![](/books_files/covers/thumbs_240/obretenie-smysla-vo-vtoroy-polovine-zhizni-kak-nakonec-stat-po-nastoyaschemu-vzroslym-92426.jpg)
Автор книги: Джеймс Холлис
Жанр: Зарубежная психология, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава вторая
Как мы стали теми, кем стали
Я буду стараться теперь смотреть на себя спокойнее и начну действовать внутренне, ибо таким только образом смогу я, подобно ребенку в его первых сознательно совершенных поступках, воспринимать себя как Я, называть себя Я в более глубоком смысле.
Сёрен Кьеркегор. Заметки и дневники
Но как мы вообще стали теми, кто мы есть сейчас, в том мире, в котором живем, такими, какими видят нас окружающие, по крайней мере, какими они нас считают? И вполне уместно будет спросить: кем же мы сами считаем себя? Что знает о себе Эго и чего не знает? И не может ли быть так, что этому неизвестному отведена немалая роль в том, как складывается наша повседневность? То, что остается бессознательным, обладает нами, отягощая настоящее грузом личной истории.
Наша жизнь все время висит на волоске. Первоначально этой тонкой ниточкой была пуповина, соединявшая с матерью, с самим источником жизни. И до того, как в нашем мире возникла любая из категорий сознания, мы плыли себе через время и пространство, самые насущные наши потребности немедленно удовлетворялись, а дом был надежен и прочен. И затем мы были безжалостно выброшены во внешний мир – и этот новый мир уже никогда не будет таким безопасным, как прежний. Фольклор всех народов земли повествует об этом событии и почти повсеместно – как о падении, отпадении, утрате более «высокого» состояния. Из истории об Эдеме, относящейся к иудео-христианской традиции, мы узнаём, что было два дерева: плод от одного дерева было позволено есть, а от другого – запрещено. Вкусить от Древа Жизни – значит вечно оставаться в мире инстинктов, то есть целостности, всеобщности взаимных связей и жить согласно глубочайшему из ритмов, без сознания. В плоде же от Древа Знания заключено такое двусмысленное благословение, как сознание. Феномен сознания приносит с собой боль и в то же время представляет величайший дар, и эти очевидные противоположности навеки остаются неразлучными спутниками. В отделении плода от материнского лона рождается сознание, неизменным основанием которого остаются расщепление и противоположности. Рождение жизни – это, так сказать, всегда и рождение невроза. Ведь с этого момента мы начинаем обслуживать двоичную программу – биологический и духовный порыв к развитию, движению вперед и архаическое стремление обратно – впасть в космическую спячку инстинктивного существования. Эти мотивы постоянно будут активны в каждом из нас, обращаем мы на них сознательное внимание или нет. (Если у вас есть ребенок-подросток, вы можете наблюдать эту титаническую драму ежедневно. Ну, а повнимательней приглядевшись к себе, заметите то же самое.)
И все же наше существование со всей неизбежностью зависит от вечно повторяющегося разделения, ухода от знакомого, без чего невозможно никакое развитие, все дальше и дальше от архаического, безопасного места. Увлеченные призрачным танцем жизни, мы однажды упадем в объятия ностальгии; первоначальный смысл этого слова означает «боль по дому». Следует помнить, что война этой двойной программы прогресса против регресса не прекращается внутри нас ни на день. Когда желание «не выходить за порог» преобладает, наш выбор – не делать никакого выбора, откинуться в кресле, окружив себя комфортом и уютом, даже когда это начинает идти нам во вред и заглушает требования души. Каждое утро ухмыляющиеся близнецы-домовые, страх и летаргия, устраиваются в ногах у кровати, поджидая нашего пробуждения. Страх слишком отдалиться от дома, страх неизвестного, страх столкновения с безбрежным пространством заставляет малодушно возвращаться к заученным ритуалам, традиционному мышлению и знакомому окружению. Раз за разом проявлять робость перед задачей жизни – это своего рода духовная аннигиляция. На другом фронте летаргия соблазняет льстивым шепотком: расслабься, не пори горячку, сбрось пар, дай себе чуть передохнуть… порой это «чуть» затягивается надолго, иногда и на всю жизнь, превращаясь в форму духовного забвения. (Как советовал мне один приятель в Цюрихе, «когда одолевают сомнения, пропиши себе шоколадку».) Но и путь вперед, как кажется, грозит смертью, как минимум всего привычного и знакомого, да и смертью того, кем мы были все это время.
