Читать книгу "Пленник. Война покоренных. Книга 2. Вера стада"

3

Джессин держала рядом с койкой устройство – стеклянные панели длиной чуть больше двух ладоней, разнесенные примерно на ширину ладони. Поставленное на попа, оно напоминало прозрачные ящики, в которых дети держат насекомых, чтобы наблюдать, как те роют ходы и строят гнезда. Только здесь пространство между панелями было заполнено не песком и букашками, а белой массой, собранной с тридцати пяти сложных симбионтов, которые они называли «ягодами», хотя это были вовсе не ягоды. Масса состояла большей частью из силикатной основы, служившей пищей для миллиардов микроорганизмов: сложная система, вроде кораллового рифа в теплом море. Она была настолько сбалансированной, что Джессин раз в день вливала туда полчашки глюкозного раствора, раз в неделю убирала горстку похожего на крысиные какашки осадка и ежедневно снимала порцию прозрачного, горького, вяжущего бульона, не позволявшего массе пожирать саму себя.

Окрашивание массы в красный или желтый цвет означало, что в маленькой экосистеме нарушилось равновесие, и тогда Джессин добавляла в сахар немного кислоты, пока цвет не исчезал. Черный или зеленый означали проникновение загрязняющих организмов, и тогда она стерилизовала все устройство.

Перед тем как она покинула мир-город карриксов, Тоннер изготовил для нее сухую затравку на три перезапуска системы. Одну Джессин уже истратила, но она была уверена, что нашла источник загрязнения и устранила проблему.

Вот и все ее право на ошибку. Если смесь испортится более двух раз или устройство разобьется, ей конец. Пока устройство цело и действует, она будет в порядке, до того момента, когда ее убьет что-нибудь другое. Она уже забыла, с каких пор перестала числить старость среди возможных причин смерти.

Корабль снова дернулся и задрожал, потом, казалось, покачнулся под ней. В жидкой массе взметнулись мелкие пузырьки. Джессин глубоко вздохнула и сквозь зубы выпустила воздух. За время, проведенное в асимметричном пространстве, она привыкла к тихому пульсирующему гулу корабля, а потом – к равномерному визгу, когда они вернулись во вселенную с известными и понятными свойствами. Эта новая турбулентность ее встревожила.

Дверь открылась, и в помещение втиснулся синен: длинный нос синена, неправильные козлиные глаза и бескостные конечности. Жуткая голова достала бы Джессин до середины груди – если бы она поднялась на ноги. Но она не стала этого делать.

Синен стал издавать влажные, хлюпающие звуки; коробочка у него на горле преобразовывала их в ровный, невыразительный голос: «Первые корабли приземлились в центральном лагере. Мы будем на поверхности через… – полуразумный переводчик запнулся, – сорок пять минут. Приготовься присоединиться к своей группе».

– Буду готова, – сказала она, и коробочка, лежавшая рядом на матрасе, хлюпнула, будто кто-то бросил в воду рыбу. Синен развернулся и заковылял прочь, не закрыв за собой дверь.

Она заметила, что переводчик запнулся, когда синен кашлянул. Интересно, как синены понимают время, если выражение «сорок пять минут» настолько сложно перевести. Корабль снова накренился, палуба басовито скрипнула. Джессин захихикала. Неужели инопланетные убийцы и рабовладельцы протащили ее через полгалактики для того, чтобы она умерла из-за технической неполадки? Впрочем, корабль не развалился, так что она встала и принялась собирать вещи.

Было трудно сказать, как давно она покинула мир карриксов. Кампара с Рикаром забрали до нее, поручив им другую работу на благо империи. Она позволяла себе надеяться, что это последние издержки карьерного роста человечества. Но однажды Дафид явился к ней с застывшим лицом и двумя мягкими лотарками. Библиотекарь их доли счел, что для нее есть работа. Место надежного маленького винтика в гигантском механизме. Она заплакала, и Дафид тоже заплакал. И Джеллит. Но они не пытались отказаться. Не сопротивлялись. Сколько бы Дафид ни толковал о будущем восстании, люди твердо усвоили один урок: они бессильны. И вот она здесь, на своей койке, и время больше ничего не значит.

