Текст книги "Землемер"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zemlemer-35269.jpg)
Автор книги: Джеймс Купер
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава VIII
Люблю смотреть на эти деревья, переплетающие, в дикой свободе, свои ветки над дорогой! На эти прозрачные ручьи, текущие посреди свежей зелени лесов. Цветы растут во множестве и наполняют ароматом места, до которых никогда не дотрагивался заступ.
Бриан
Мне довольно хорошо была известна вся молодость моего отца, поэтому я знал, что человек, с которым я встретился, играл в ней немаловажную роль, пользуясь полным доверием моего отца. Впрочем, я сомневался в том, был ли Сускезус и Бесследный одним и тем же лицом, хотя несколько раз слышал эти имена. Во всяком случае, в нем я нашел друга, и поэтому мне нечего было опасаться. Это было для меня большим утешением, потому что очень неприятно путешествовать с каким-нибудь незнакомым, думая, что при первом повороте дороги он может пронзить тебя пулей.
Сускезус был стар. Наружность его была замечательная: он держался так же прямо, как и в цветущей своей молодости. Впрочем, дикари редко горбятся от других причин, кроме слишком преклонных лет и употребления горячительных напитков. Сускезус не пил. Походка его была быстрая и легкая.
В первые минуты индеец разговаривал со мной о последней войне и о тех случаях, в которых мы участвовали оба. О себе он говорил скромно, а не с тем хвастовством, к которому так склонны краснокожие. Поговорив о войне, я вдруг переменил разговор.
– Ты был не один в сосновом лесу, Сускезус; я говорю про тот лес, из которого ты вышел, перед встречей со мной.
– Конечно, нет… я был не один… там много людей.
– Что, там живут какие-нибудь семейства?
Лицо моего спутника омрачилось; я заметил, что вопрос, заданный ему, произвел на него тяжелое впечатление. Он некоторое время не отвечал, но потом сказал с грустью:
– У Сускезуса нет семейства. Тридцать уже лет, как я оставил онондагов и не люблю могавков.
– Кажется, я слышал что-то про это, от моего отца. Он даже говорил, что причина, заставившая тебя отделиться от своих, делает тебе честь… но в лесу кто-то пел.
– Да, пела молодая девушка. Молодые девушки любят петь, а воины любят их слушать.
– А слова этой песни на каком языке?
– На языке онондагов, – тихо сказал индеец.
– Я никогда не думал, что ваша музыка такая приятная. Давно я не слышал звуков, которые более бы тронули меня, хотя я и не понимал слов.
– Это пела птичка… хорошенькая птичка.
– А много у вас таких певиц? Если много, так я непременно буду чаще приходить к вам.
– А почему же нет? Дорога хорошая… короткая. Девушка будет петь, сколько вам будет угодно.
– В таком случае, я на этих же днях непременно приду. Где ты живешь теперь? Скажи мне, в эту минуту ты Сускезус или Бесследный? Я вижу, что ты вооружен, но не раскрашен, как это делается всегда перед войной.
– На этот раз топор зарыт глубоко. Долго никто не возьмется за него. Могавки помирились… Онеиды помирились… Онондаги помирились… все зарыли свои топоры.
– Тем лучше для нас, владельцев. Я приехал сюда с намерением продать или отдать в аренду мои земли. Много ли нынче молодых людей, которые ищут фермы на это лето?
– Леса наполнены ими. Их так много, как и голубей. Как вы продаете землю?
– Это зависит от ее качества. Разве ты хотел купить, Бесследный?
– Вся земля принадлежит индейцу, когда он нуждается в ней. Он ставит свою хижину, где ему вздумается.
– Да, я знаю, что некоторые из вас, индейцев, имеют на это претензию; конечно, никто вам этого запрещать не будет, пока край не выйдет из своего дикого состояния, но ты не можешь делать посевов и собирать жатву.
– У меня нет ни жены, ни детей… хлеба нужно Сускезусу немного… у него нет никого.
Бесследный повторил эти слова тихо, но твердо, с какой-то мужественной грустью. Человек, который жалуется, возбуждает мало сочувствия; тот, кто плачет, – перестает внушать уважение, но я не знаю зрелища более трогательного, как увидеть человека, который умеет владеть собой в беде.
– Если у тебя нет ни жены, ни детей, Сускезус, – сказал я, – зато есть друзья.
– Ваш отец мне друг… сын его, надеюсь, также мне друг. Ваш дедушка тоже был когда-то мне другом, но он уехал и больше не возвращался. Я хорошо знал всех ваших: и отца вашего, и мать, словом, всех, всех.
– Выбирай, Бесследный, какую тебе угодно землю, обрабатывай ее, продавай, делай с ней, что угодно.
Индеец пристально посмотрел на меня, и я заметил легкую улыбку самодовольства на его лице. Трудно было, однако, заставить его изменить своему привычному хладнокровию; улыбка эта была мгновенной, как луч солнца в зимний день. Любой белый непременно взял бы меня за руку и наговорил бы в знак благодарности тысячу фраз; мой же спутник оставался равнодушным, и, кроме легкой минутной улыбки, я не заметил никакой перемены в его наружности; впрочем, он был довольно учтив, чтобы оставить меня без ответа.
