок были зашиты 1200 злотых.
Войдя в штаб-квартиру Centos, Ирена чуть не оглохла от какофонии говорящих на идише, польском и иврите голосов. В нос ударил запах мочи и пота, тошнотворная вонь толпы, заполонившей тесное помещение. Семьи беженцев, ругаясь друг с другом, толкались в очередях, плакали дети.
У этих людей неделями не было крыши над головой, многие из них пешком прошли сотни километров, чтобы добраться до Варшавы в надежде хотя бы помыться и найти еды. Но и здесь ничего этого не было.
Ирена пробралась через толпу к кабинету Евы Рехтман. Дверь была приоткрыта, Ева разговаривала по телефону… связь еще работала. Увидев Ирену, она улыбнулась и взмахом руки пригласила ее войти.
– 135 килограмм… 420 злотых, – сказала она в трубку. – Это все, что я могу предложить. Но не бери в голову! Ты не единственный ворюга в Варшаве. Я поищу еще кого-нибудь.
Она бросила трубку.
– Мерзавец!
Даже разозлившись и расстроившись, она не переставала улыбаться.
Они обнялись.
– Слава Богу, с тобой все хорошо. Твой дом цел? Как мама?
– Да, все с ними хорошо, – сказала Ирена.
Она заметила, что Ева и теперь не отказалась от косметики.
– А как у тебя? Как родители? Брат?
– Пока, слава Богу, все нормально. Но несколько дней назад Адама чуть не убило. Только он вышел из дома на Островской, как в него попал снаряд. Погибло десять человек. Он помогал откапывать выживших. Я за него очень боюсь. Он и раньше был не особенно сдержан, но теперь он просто в бешеной ярости.
– А что он там делал?
– Я послала его с едой и деньгами к одной парализованной женщине. Она тогда погибла…
Их перебила ассистентка, зашедшая подписать какую-то бумагу. Когда она ушла, улыбка с лица Евы исчезла.
– Сегодня до меня дошли очень нехорошие слухи.
– В слухах сейчас недостатка нет, – сказала Ирена, – только правды в них, как правило, мало.
– Нет, на этот раз все правда, – глаза Евы налились слезами, и она аккуратно промокнула уголки, чтобы не размазать тушь. – Говорят, вчера генеральный штаб и президент Мосцицкий бежали в Румынию.
– И тебя это удивило? – спросила Ирена.
– Я не думала, что до этого дойдет, – она нашла в сумочке пудреницу и поправила макияж.
Ева заглянула в сумки с бинтами.
– Могу я поинтересоваться, где ты их взяла?
– Лучше не надо, – улыбнулась Ирена. – И вот еще 1200 злотых.
Когда она вышла из Centos, на стенах домов и киосков уже расклеивали плакаты с сообщением об «обусловленном тактическими соображениями» перемещении польского правительства в Румынию.
Ирена впервые увидела на улицах солдат отступающей польской армии – небольшие группы усталых, подавленных и небритых людей в мятой форме и покрытых засохшей грязью ботинках. Вели они себя шумно… некоторые были явно пьяны. На поясе у них висели сумки с противогазами, а на плечах у многих небрежно болтались винтовки.
К фонарному столбу прислонился седой солдат, про которого было невозможно сказать, стар он или молод. Ирена заметила на его форме нашивки подразделения, в котором служил Митек.
– Извините меня, – сказала она. Он выпрямился, но вовсе не до стойки «смирно».
– Моего мужа зовут Митек Сендлер. Вы не знаете, что с ним?
Солдат попросил сигарету, и она ему ее дала, дрожащей рукой поднесла к сигарете зажигалку, подаренную ей Митеком в прошлом октябре, на день ангела.
– Нас разгромили наголову, – сказал он, смотря в пустоту, и в голосе его вдруг зазвучал ужас. – Им конца и края не было. Бомбардировщики, танки, пушки, по десять солдат на каждого нашего. Я видел, как польский офицер на белом коне, вооруженный одной саблей, бросился в атаку на немецкий танк.
«Хм… сколько в его рассказе правды, а сколько он выдумал, чтобы она не посчитала его трусом?» – подумала Ирена.
– Митек Сендлер, – повторила она. – Лейтенант Сендлер. Что с ним?
Он задумался, нахмурив брови, а потом кивнул.