Она вспомнила старинные рассказы о пленниках, вырезавших метки на тюремной стене. Раньше она не понимала зачем. Не понимала, как время может стать невыразительным. Проходить незаметно. Теперь она узнала.

На корабле не было смены дня и ночи. Она спала, когда спалось, и просыпалась, не ведая, как долго пробыла в беспамятстве. На корабле были табло, и плоские, и объемные, но если среди них и имелись часы, карриксы не рассказали своим подданным, как считывать показания. А продолжительность дня на планете-тюрьме была не такой, как на Анджиине. Почем ей знать, может, время основывалось на релятивистских эффектах и асимметричной физике?

Когда-то она жила в Ирвианском научном медри, но вопрос о том, как давно это было, звучал несмешной шуткой. Может, прошли годы – она не знала, да это и не было важно. С момента ее ухода из развалившейся рабочей группы – тогда она в последний раз видела человеческие лица – миновало сколько-то дней или недель, но опять же, она не знала, сколько именно. Она жила мгновением, потому что ничего другого у нее не осталось.

«Что есть, есть» – эхом отозвалось в мозгу, и она, содрогнувшись, выкинула из головы эти слова.

Снова турбулентность. Из общего помещения донесся вскрик серокрылой мыше-бабочки – они называли себя эуруками Лидиандара, – затем голос синена, словно палкой ударили по палке. Трудная работа – держать в узде целый зоопарк пленников. Она бы пожалела несчастных синенов, если бы чуть меньше их ненавидела. В носу защекотало от острого запаха. Возможно, какой-то феромон. Это сообщение ее не касалось. Корабль дернулся, ее вес опять удвоился. Живот скрутило. Если затошнит, надо бы добраться до туалета. Если нет, лучше перележать в койке. Решать, что более вероятно, пришлось дольше, чем хотелось бы, но она рискнула остаться на кровати.

Тряска усилилась, потом сошла на нет. Снова изменился шум двигателей. Корпус корабля задрожал от последнего толчка, и стало тихо. Отсчитав еще пять долгих медленных вздохов, Джессин полежала на спине в ожидании, пока не уймется живот. Она уже собралась встать, когда заговорил корабельный полуразум. «Начинается разгрузка. Вы будете направлены в надлежащие рабочие группы для инструктажа. Принадлежности можно оставить в месте нынешнего пребывания».

Куда бы они ни летели, они прибыли.

Она проверила незаменимое стеклянное устройство, сохранявшее ее рассудок. Ни трещин, ни течи, только содержимое чуточку взбаламутилось. Страшно не хотелось оставлять его здесь, но и брать с собой тоже не хотелось. Что ни говори, в рюкзачок не влезет – и все же ей было жаль.

Общее помещение кишело инопланетянами. Двое эуруков быстро кружили под потолком. Неуклюжая камнекожая тварь с дюжиной черных глаз, шестью двусуставчатыми ногами и клювами у оснований лап волокла на спине мешок. С ней Джессин еще ни разу не говорила. Полдюжины ракообразных «настоящих людей» с Ханника перещелкивались клешнями и шипели, то ли ссорясь, то ли рассказывая анекдоты, то ли признаваясь в вечной любви. Откуда ей знать? Синен, тот, что отдавал приказы и вел всем счет, совещался с пятью мягкими лотарками. Один мягкий лотарк оглянулся на нее. Внимание этого приземистого длинноногого создания заставило Джессин отпрянуть, и ее сердце забилось чаще. Она не сделала ничего, чтобы навлечь на себя их гнев, и все же лотарки ее пугали. Такие же твари у нее на глазах убивали людей и поедали убитого сотоварища. Лотарк указал ей в сторону коридора, и она восприняла его жест как приказ.

Этот проход всю дорогу стоял закрытым. Теперь он открылся, и Джессин осторожно вошла в него. Свет в конце прохода отличался от искусственного освещения на борту. Что-то вроде солнечных лучей под вечер. Ее кожу тронул свежий ветерок, и сердце… то ли замерло, то ли забилось вдвое быстрее. Она ускорила шаг.