То, как разворачивается эта изначальная двусмысленность, хорошо показано в стихотворении Д. Г. Лоуренса «Змея»: человек направляется к деревенскому колодцу, чтобы набрать воды, и натыкается на змею, которая спокойно греется на солнышке, словно не замечая подошедшего человека. Затем какое-то время они рассматривают друг друга. С одной стороны, рассказчика восхищает величественность этого создания, с другой стороны, он боится приближаться к змее. Наконец, не в силах перебороть свой страх, он швыряет пустое ведро в змею. Понимание того, что змея предпочитает обитать в тех самых глубинах, которые так пугают человека, – вот что побудило его к этому судорожному движению. Он пытается убить свой страх, напав на животное, как некоторые нападают на геев за то, что те невольно пробудили в них бессознательную озабоченность собственной сексуальной идентичностью, или на представителей этнических меньшинств просто потому, что они не вписываются в ограниченный кругозор Эго. Страх перед глубиной, который испытывает рассказчик, вполне объясним. Но, нещадно ругая себя за этот поступок, он понимает, что встретил не иначе как одного из повелителей жизни, а сама эта встреча – приглашение к новой, неведомой прежде свободе. Испуг же вызвал робость души, жить с которой придется до конца дней.
В ежедневном противостоянии этим домовым страха и летаргии мы вынуждены выбирать между тревогой и депрессией, поскольку и та, и другая порождается дилеммой повседневного выбора. Нашим спутником станет тревога, если мы решимся на следующий этап своего путешествия, а депрессия – если предпочтем оставаться на месте. Мы оказываемся словно бы перед указательным камнем из русских сказок, стоящим у развилки дорог, и ничего не остается делать, как выбрать какую-то из них, хочется нам этого или нет. (Как сказал Йоги Берра[11]11
Лоренс Питер Берра, знаменитый американский бейсболист, автор популярных в Америке афоризмов. Прозвище «йог» (yogi) получил от своих друзей. – Прим. пер.
[Закрыть], наш замечательный американский философ: «Если ты оказался у развилки дорог – смело хватай эту вилку в руки».) Отказ от осознанного выбора пути почти гарантированно означает, что выбор за нас сделает психе с дальнейшей перспективой депрессии или той или иной формы болезни. Однако шаг на незнакомую территорию немедленно пробуждает другого неизменного нашего спутника – тревогу. Очевидно, что психологическое или духовное развитие всегда будет требовать от нас того, чтобы мы с большей терпимостью относились к тревоге и неоднозначности.
Способность принимать это непростое состояние, находиться в нем и не изменять своей жизни – вот нравственная мера нашей зрелости.
Эта архетипическая драма возобновляется с каждым новым днем, в каждом поколении, в каждом общественном институте и в каждый ответственный момент личной жизни. И если уж нужно делать выбор в такой ситуации, давайте выбирать тревогу и неоднозначность, потому что они – неизменные атрибуты развития и движения вперед, тогда как депрессия тянет в обратном направлении. Тревога – живая вода, а депрессия – вода забвения. Первая зовет к неизведанным рубежам жизни, а вторая, убаюкивая, возвращает к снам детства. Юнг как нельзя более красноречиво пишет о той роли, которую этот сдерживающий страх играет в нашей жизни:
Дух зла – это страх, отрицание… дух движения вспять, который грозит нам привязанностью к матери, растворением и исчезновением в бессознательном… Страх – это борьба и вызов, ибо одна только смелость и может вызволить нас от страха. И если риск кажется непомерным, этим попирается самый смысл жизни[12]12
Jung С. G. Symbols of Transformation // CW. 5. Рar. 551.
[Закрыть].