– Да, Сендлер. У нас его все уважали.
У Ирены кровь застыла в жилах.
– Он ничего не боялся.
– Что с ним? Он…
– Погиб? Я не знаю. Когда я видел его в последний раз, он был жив. Как я уже сказал, мадам, он был чертовски хороший офицер и настоящий поляк. Но у нас не было шансов. Можно попросить у вас еще сигаретку, мадам?.. на потом?
Глава 9
Очереди за хлебом
Варшава, октябрь 1939 – январь 1940
Ни одного взрыва за ночь. В Варшаве воцарилась неестественная тишина, которую нарушали только крики ласточек и воркование голубей, казалось, не обращающих никакого внимания на дым и гарь. Ирена проспала больше двенадцати часов. Так долго она не спала никогда, но на этот раз она просто провалилась в глубокий сон, где какие-то грандиозные видения ускользали от нее, словно наполненные легким газом воздушные шарики.
Теперь, когда Польша потерпела поражение, Стефан смог вернуться в Варшаву. Он пришел домой к Ирене и уговорил ее не ходить на работу в одиночку. На улицах было пусто и тихо, как бывает ранним воскресным утром, не слышно было ни сирен, ни трамваев, ни автомобилей. Масштабы разрушений поражали воображение. Везде развалины, пепел, под ногами хрустит битое стекло. Все окрашено серым и черным. Под руинами, в каше из отбросов и канализационных стоков, гнили тысячи тел. Страшную вонь отчасти скрадывал дым горящих там и сям зданий…
Сегодня Ирена впервые за две недели решила пройтись с инспекцией по домам своих подопечных. Она видела в этом хоть какое-то возвращение к норме… Еврейские кварталы немцы бомбили особенно активно, и в них разрушенных зданий, до сих пор еще местами чадивших пожарами, было раза в два больше, чем в других районах города. На углу Желязной и Гржибовской двое мужчин срезали пласты серого мяса с трупа лошади. Еще двое, вооружившись длинными дубинками, охраняли «мясников».
– Драгоценное мясо, – сказал Стефан.
На мгновение Ирена почувствовала, как ей хочется мяса, но потом встряхнулась и сказала:
– Она, наверно, уже начала разлагаться.
– Может, и нет. Умирая с голоду, съешь что угодно.
Варшава была отрезана от внешнего мира. Уничтоженное бомбами «Радио Варшавы» ушло из эфира, «Robotnik» перестал выходить еще две недели назад, и даже плакаты больше не появлялись на стенах домов. Беспроводные радиоприемники все еще ловили берлинские и советские радиостанции, где вовсю трубили о германо-советском «освобождении» Польши. Время от времени можно было настроиться на волны ВВС[38]38
Би-би-си (British Broadcasting Corporation, BBC – англ.) – британская широковещательная радиокорпорация.
[Закрыть] или парижского радио. И на каждой радиостанции война выглядела по-своему.
Мать Ирены с радостью вернулась от тетушки Казимиры домой, но выглядела плохо и постоянно кашляла. Ела она всего раз в день, и только по настоянию Ирены. Однажды ночью Ирена нашла ее на кухне. Янина сидела и при свете свечки рассматривала семейный альбом с карточками из былой счастливой жизни… с фотографиями отца Ирены и тетушек и дядюшек из Отвоцка.
Ирене стало неловко, словно она вторглась в какое-то глубоко личное пространство матери, но тут Янина подняла на нее взгляд. На ее глазах были слезы.
– Ирена, тебе нужно поспать.
– Что ты там такое рассматриваешь?
– Старые карточки… просто убиваю время.
Ирена присела рядом и увидела знакомое фото, сделанное еще до ее рождения. Четыре человека, наверно, во время пикника, сидели перед камерой с каменными лицами. Улыбался только отец Ирены, симпатичный мужчина с тонкими усиками и в островерхой шапочке. Он игриво прилег на колени Янины, а рядом с ним была его сестра, тетя Казимира, и бабушка Констанция.
Янина говорила короткими фразами, с трудом выдавливая их через свист и бульканье в легких.
– Иногда мне очень хочется быть там, с ним. Я скучаю по нему, мне хочется рассказывать ему обо всем, что со мной происходит. Твой отец был хороший человек. Он бы тобой очень гордился…
На следующей странице альбома было фото Ирены в пятый день ангела. Она держала на руках подаренного ей котенка, но тот все время вертелся, и поэтому превратился на снимке в расплывчатую кляксу.