Четыре корабля карриксов стояли на земле, образуя неправильный полукруг. Это были не те огромные корабли-города, что явились покорять Анджиин, а другие: высотой всего в дюжину этажей, бронзовые с черным. От них к голой светлой земле тянулись выдвижные пандусы. Щурясь от света, Джессин спустилась по своему трапу. Две-три сотни существ десятка разных видов суетились на импровизированном дворе-полукруге; некоторые походили на людей. Посередине стояли два здоровенных каррикса в бледно-зеленых панцирях. У Джессин заслезились глаза – но не от избытка чувств. Просто свет был слишком ярким.

Солнце здесь было больше и белее анджиинского. Небо от избытка кислорода приобрело голубой, как у яйца малиновки, цвет. Белые облака отливали розово-золотым оттенком раннего заката. Сверху их подсвечивало что-то яркое. Аромат свежей травы и мяты опьянил Джессин, свыкшуюся с металлическим запахом корабля. Респираторов не раздавали, и она решила, что здешняя атмосфера не смертельна для людей. От нескольких глубоких вдохов голова пошла кругом.

Дойдя до конца трапа, Джессин подняла голову, устремив взгляд к опускавшемуся на площадку пятому кораблю. Она ожидала увидеть пламя и услышать рев двигателей, но корабль прожужжал, как тысяча растревоженных ульев, коснулся земли и погас, выпустив вместе со сходнями только волну тумана.

Не зная, куда идти и что делать, Джессин стояла в ожидании указаний и раскрытым ртом ловила свежий воздух. Сквозь траву и мяту пробивался петрикор – запах близкого дождя. Этот запах перенес ее в анджиинское детство и едва не довел до счастливых слез. Поодаль от скопления кораблей росла черно-зеленая рощица. Аналоги растений, решила она. Цвет подходил для фотосинтетических форм жизни. Дальше было что-то вроде остатков строений или скелетов инопланетных гигантов.

Чем бы они ни были теперь или раньше, в них проглядывала своеобразная красота.

Кто-то нетерпеливо затеребил ее. Синен – с их корабля, а может, и другой – уже несколько секунд добивался ее внимания.

– Тебе туда, – не в первый раз повторил он, указывая квазищупальцем на пандус дальнего корабля. – Тебе надо теперь к ним. Иди. Иди иди иди.

Джессин крепче сжала свой рюкзачок и послушно заспешила через двор. Около дюжины инопланетян сбились в плотную группу. Эуруки и «настоящие люди», а еще длинноклювое существо – птица птицей, только без перьев и крыльев, – и продолговатое создание в серой раковине, ростом с диван и с сотнями крошечных ножек, похожих на оборку юбки.

А на краю группы – человек.

Джессин не знала его, но очень хотела, чтобы он был ей знаком, и мозг безостановочно подбрасывал имена. Почти что Лоррин Хант, вместе с которым она проходила курс введения в математические системы. Почти что Карвин Мур из газетных заголовков ее детства. Незнакомый, он был человеком, и уже поэтому казался родным.

Ростом немного меньше Джеллита, на голове – густые темные кудри, припорошенная сединой борода. Кожа тепло-золотистого цвета, светлее, чем у нее. Он плакал, глядя вверх. Джессин проследила за его взглядом, но увидела только облака в небе.

– Вы в порядке? – спросила она.

В ответ он простонал. И только потом:

– Впервые вижу столько неба с тех пор… как меня забрали с Анджиина. И солнечного тепла. И свежего воздуха. – Он оторвал взгляд от обширного мира вокруг них и перевел на Джессин. Улыбка – как у серинтистского святого с иконы, но смешок теплый, хоть и горестный. – Пожалуй, я не совсем в порядке.

– Не совсем в порядке – это нормально, – успокоила его Джессин. – Беспорядок – это прекрасно.

Он вытер глаза рукавом рубашки:

– Вы держитесь лучше меня.

– У меня в мире-дворце было окно, – сказала она. – Мне выделили комнату с видом наружу. Поэтому шок, наверное, не так силен.