«Мать», которую он здесь имеет в виду, некогда в прямом смысле дала ребенку жизнь, для взрослого же является символом безопасной и уютной гавани: знакомая работа, знакомые теплые объятия, нетребовательная и отупляющая система ценностей. Доминирование «материнского комплекса», который имеет мало общего с нашей настоящей матерью, означает, что мы продолжаем служить сну, а не задачам жизни, безопасности, а не развитию. Эта архетипическая драма разворачивается в каждый момент существования независимо от того, известно ли это нам или нет. Каждый выбор создает наши паттерны, повседневные ценности и такие несхожие между собой варианты будущего при всем том, что мы не всегда понимаем, что делаем выбор, и не отдаем себе отчета, происходит ли этот выбор из глубоких источников души или от обусловленного внешними обстоятельствами и многократно воспроизведенного психологического наследия. Мы боремся, чтобы расти, и не только ради себя; в росте нет ничего от эгоизма. Это наша обязанность, а еще служение тем, кто нас окружает. Ведь, расставаясь с привычным и уютным, мы отправляемся в путь, чтобы принести окружающим свой дар. А изменяя себе, изменяем и им тоже. Поэт-пражанин Р.М. Рильке выразил этот парадокс так:
За вечерею встанет кто-то вдруг
и за порог, и дальше, и уйдет:
там, на востоке, где-то церковь ждет.
По нем поминки справят сын и внук.
А тот, кто умер дома, тот в дому,
в посуде, в мебели – все будет жить.
Придется детям побрести во тьму —
к той церкви, что успел он позабыть[13]13
Рильке Р. М. Часослов II. Книга о Паломничестве. Пер. С. Петрова.
[Закрыть].
Действительно, становится страшно от мысли, что нашим детям придется доделывать все то, что мы не смогли сделать в этом странствии, удивительном и полном приключений. Вдобавок наш печальный пример может обескуражить или оказаться неподъемной ношей, к тому же кому приятно доделывать чужую работу? Общаясь в последний раз со своим умирающим отцом, добрейшим и нежнейшим из людей, с которыми меня когда-либо сводила жизнь, я сказал ему совершенно неожиданно, сам того не ожидая: «Пап, знаешь, а я таки задал им жару, за себя и за тебя». Мне хотелось, чтобы эти слова прозвучали как благодарность и как ободрение. Он ответил мне озадаченным взглядом. И прежде, чем я успел что-то добавить, он понял, что я хотел сказать. Мне показалось, что в это мгновение он был по-настоящему горд за меня. Но теперь, когда я размышляю над этим спонтанным моментом, меня начинают мучить сомнения. Не вышло ли так, что значительная часть всего, что я успел сделать за эти годы, посещая дальние страны, пытаясь раздвинуть свой горизонт, по большому счету совершалось под влиянием его жизни или, точнее, оказалось сверхкомпенсацией, искуплением гнетущего давления непрожитой отцовской жизни?
Каким бы хорошим человеком он ни был, я обязан спросить себя: что в моей жизни я могу считать по-настоящему своим, а что представляет собой некую подспудную программу, производную от его программы. Мне вспоминается один случай того времени, когда я учился в колледже: во время футбольного матча я намеренно толкнул коленом крайнего игрока команды соперника, который пытался преградить мне путь. Падая, тот невольно ударил меня по голени. В тот момент, когда рефери выкинул желтый флажок и назначил сопернику пятнадцатиметровый, я был очень горд собой. И все же в какой степени извращенная гордость этим пенальти была обусловлена компенсацией за пассивную, лишенную всякой инициативы жизненную позицию отца? Всю свою жизнь, как преподаватель высшей школы, психотерапевт и автор книг, я посвятил психологической поддержке других людей, однако какая часть во всем этом приходится на сверхкомпенсацию за нереализованный потенциал моего отца? Возможно, мое детское Я не отождествилось бы с этой задачей, если бы в неком глубинном месте не был бы прежде сделан вывод о том, что исцелить окружающую меня среду критически важно и для моего исцеления в частности. Так сколько во всем этом природной одаренности, служащей природному призванию? В этом вопросе я так и не пришел к окончательному выводу. Четко различать, какие из уровней психе задействованы во всем, что мы делаем, потребует немалого времени, терпения, а порой и смелости. Вопросы, подобные этим, способны лишить покоя кого угодно. Но читателю все же от них никуда не деться. Только так можно отвоевать меру свободы на тот драгоценный миг, что зовется нашим «сейчас», пусть даже на такое короткое время.