– Ты всегда смеялась, когда смотрела на эту карточку, – сказала Ирена.
– Ты всегда любила животных. Особенно кошек. Ты была сущим чертенком, да и кот был тебе под стать.
* * *
На следующий день мэр города Стефан Старжински официально сдал Варшаву офицеру Вермахта[39]39
Вермахт (Wehrmacht – нем.) – германская армия в 1935–1945 гг.
[Закрыть], который, не тратя лишнего времени, начал издавать указы.
Приказ от 28 сентября 1939 года
Всем полякам, как находящимся под протекторатом Немецкого Рейха гражданам, гарантируется сохранение всех прав. Также гарантируется соблюдение всех прав еврейского населения, включая имущественные права и право на личную безопасность.
Приказ от 29 сентября 1939 года
Все принадлежащие евреям коммерческие предприятия должны быть переданы под управление немецких «попечителей», которым предписывается немедленно уволить всех работников еврейского происхождения. Евреи лишаются права на пенсионные выплаты. Еврейские «администраторы» жилых домов, принадлежащих евреям, увольняются со своих постов. Евреи-домовладельцы лишаются прав на принадлежавшую им недвижимость. Лицензии на ведение коммерческой деятельности будут выдаваться только тем, кто сможет доказать свое арийское происхождение. Еврейские торговые точки имеют право находиться только на улицах, населенных евреями.
Приказ от 30 сентября 1939 года
Немедленно провести полную перепись населения.
В город вошел Вермахт, и улицы Варшавы сразу же окрасились в зеленый цвет, наполнившись солдатами, грузовиками и оружием. Некоторые жители вышли посмотреть на парады, а 5 октября – и на самого Гитлера, приехавшего в Варшаву отметить свою победу, но в основном варшавяне старались избегать любых контактов с захватчиками, наблюдая за ними из-за задернутых занавесок. Магазины так и не открылись. А трамваи продолжали стоять в депо на Мурановской площади, всего в нескольких кварталах от умшлагплатц, железнодорожного товарного двора, куда каждый день прибывали все новые и новые поезда с оккупантами.
Новая власть начала с акта милосердия: армейские полевые кухни начали раздавать населению горячий суп с черным хлебом. О местах раздачи еды немцы сообщали с медленно курсирующих по улицам Варшавы бронемашин. В небе над городом кружил самолет, и Стефан сказал, что он, наверно, фотографирует побежденную столицу и ее жителей для архивов Тысячелетнего рейха[40]40
Тысячелетний рейх, Третий рейх (Drittes Reich – нем.) – неофициальное название германского государства в 1933–1945 гг.
[Закрыть]. Стефан каждый день провожал Ирену на работу, стараясь не встречаться взглядами с солдатами Вермахта, марширующими по булыжным варшавским мостовым.
– Я ожидал, что это будут какие-то сверхчеловеки, – сказал Стефан, – а на самом деле сними с них форму и сапоги, и получатся почти такие же люди, как мы.
– Они нас ненавидят, – сказала Ирена. – Они смотрят на нас, и видят в нас только животных.
Шагая по Сенной улице к конторе Ирены, они приблизились к очереди за бесплатным супом, состоящей из сотен поляков с кружками и жестяными мисками. Сначала все было спокойно, но потом совсем рядом с немецким армейским фургоном вдруг поднялся шум. Кто-то из поляков в хвосте очереди показал на кого-то из стоящих впереди него и повторил по-немецки:
– Ein Jude! (Еврей! – нем.)
Два немецких солдата, не из Вермахта, а из Einsatzgruppen[41]41
Айнзацгруппа (Einsatzgruppen – нем.) – оперативный карательный отряд СС.
[Закрыть], отряда спецопераций СС, среагировали немедленно. Один из эсэсовцев[42]42
Эсэсовцы – военнослужащие СС.
[Закрыть] выдернул из очереди бородатого еврея и его жену и презрительно сказал им что-то по-немецки.
– Не останавливайся, – сказал Стефан и, положив Ирене на спину ладонь, подтолкнул ее вперед.
– Но, Стефан, эти люди…
– Это евреи.