– О… – протянул он, на что-то намекая. Она кивнула – «продолжайте», – и его улыбка стала неуверенной. – Кажется, такое было в группе Алькора и нигде больше.

– Да, это мы. Начинали как группа Тоннера Фрейса, но, думаю, теперь говорить так уже нельзя.

– Это вы сошлись с большими дядями? – спросил мужчина. – Ну то есть, я вам не судья. Каждый выживает, как может. Но ведь это Алькор сдал пытавшихся сопротивляться, да?

– Все было сложно. Я до самого конца ничего не знала. Дафид… он мыл посуду в моей лаборатории, пока не пробился на самый верх.

– Повышение на поле боя, – кивнул мужчина и протянул ей руку. – Гаррал Пэр. Когда-то, давным-давно, возглавлял кафедру археологии в Хиббринском медри.

Она поставила рюкзак и пожала руку. Та оказалась приятной на ощупь.

– Джессин Коул. Адъюнкт на биофаке Ирвиана. Рада познакомиться, Гаррал.

Он задержал ее ладонь чуть дольше обычного, затем, похоже, спохватился и выпустил.

– Извините, мы ведь не встречались в то время? Мне чудится что-то знакомое.

– Я вас не помню, – сказала она, – но и мне вы кажетесь знакомым. Так что, может быть?..

Их прервал людской гомон. Три человека – двое мужчин и женщина, все в стандартных рубахах, – шагали к их группе вместе с еще одним серым «диваном» и двумя недоптицами. За ними ковылял синен, по сторонам струились на лапах-ножах рак-хунды. Группа стала плотнее, и Джессин непроизвольно придвинулась ближе к Гарралу. Недоптицы, тихонько чирикая, стукнулись клювами, но полуразум не стал переводить: значит речь, если это была речь, не предназначалась для их ушей.

Синен замахал квазищупальцами и издал пронзительный свист – такого Джессин еще не слышала. Группа зашумела в ответ – недоптицы защелкали клювами, эуруки тоненько взвизгнули, создания в серых раковинах басовито зарокотали, а полуразумы на груди людей заговорили человеческим голосом:

– Я буду заниматься надзором за вашей группой и ее обеспечением, – объявил синен. – Вы можете называть меня Третьим Садовником. Со всеми запросами и заботами обращайтесь ко мне. У других можете спрашивать только о моем местонахождении. Поскольку я буду размещаться здесь, в центральном лагере, вам дозволено также обращаться ко мне… – голос запнулся, – через свои научные дневники. Они будут вручены вам до выхода из лагеря.

– Выход из лагеря, – повторил Гаррал, кажется, не заметив, что сказал это вслух.

Если полуразум и перевел его слова, Третий Садовник сделал вид, что ничего не услышал.

– Планета, на которой вы находитесь, называется Миром. До недавнего времени она контролировалась нашим врагом. Стратегические и тактические победы пятого военного корпуса привели к захвату планеты, не дав ему возможности ее стерилизовать. Это открыло новые возможности для карриксов. Вы были взяты из своих долей как индивидуумы, обладающие опытом и умениями, нужными для лучшего понимания врага. Вы будете обследовать и изучать окружающие районы, насколько позволяют ваша природа и ваши способности, и передавать мне обретенные знания и понимание.

Синен помолчал, словно давал им время усвоить сказанное. А может, перевод для других видов занимал больше времени, и он ждал его окончания. Новая женщина, причисленная к их группе, поймала взгляд Джессин и кивнула. Джессин улыбнулась в ответ.

– Мир еще не сделан безопасным, – продолжил Третий Садовник. – Некоторые из вас, возможно, столкнутся с ловушками, оставленными врагом. Некоторые встретятся с незнакомыми опасностями. Они интересны только как объект изучения. Вы продолжите доказывать свою нужность для карриксов посредством полезных открытий.

– Умирать не разрешается, – вставила Джессин. – Это снижает продуктивность.

Гаррал закашлялся и прикрылся ладонью, пряча улыбку. Джессин опустила глаза. Третий Садовник не удостоил их вниманием.