Почему трагизм жизни так значим для нас
Такие слова, как трагический или миф, порядком обесценились в настоящее время. Стараясь привлечь наше внимание, авторы газетных заголовков типа «Трагедия в Вест-Сайде: столкновение такси и внедорожника на скоростной автомагистрали – пятеро погибших» трагедией называют нечто ужасное, некое злоключение. (У греков, между прочим, было слово и для обозначения такого рода происшествий – катастрофа.) Но мы сможем многое понять в своей жизни, если обратимся к опыту прошлого, к тому, что античность интуитивно подметила еще двадцать шесть столетий тому назад и облекла в такие понятия, как «трагическое видение» или «трагическое чувство жизни». Восприятие дилеммы, стоящей перед человечеством, в трагических образах как диалектической пьесы рока, судьбы, характера и выбора – это наилучший пример того, какую роль в нашем земном существовании играют всевозможные житейские обстоятельства.
Как подметили наши предшественники, мы часто стремимся к некоему ожидаемому результату, усердно трудимся ради его осуществления, но неожиданно кривая выводит совсем не туда, куда ожидалось. Но самое тревожное – это то, что отклонение курса в значительной степени становится следствием поступков, совершенных, как предполагается, вполне сознательным существом. Но почему так получается, ведь мы же не враги себе? В представлении древних существовали космические силы, которым были подчинены даже боги. Их называли мойра, или «судьба», софросине – здравомыслие, чувство меры, дике — «правый суд», немезис, или «воздаяние как прямое следствие содеянного». Эти силы можно охарактеризовать как организующие, уравновешивающие, структурирующие аспекты космоса, то есть «строя, порядка». Не осознавая работу этих сил, что нередко с нами бывает, мы с большой долей вероятности остановимся на выборе, который бросает вызов принципам и энергиям, исходящим из космических глубин, чтобы потом мучительно пытаться компенсировать и исправить содеянное.
Больше того, согласно верованиям предков, мы часто «оскорбляем богов», иначе говоря, грубо вторгаемся в работу энергетических структур, которые они персонифицируют. Как следствие, оскорбление, нанесенное Афродите, сказывается на интимной жизни обидчика, а беспричинный гнев становится движущим мотивом поступков одержимого Аресом со всеми вытекающими последствиями. Древние не сомневались и в том, что, «прочитав» рисунок жизни, можно установить игнорируемые или подавленные архетипические силы, выяснить, кто из богов был оскорблен, и предложить жертву и компенсаторное поведение, чтобы восстановить равновесие. (Эта стародавняя практика не ушла далеко от современной идеи психотерапии, пытающейся прочитать рисунок жизни, установить место травмы и обрисовать в общих чертах программу, которая призвана помочь эго-сознанию в коррекции, компенсации, исцелении и выстраивании правильных взаимоотношений с душой.)
Следует учитывать и неповторимый характер личности, который, по мнению древних, тоже играет немаловажную роль в том, как создаются и раз за разом воспроизводятся паттерны. То, что древние называли губрис, а мы зачастую переводим как «гордыня», с практической точки зрения представляет собой склонность к самообману, присущую всем нам. В первую очередь, это относится к той иллюзии, что в нашем распоряжении имеются все необходимые факты для принятия правильного решения. То, что они называли гамартия, порой переводимое как «трагический изъян», я бы скорей назвал «травмированное видение», изначальная погрешность, которую несут в себе наши поступки как результат психологической истории.
Предрасположенность к совершению неправильного выбора или к непредвиденным последствиям вырастает из следующих двух склонностей. Первая из них – соблазн поверить в то, во что хочется верить, убежденность, что известно все, что нужно знать о себе и о сложившейся ситуации, чтобы совершить по-настоящему мудрый поступок. (На самом деле, как мало мы знаем даже для того, чтобы знать, что недостаточно знаем. Любой, кто достиг возраста сорока или пятидесяти лет и не ужаснулся тому, что натворил за все минувшие десятилетия, то ли пребывает в блаженном неведении, то ли не способен видеть вещи в их реальном свете.)