Договорить Стефану не дал пистолетный выстрел. Ирена попыталась повернуться, но Стефан твердой рукой заставил ее ускорить шаг.
– Не смотри! Просто шагай вперед.
Дальше они шли молча. Ирена сердилась на Стефана, но гораздо больше на себя. С детства она соблюдала родительский завет защищать тех, с кем поступают несправедливо. Особенно крепко засел у нее в памяти эпизод, когда приверженность этой родительской философии привела к небольшому кровопролитию. Ирене тогда было лет 13, и она вступилась за единственную в классе еврейку – Рахелу, стеснительную, замкнутую девочку с темными, постоянно свалявшимися волосами, которая каждый день приходила в школу в одних и тех же самодельных крестьянских чоботах.
Она ясно помнила этот теплый весенний день, в такие дни всегда кажется, что ничего плохого произойти просто не может. Проходя через парк, Ирена увидела, что на Рахелу напали две крепкие девчонки. Не задумываясь, она бросила на землю свой мешочек с завтраком, запрыгнула на спину той, что покрупнее, и принялась изо всех сил молотить ее по голове. Другая сдернула Ирену со спины подруги, а потом обе принялись метелить ее, повалив на землю. Ирена пыталась вдохнуть, но ничего не получилось, в глазах потемнело, и она потеряла сознание.
Внезапно солнечный свет появился снова, она открыла глаза и увидела над собой лицо учителя истории профессора Пикатовского (среди школьников он проходил под кличкой Пика), сторонника правых взглядов и поклонника Романа Дмовского. Пику откровенно бесили социалистические убеждения Ирены, и он не раз унижал ее, говоря об этом перед всем классом. Но она и не думала сдаваться или извиняться. Сейчас он, впившись жирными пальцами в предплечья Ирены, резким движением поднял ее с земли и поставил на ноги.
– Безнаказанно это вам, паненка, не пройдет.
По окончании занятий Ирена в тот день ждала в школьном коридоре, пока к ней не подошла учительница словесности, молодая женщина, работавшая в школе совсем недавно. Она жестом пригласила Ирену в класс и закрыла дверь.
– Зачем ты устроила драку?
Ирена рассказала ей про Рахелу, про нищету, в которой ей приходится жить, про оскорбления, которые она выслушивает, про избиения… Кто-то ведь должен попытаться восстановить справедливость! Учительница остановила ее на полуслове, и Ирена приготовилась услышать, какое ей полагается наказание.
– Ты все сделала правильно, – сказала учительница, а потом похлопала Ирену по плечу и распахнула перед ней дверь кабинета. Ирена была просто ошарашена. Вместо кары к ней пришло спасение.
После этого инцидента некоторые одноклассники возненавидели Ирену и стали обзывать ее «жидовской рабыней» и «тайной сестрицей Рахелы», другие стали ее избегать. Но и в самые тяжелые моменты она вспоминала своего отца, и в ушах у нее снова звучал его голос:
– Люди бывают только хорошие и плохие. Неважно, богаты они или бедны, какой расы или вероисповедания. Значение имеет только одно: хорошие они или плохие.
Снова в серьезные неприятности Ирена угодила в последний год учебы в школе, уже после того, как ее зачислили на юридический факультет Варшавского университета, куда женщин брали очень редко. И на этот раз сложности возникли с Пикой, который не переставал долдонить своим ученикам о том, что национальные меньшинства, т. е. венгры, цыгане, евреи и украинцы, «пожирают Польшу, как раковая опухоль». В этот год Ирена написала реферат о нацменьшинствах и озаглавила его «Как починить Польшу». В своей работе она заявляла, что в результате нарастающего и сопровождающегося инфляцией политического хаоса и дробления партий на сцену вышли правые националисты, обвиняющие во всех бедах нацменьшинства и сеющие в обществе панику и ксенофобию. Если этот курс не скорректировать, предупреждала она, Польша придет к нестабильности, военному перевороту и самоуничтожению. Ее кумир, маршал Юзеф Пилсудский, лидер революционного социалистического движения, не раз подчеркивал важность этнического разнообразия для Польши. Главным злодеем, с точки зрения Ирены, был Роман Дмовский, вождь националистического движения и Национал-демократической партии, ратовавший за централизованное, унитарное государство, в котором должны доминировать поляки. Он был убежден, что немцев и евреев следует выдворить из страны, а другие нацменьшинства должны ассимилироваться и «либо стать поляками, либо подвергнуться депортации».