– Вы должны также изучить процедуру эвакуации. В прошлом враг иногда уничтожал вынужденно оставленные им планеты. Возможно, они вернутся сюда и попытаются это сделать. – Он снова помолчал, смещая центр тяжести взад-вперед, словно ребенок, раскачивающийся на качелях. – То, что мы делаем здесь, редко делалось в прошлом. Существует вероятность, что наша работа откроет путь к поражению врага. Вы сделаете все, что в ваших силах. Карриксы смотрят на вас.

4

На Анджиине Рикар работал в Ирвианском научном медри и перед началом атаки пытался пробраться к Деннии через весь город. Но так и не нашел ее до падения Анджиина. Денния погибла в мире-тюрьме, как и другие участники мятежа Остенкура. Он это помнил, и все равно бежал по улицам, очень похожим на знакомые ему, пытаясь останавливать транспорты, которые неизменно оказывались вне его досягаемости.

Он заставил себя проснуться, чтобы сон прервался, и стал лежать в тусклом полусвете камеры с ноющей челюстью. Рано или поздно зуб сломается, и бог весть что тогда будет. На боевом корабле карриксов насчитывалось около дюжины людей, и едва ли среди них были дантисты. Он представлял себе, как удивятся карриксы: почему бы просто не отрастить новый зуб? И почему сломанный зуб должен болеть? Они могут убить его между делом, как дефектного. Все варианты казались равновероятными.

На корабле не нашлось ничего похожего на часы, и было непонятно, как долго он проспал. Он не чувствовал себя отдохнувшим, но это еще ни о чем не говорило. Возможно, он провел в забытьи несколько минут или полдня, а потом очнулся с тем же ощущением – будто он вязнет в густом воздухе.

Не закрыть ли глаза, чтобы снова уснуть? Но сновидение, кажется, не собиралось вернуться. Полежав, он сел на кровати, подпер голову ладонями и стал растирать ноющие виски и скулы. В животе заурчало. Он злился, испытывая чувство голода. Злился на собственное тело, требовавшее повседневного ухода.

Были времена, когда Рикар Доматин строил планы на жизнь. Работа в Ирвианском медри, затем – более высокая должность в Хаузенском образовательном медри, и наконец – ранний выход на пенсию и обеспеченная жизнь дома, в Даяне. Три десятилетия. Может, два с половиной. В те времена это не казалось несбыточным. А теперь выглядело смешной детской фантазией.

Корабль, на котором он служил, был огромным, но ему отводилось строго определенное место: один из многих животных, взятых в слуги карриксами. Попав в мир карриксов – как давно это было! – он словно оказался в огромном зверинце, и вся империя карриксов представилась ему таким же безумным скоплением живых организмов.

За время пребывания на корабле он изменил свои взгляды. Были места, куда допускались животные вроде него. Унизительное взаимодействие с ними поручалось карриксам из низших каст. Однако главные помещения корабля принадлежали хозяевам. После прибытия сюда людей синены провели нечто вроде инструктажа, объяснив, что покинуть отведенные им комнаты означает обречь себя на смерть. Рикар поверил им и не стал пробовать. Он держался комнат и коридоров с бронзовыми стенами, вслушивался в гул и рокот корабля, проходившего то ли сквозь асимметричное пространство, то ли через обычное, хорошо знакомое – и изо всех сил старался не сойти с ума.

Сохранение рассудка теперь занимало большую часть его времени. Иногда он вспоминал признание Джессин: без лекарства душевная болезнь возьмет над ней верх. Тогда он почти не почувствовал жалости. А теперь гадал, что с ней, где бы она ни была. И спрашивал себя, увидится ли с ней еще раз, будет ли у него случай извиниться за презрение и отсутствие жалости. Он надеялся, что будет, но не слишком на это рассчитывал.

В животе снова заурчало, и на сей раз он испытал легкое неудобство, слишком легкое, чтобы называть его болью. Он поднялся с койки, натянул одежду, которую стянул, ложась в постель, повесил на шею переводящий полуразум и пошел проверять, где Кампар – у себя или нет.