Кроме того, есть и второй фактор, а именно искажение перспективы под глубоким влиянием личной и культурной историй. Наш опыт слегка изменяет, даже искривляет, настройку линзы, через которую мы видим мир. И выбор, который мы совершаем, основывается на этом искаженном видении. Каждый от рождения получает подобную линзу, от своей семьи происхождения, культуры и «духа времени», чтобы глядеть сквозь нее на окружающий мир. Поскольку эта линза – единственная из всех нам известных, мы привычно полагаем, что видим реальность прямо и непосредственно, в то время как в действительности она всегда бывает окрашена и искажена. Так откуда же ему взяться, этому мудрому выбору, когда информация искажена, даже неверна? Только коррективы со стороны других людей или ущемленной психе способны открыть глаза на то, что с нашим основополагающим способом видения и понимания не все в порядке. В молодости я воображал, что можно выучить все наперед, и тогда каждый шаг в жизни будет правильным. Теперь-то я знаю, что все просчитать невозможно, что в любой ситуации всегда оказываются задействованы бессознательные факторы, которые проявятся лишь по ходу дела, если вообще проявятся, и старые силы, «неприбранная постель памяти» куда сильней, чем вообще можно предполагать. Самоуверенный напор юности (по большому счету, больше похожий на блуждание в потемках) мне все больше видится теперь комбинацией губриса, гамартии и бессознательного. Но, набив шишек и убедившись на опыте в ограниченности своих сил, мы обретаем мудрость смирения, когда уже знаем, что не знаем даже того, что ничего не знаем. А ведь именно это непознанное зачастую делает выбор от нашего имени и для нас.
Софоклов Эдип – вот тот прообраз смиренного знания, каким его представляет классическая трагедия. Эдип умен, тем не менее ум не спасает его от исполнения темного пророчества. Другими словами, проявляющиеся тенденции личной истории берут верх над здравым смыслом в критической точке, когда нужно совершить решающий выбор. Как непохожа на тон классической трагедии полушутливая тональность фильма «Пегги Сью вышла замуж», появившегося на экранах не так давно. Героиня фильма, взрослая женщина, уже прекрасно знает, как сложится ее жизнь после замужества. Но, получив шанс вернуться в прошлое, она выходит замуж за такого же придурка, и умудряется наломать дров точно так же, как и в первый раз. Получается, что она снова укладывается спать в «неприбранную постель памяти». И все же при всем различии тональностей насколько сходны эти послания! (Другое дело – получить возможность раз за разом исправлять свой выбор, как в фильме «День сурка», заново переиграв не самый лучший день в своей жизни. Но даже в таком случае способность к проигрышным вариантам в каждый данный момент кажется неисчерпаемой. Возможно, двадцати четырех часов нам и не хватило бы для их реализации.)
В своей самонадеянности мы воспринимаем подобную отрезвляющую мудрость как поражение. Но она также облагораживает и исцеляет, поскольку снова возвращает нас к правильному положению перед богами. «Правильные взаимоотношения с богами» как психологический концепт означает, что мы гармонизируем свою сознательную жизнь с глубочайшими силами, которые управляют миром и видят свое отражение в нашей душе. Подобные моменты синергии мы ощущаем как благополучие, как новый импульс в понимании себя и мира, чувство «дома» посреди нашего путешествия. (Не является ли, в самом деле, это углубленное путешествие души нашим настоящим «домом»?) Ощущение трагичности жизни в таком случае – это не упадничество, но скорей героизм, ибо в нем – призыв к сознанию, переменам и благоговейному смирению перед силами природы и собственной разделенной психе. Тот, кто игнорирует этот призыв, пострадает от гнева богов – от расщепления души, которую мы зовем неврозом. Ощущение трагичности жизни – непрекращающееся приглашение к сознательности. И когда оно принимается, то каким-то непостижимым образом расширяет кругозор в смиренном восстановлении того места, что по праву принадлежит нам в более широком порядке вещей. Назидание поступать смиренно и в страхе перед богами, освященное традицией, как и в прежние века, сохраняет свое непреходящее значение для всех нас.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?