В ходе своих исследований Ирена прочитала все, что смогла найти, об антисемитизме в Польше. Она была поражена обилием взаимоисключающих оправданий ненависти к евреям, нередко приводимых одними и теми же партиями или политическими группировками. Диапазон этих доводов простирался от заявлений, что евреи достойны ненависти за то, что говорят на идише, странно одеваются и отличаются от настоящих поляков, до утверждений, что евреев надо ненавидеть за их чрезвычайную похожесть на поляков, т. е. за то, что они хорошо одеваются, грамотно говорят и даже считают себя в первую очередь поляками, а уж потом евреями. Еще нередко говорили, что именно евреи, как банкиры и капиталисты, несут ответственность за постигшие Польшу экономические беды и что именно они, наравне с большевиками и анархистами, угрожают стабильности государства.
Ирена указала, что население Польши на треть состоит из представителей других национальностей и на 10 % из евреев. Антисемитизму, написала она, нет места в Польше, ведь даже сам Пилсудский высоко оценивал героизм и самопожертвование солдат-евреев во время Первой мировой и польско-советской войн. Националисты Дмовского воспользовались переросшим в национализм всплеском национальной гордости, порожденным победой в польско-советской войне. Ирена осудила самое последнее проявление расовой нетерпимости – numerus clauses[43]43
Numerus clauses (процентная норма – лат.) – предлагаемые националистами количественные ограничения приема представителей национальных меньшинств в учебные заведения.
[Закрыть], предлагаемую националистами систему прямого квотирования мест в университетах, имеющую своей целью закрыть двери вузов для представителей нацменьшинств, а особенно для евреев.
В заключительной части Ирена говорила, что «обязательно доживет до тех времен, когда в мире больше не будет ни колоний, ни государственных границ», а потом красноречиво описала свою мечту о мирном мире, которым правят любовь и взаимное уважение людей друг к другу.
Через несколько дней Пика злобно швырнул на стол перед Иреной этот реферат с жирной красной «единицей» на обложке и сказал, что ее вызывают к директору школы.
Директор пан Вышинский приказал Ирене встать по стойке «смирно» перед его столом и не двигаться, пока он не прочитает ее работу. Читая, он делал на полях пометки красным карандашом. Наконец он вернулся к первой странице и зачеркнул поставленную Пикой оценку. Потом он глубоко вздохнул, на несколько мгновений задумался и заменил ее «четверкой с плюсом».
– Ты очень упрямая девчонка, – сказал он, смотря на нее поверх очков с толстыми стеклами, – а мир упрямых девчонок не любит и рано или поздно поймет, что ему проще раздавить тебя, как букашку! Вместе с тем я вижу, что ты пишешь талантливо и убедительно. Но!.. ты отстаиваешь политическую теорию, и теорию, надо сказать, не очень-то популярную. Да, сразу видно, что историю ты изучила хорошо. Но послушай моего совета, юная пани. В Варшавском университете хватает профессоров, разделяющих взгляды пана Пикатовского. Переступи черту, и у тебя опять будут серьезные неприятности.
Совсем скоро так все и вышло.
В начале 1930-х университет Варшавы превратился в арену яростных политических баталий. Вдохновленные Гитлером антисемиты в польском парламенте приняли numerus clausus, ограничивающую количество студентов еврейского происхождения. В газетах и журналах стали появляться отвратительные статьи о евреях, цыганах и любых иностранцах. Поначалу евреев выбрали мишенью для интеллектуальных нападок, но совсем скоро маски были сброшены, и в дело пошли кулаки и дубинки. Некоторые студенты, члены партии «Лагерь Великой Польши»[44]44
«Лагерь великой Польши» (ObÓz Wielkiej Polski – польск.) – националистическая группировка Р. Дмовского, отколовшаяся от Национальной партии Пилсудского в 1925 г.
[Закрыть], подражая немецким нацистам, напялили на себя коричневые рубашки. Однажды они выбросили девушку-еврейку из окна второго этажа. Руководство университета, однако, на инцидент не прореагировало. В другой раз группа коричневорубашечников в присутствии многочисленных свидетелей протащила двух студенток-евреек за волосы вниз по главной университетской лестнице.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?