В отведенной животным части корабля было кое-что общее с лабораториями мира-дворца карриксов и с трюмом, в котором мучились пленники после Анджиина. Холод, как на тюремном корабле, и стены, и освещение напоминали Рикару о том перелете, хотя здесь свет был ярче – спасибо и на этом. Имелось центральное помещение, где, так же как в зале-соборе тюремной планеты, толклись представители покоренных видов. От него шли коридоры к личным комнатам. Правда, это были камеры. Одиночки вместо прежних маленьких коммуналок. Рикар не взялся бы сказать, что ему больше по вкусу.

Кампар обитал по другую сторону коридора, ближе к общей комнате. Рикар постучал костяшками пальцев – так, как дед учил его играть на аклаве. Похоже, звук увяз в металле. Немного выждав, он снова постучал. Кампар не ответил. Он приоткрыл дверь, желая убедиться, что верзилы нет дома. Замков для них не предусмотрели. Замки – это приватность, самостоятельность, сила. То, чего больше не было.

Не застав Кампара, он один пошел в общую комнату, удобное и просторное помещение величиной с кафетерий общежития. Потолки были вдвое выше, чем в его камере, хотя здесь не встречалось существ, летавших или паривших в вышине. По крайней мере, в этом рейсе. Трое людей – его вида – сидели кучкой у одного из выходов, сгрудившись, трое – три человека, погруженные в напряженную эмоциональную беседу, которая казалась утомительной даже со стороны. По залу тяжеловесно прохаживались два мягких лотарков – стражники, видевшие все и ни на чем не задерживавшие взгляда. Рикар свернул с их дороги.

Вдоль одной из стен стояли автоматы с водой и пищей, рассчитанные на самые разные руки, ложноножки и рабочие конечности. Он не понимал правил, навязанных ему карриксами. На тюремной планете от людей требовали обеспечивать себя пищей. На корабле выдавали кашу и воду. Это шло вразрез с принципом: кто не умеет прокормиться сам, может умирать с голоду. Впрочем, возможно, здесь умирали так часто, что в правила пришлось ввести поправку.

Рикар прошелся вдоль раздаточной стены, спугнув голубовато-серую тушу размером с бычий бок. Существо называло себя «Ваудаи», но Рикар не знал, имя это или название вида. И не хотел знать, потому что обращался к нему иначе.

– Доброе утро, большой слизняк, – заговорил Рикар.

Коробочка на шее не издала звуков, которые он мог бы услышать, и не выдала химического сигнала, доступного его ноздрям, однако другая коробочка, размещенная в складках тела инопланетянина, отозвалась:

– Привет, мясо на палочках.

– Есть новости?

– Да. Я установил, что мы находимся в третьем дактиле седьмого члена триста пятьдесят второго исследовательского корпуса.

– Как это указывает на то, чем мы здесь занимаемся?

Ваудаи задрожал. Его шкура стала отливать перламутром.

– Исследовательские корпуса часто участвуют в предприятиях явно военного характера. Представляется вероятным, что мы направляемся к передовой.

– К линии фронта, – уточнил Рикар.

– Если рассматривать сложные поверхности в асинхронном времени как «линии» – да.

– Ну, этого следовало ожидать. Как по-твоему, долгой ли будет командировка?

Ваудаи сместил центр тяжести и немного помолчал. Затем переводчик с запинкой выдал:

– Ни… сходного с тяжелыми родами представления.

Губы Рикара дрогнули в улыбке. Полуразумный переводчик не всегда справлялся с бранными или эмоциональными высказываниями, но сейчас неплохо передал нетерпение, сквозившее в ругательстве слизня.

– Надо думать, ты не видел Кампара?

– Что такое Кампар?

– Тоже человек. Как я.

– Вы все пахнете одинаково. Солью и мертвой кожей.

– Верно подмечено, – бросил Рикар и пошел дальше.

Ему попались два крупных существа, вроде бесперых цапель с отрезанными клювами и неприятно колеблющимися ворсинками на кончиках крыльев. Они называли себя будонами Лууса и избегали разговоров, поэтому он подождал, пока они не заберут свои миски с чем-то похожим на черные камушки в бурой жиже. На автоматах с пищей не было кнопок. Рикар остановился перед одним из них. Устройство просканировало его и решило, что ему полагается не грязь с камнями, а миска однородной сероватой слизи с небольшой ложечкой. Что касается воды, то ее выдавали в виде склизкого, желтоватого, как куриный жир, пакета, из которого пили, откусив уголок.