– Хорошо! – сказал он, помолчав. – Очень хорошо со стороны молодого воина. Благодарю. Птиц много… рыбы много… мне не нужно земли. Может, однако, прийти время, и оно без сомнения придет для всех старых индейцев, которые живут в этих окрестностях…
– О каком времени ты говоришь, Сускезус? В любое время ты имеешь во мне друга.
Индеец остановился, опустил ружье и оперся на него; стоя неподвижно, он походил на прекрасную античную статую.
– Да, придет время, когда старый воин будет жить в своей хижине и говорить с молодыми воинами о прическах, о судах, об охоте и войне; теперь же он вяжет метлы и плетет корзины.
Сказав это, индеец забросил ружье на плечо, и мы пошли дальше молча.
– Не был ли ты в Равенснесте с моим отцом, – спросил я наконец, – в то время, когда канадские индейцы хотели поджечь дом?
– Я был. Тогда убили молодого голландского начальника.
– Да, его звали Гурт Тэн-Эйк; отец мой, мать и старый наш друг, полковник Фоллок, всегда с почтением вспоминают о нем.
– Одни ли они вспоминают его теперь? – спросил индеец, бросив на меня проницательный взгляд.
Я догадался, что он намекает на тетушку Мэри, которая должна была выйти замуж за молодого олбанца.
– Нет, – сказал я, – есть еще женщина, которая оплакивает его, как своего мужа.
– Это хорошо; женщины не всегда плачут долго… редко… иногда.
– Скажи мне, Сускезус, не знаешь ли ты одного человека, которого называют землемером? Он служил в полку, и ты, вероятно, встречался с ним во время войны.
– Знаю ли я землемера! Я знал его на поле сражения, потом жил вместе с ним в лесу. Он из наших, землемер мой друг.
– Мне очень приятно слышать это, потому что он и мне друг; землемер благороднейший человек.
– Скоро и он начнет вязать метлы, – с сожалением сказал индеец.
Бедный Эндрю! Без помощи преданных ему друзей, каких он видел в нас, он, конечно, мог бы дойти до этой крайности. Услуги, которые он оказал во время революции, очень мало ему помогли, потому что правительство было слишком бедным, чтобы выдать жалование своим защитникам. Впрочем, я не обвиняю ни народ, ни правительство, – к этому вынуждали обстоятельства. На протяжении двух лет после заключения мира трудно представить себе финансовую бедность края, но потом, потихоньку, как ребенок, выздоравливающий от тяжелой болезни, нация укрепилась, поправилась, заменив оружие сохой.
– Да, – продолжал я, – землемер беден, как большая часть людей одного с ним сословия, но у него есть друзья, и ни он, ни ты, Сускезус, пока я владею землей, не будете вынуждены заниматься женским делом. У меня вы всегда найдете приют.
Мгновенная улыбка, как и в первый раз, мелькнула на лице индейца. Он был тронут моим дружеским расположением; взяв мою руку, он крепко пожал ее.
– Давно ли вы видели их? – вдруг спросил он меня.
– Кого? Землемера?.. Уже больше года, с того самого времени, как распустили войска.
– Я говорю не о землемере, – сказал Сускезус, протянув вперед руку, – а о доме, ферме и земле?
– А, ты спрашиваешь, когда я был в Равенснесте? Никогда, Сускезус, я приехал в первый раз.
– Смешно! Как же вы владеете землями, которых никогда не видели?
– У нас есть закон, по которому имение переходит от отца к сыну. Я получил Равенснест по наследству от деда моего, Германа Мордаунта.
– Как можно считать земли своими, которые никто не оберегает?
– Они оберегаются если не людьми, то разными актами и условиями.
– А знаете ли, где вы сейчас?
– Не совсем, но думаю, что мы приближаемся к Равенснесту.
– Посмотрите сюда: вот дерево, на котором вырублена заметка, здесь начинается ваша земля.
– Благодарю, Сускезус, ведь и отец не узнал бы своего ребенка, если бы встретился с ним в первый раз. Вспомни, повторяю, я здесь первый раз в жизни.
Бесследный свернул с дороги и повел меня другой тропой, которая сокращала путь мили на две. Проводник мой превосходно знал все дороги. Пройдя небольшое расстояние, он взобрался на пригорок и показал мне, недалеко от ручья, остатки большого огня. Там, у этой границы нашего владения, он каждый раз располагался, когда не хотел входить в него.
– В таверне слишком много рома, – сказал он. – Нехорошо быть близко к рому.
По этим словам можно было судить, как твердо владел собой Сускезус; впрочем, я всегда считал его за необыкновенного индейца. Я никогда не мог узнать, почему он оставил свое племя; впоследствии мне сказали, что землемер знал это. Старик Эндрю уверял меня, что причина, заставившая Сускезуса удалиться от своих, была достойна похвалы, но он никогда не решался доверить эту тайну мне.