Он был совершенно уверен, что теряет вес на этом корабле, а ведь и до того он питался неважно. Аппетит пропал после того, как Дафид Алькор, предупредив карриксов о мятеже, погубил Синнию, Деннию, Остенкура, Оллстина и остальных. По веской причине. Ради спасения всех, включая себя. Чтобы осознать необходимость этой жертвы, надо было несколько минут послушать Алькора. Тот охотно объяснял, почему он прав, и под конец давал обещание отомстить за все жизни, погубленные при его участии.

Как бы плохо здесь ни было, Рикару, по крайней мере, не приходилось делить с ним одну планету.

Он сел на пол, поджав ноги, взглянул на голубоватую кашу в миске и на хлюпающий мешок с водой. Поев и попив без всякого удовольствия, он стал ждать Кампара, потому что Кампар был знаком ему по прежним временам и потому, что больше ждать было некого.

* * *

– Не спи. В моей комнате ты не спишь, – сказал Гхати, тыча Кампара в голую ягодицу. – Мы же договорились.

– Но я устал, – заныл Кампар. – Спать хочется. Я совсем изнемог. Пожалей меня!

– Отправляйся в свою постель, – сказал Гхати, натягивая рубашку. – У меня тут не хостел.

Резкая нотка в его голосе удержала Кампара от новых шуточек. Все верно. Они установили правила, а он их нарушил. Очень хотелось видеть в Гхати любовника, но он знал, что это дурные мысли. Установленные границы принадлежали к числу того немногого, что еще оставалось в их власти, и прощупывать их было невежливо.

– А хотя бы и хостел, мне нечем платить за комнату, – с извиняющейся улыбкой кивнул он. – Заберу отсюда свои никудышные кости.

Гхати издал невнятный горловой звук, означавший, видимо, «вот и правильно», но в его губах пряталась улыбка. Он следил за тем, как Кампар поднимается и собирает разбросанную по комнате одежду. Гхати смотрел на него любовно, но без того плотского голода, с каким наблюдал за раздеванием. Кампар рискнул склониться над кроватью для короткого поцелуя. Гхати ответил ему тем же.

– Давай повторим, в скором времени, – сказал он.

– Стучись в мою дверь, когда захочешь, – ответил Кампар. – Душ?

Гхати махнул рукой в сторону крошечной душевой кабинки: «Не стесняйся».

Мокрый после душа и приятно разгоряченный от предшествовавшего ему занятия, Кампар прошел по коридору в общую комнату. В сущности, больше идти было некуда. Ни баров, ни кафе, ни библиотеки, ни залитых солнцем двориков. Только тюрьмы – одни лучше этой, другие хуже. В одном из углов оживленно беседовали Данна, Дерван и Эммин. Они были знакомы по давним, докарриксовским, временам, когда работали в сфере обороны и безопасности. В этом узком кругу разворачивались небольшие драмы со сменой привязанностей, мелкими предательствами и почти обязательными сердечными излияниями, за которыми следовали заверения в любви и верности. По мнению Кампара, эти трое не заметили, как жизнь каждого стала разыгрываемым для других представлением. Возможно, изнутри это не так бросалось в глаза. По отдельности они были славными людьми, но вместе утомляли.

В дальнем конце комнаты на полу сидел Рикар, мрачно скорчившийся над миской с едой. Выбрав из двух зол меньшее, Кампар подошел к нему и сел рядом.

– Доброе утро, – начал Рикар и тут же пожал плечами. – Ну то есть, если это утро.

– Наверняка где-нибудь да утро, – сказал Кампар.

В прежней жизни Рикар не был его близким другом. Кампар восхищался его чувством стиля. Рикар одевался со сдержанной элегантностью. Его льняные костюмы, слегка помятые, всегда были отлично скроены. Носки всегда одинаковые, в тон рубашке. Кампар не уделял своей наружности столько внимания, но благодаря чуткости к нюансам мужской внешности мог оценить усилия, вложенные в создание и отделку образа Рикара Доматина.

Тот Рикар, что сейчас сидел рядом с ним, был зверем совсем другой породы. Штаны и рубаха, которые хозяева выдавали всем людям. Неровно отросшие волосы. Он еще брился, но на шее и возле уха виднелось несколько пропущенных волосков. Щеки запали, синева под глазами не сходила.

И еще он стал дорог Кампару.

– Как справляешься? – спросил Кампар, старясь говорить небрежно. Он знал, как справляется Рикар, но не знал, что он ответит. Тот повел плечом:

– Ты был с Гхати?

– Был, – беспечно сказал Кампар. – Ревнуешь?

– Как это у вас получается? Он вдвое меньше тебя ростом.

– Уверяю тебя, в нем скрыта немалая сила.

– Остерегись, – сказал Рикар, подразумевая уже не разницу в размерах. – Смотри, чтобы тебе не было больно.

– Мы не выбираем предметы обстановки, – отмахнулся Кампар, сам удивляясь своему желанию оправдаться. – Несколько минут удовольствия там, где они так редки. Только и всего.

– Я тоже пробовал. А когда мы потеряли Деннию… Мы с ней знали об опасности. Все знали. И все равно без них хреново.

– Это не новость. При всех их грехах смерть изобрели не карриксы.

– Они ее чертовски ускорили, – сказал Рикар. – Для чего бы нас ни использовали, без насилия не обойдется. И им все равно, живы мы или нет.

– Я тут бессилен. – Кампар обвел рукой комнату вместе с коридорами и дверными проемами. – Вот все, что у нас есть. Отказывать себе в малой толике жизни? Не вижу смысла умирать прежде, чем придет смерть.

– Просто не хочу, чтобы тебе было больно.

– Понимаю, – сказал Кампар. – И ценю, поверь мне. Но боли нам все равно не избежать.

Говорить этого не следовало. Он сразу пожалел о своих словах, увидев, как сжался Рикар, и опустил ладонь ему на плечо: пусть ее тяжесть скажет то, чего не умеет сказать язык. Рикар с минуту терпел, затем потянулся за пакетом с водой – предлог для того, чтобы сбросить руку.

Одна из дверей открылась, и Кампара кольнула игла страха. Вошедший синен был не один. Рядом с ним семенил рак-хунд – больше крупной собаки, но меньше пони, со множеством бледных лап, острых как ножи. Кампар не воспринимал их как живых существ – лишь как оружие. Острые лапы щелкали по палубе – звуки смерти, которую Кампар видел и обонял, после чего убирал тела. Даже если бы синен приставил к его виску пистолет, это выглядело бы не таким угрожающим.

Синен тихонько заворчал и повернулся к будонам Лууса. К ним двинулись двое мягких лотарков. Кампар поймал себя на том, что застыл на месте, словно, замерев, стал непричастен к тому, что должно было произойти. Рикар тихо, прерывисто дышал. Синен издал несколько хлюпающих звуков, переведенных полуразумом в мелодию, составленную из звуков рвущейся бумаги. Будоны шевельнулись, глядя друг на друга, – Кампар не мог сказать, испытывают ли они какие-нибудь эмоции. Двое будонов снова издали странный звук, похожий на хруст рвущейся бумаги. Маленький синен заморгал большими козьими глазами. Кампар медленно вдохнул и выдохнул, чтобы изгнать из себя панику.

– Чтоб их, – буркнул Рикар и покрутил головой, словно отвечая «нет» на незаданный вопрос. – Хочешь доесть? Мне что-то неохота.

– Попробую, – согласился Кампар, придвигая к себе миску.

Рикар встал, похлопал себя по груди, словно проверял несуществующие сигареты в отсутствующих карманах, и направился к своей камере. Кампар снова перевел дыхание. На той стороне общей комнаты Эммин и Дерван раскручивали ссору, их голоса звучали все громче и пронзительнее. Данна плакала. Кампар подумал, что они, наверное, вообще не заметили синена с его ножелапым ковриком.