Постояв немного на пригорке, Сускезус повел меня на другую возвышенность, с которой вид на мои владения открывался во все стороны. Мы остановились; я сел на упавшее дерево и стал с большим удовольствием любоваться природой. Земля прекрасна сама по себе, но в глазах владельца она несравненно лучше.
Хотя прошло уже больше тридцати лет, как это имение было подарено моему деду, но нигде не было заметно и следов тех быстрых и энергичных улучшений, которые ознаменовывали подобные предприятия с самого начала.
Раньше земля заселялась медленно, и каждая колония представлялась как бы отдельной землей. Так, например, в Нью-Йорк приезжало очень мало эмигрантов из Новой Англии, хотя из этого улья вылетел большой рой, который постепенно занял большую часть республики. Если образование, приносимое ими, не так высоко; если многого можно еще пожелать, по крайней мере все, относившееся к образованию и благоденствию, тщательно предусматривалось. Одним словом, фундамент здания положен твердо, но мало еще обращали внимания на внешние украшения.
Я знал, что с такими моими взглядами на вещи никогда не согласился бы мой отец, но предрассудки исчезают каждый день, ослабевают больше и больше, и наконец, голландцы, и особенно янки видят явную невозможность соединиться. Может быть, у моего сына желания и взгляды на предметы будут более широкие. Но при этом я желал бы дать совет эмигрантам, который они не должны были забывать; этот совет заключается в том, что эмигрант должен уважать привычки и мнения тех, к которым он переселяется, и что совершенство находится не всегда только в том уголке, где мы живем. Но возвратимся к Равенснесту.
Я сказал уже, что на протяжении тридцати лет мало достигнуто было успехов по расчистке земель, но само время принялось за работу. В этой стороне, за исключением нескольких гористых участков, деревья были особой породы, которую мы называем крепким деревом, однако корни его истлевают в четыре раза скорее, чем корни обыкновенных деревьев, после того как срублен ствол. Поэтому все корни на полях были уничтожены. Вокруг этих обнаженных полей возвышался девственный лес, мрачно окаймляя прекрасный ландшафт. Противоположность была поразительная: с возвышенности, на которую привел меня индеец, мне представилось обширное пространство, застроенное хижинами и амбарами, зеленеющими садами и полями, засеянными рожью, которая колыхалась при едва заметном ветре. Две или три дороги вились между хижинами; на самом юге виднелось селение, состоявшее из двенадцати деревянных домов, в их числе были гостиница, магазин, кузница, школа, дальше сады, амбары и прочее. Рядом с селением, которое называлось Равенснест, находились мельницы, их было четыре: одна пильная, другая мукольная, третья для приготовления масла, четвертая валяльная. Ни один из домов, даже самый лучший, не был покрашен, хотя все они были отделаны разными архитектурными украшениями, в каждом было не меньше четырех дверей. Беспредельная цепь лесов составляла задний план картины. Они тянулись во все стороны, взбегая на вершины гор или прячась в глубине ущелий. Этот лес был похож на таинственную завесу, отделявшую этот уголок земли от всего остального мира. В некоторых местах, в самой чаще леса, тоже виднелись хижины; несколько тропинок перерезали его в разных направлениях, изредка встречались хижины, построенные, вероятно, охотниками, квакерами или краснокожими, которые жили посреди этого мрачного величия пустыни.
Глава IX
О, если бы я захотел довести вас до ярости, я оскорбил бы Брута и Кассия, но я не сделаю этого. В тысячу раз лучше оскорбить память умерших, оскорбить вас и не пощадить самого себя, нежели обидеть людей столь почтенных.
Шекспир
– Так вот Равенснест! – вскричал я, рассматривая его в молчании. – Вот поместье, оставленное мне моим дедом, где происходили события, занимающие столь важное место в истории моего семейства, события, в которых ты сам, Сускезус, был действующим лицом.
Индеец испустил какой-то глухой звук, но, вероятно, он не совсем правильно меня понял. Что дикие напали на дом, убили несколько человек и содрали с них волосы, это было для него не так необыкновенно, чтобы он вспомнил об этом через четверть века.
– Я не вижу главного строения, Сускезус, – прибавил я, – того дома, где жил мой дед.
Онондаго не сказал ни слова; он только показал рукой на северо-восток. Я узнал место по сделанным мне общим описаниям, хотя разрушительная рука времени коснулась уже его. Простые бревна, сложенные в кучи при подобных условиях могут пролежать целыми от тридцати до сорока лет, смотря на качество дерева и то, как они были покрыты. Расстояние не позволяло мне трезво судить о настоящем состоянии строений, но из того, что я видел, я мог заключить, что найду жилище не в слишком хорошем состоянии. Там поселилась одна семья, и я видел несколько сыров, приготовленных на прекрасной ферме, примыкавшей к дому, а также огород и поля, по-видимому, хорошо обработанные. Но дом имел вид печальный и мрачный и только формой своей и трубами отличался от простой кучи бревен.
Меня поразило торжественное молчание, которое царствовало всюду; исключая нескольких полунагих детей, бродивших около ближайших жилищ, я не видел ни одного человека. На полях не было никого, хотя паслось много рогатого скота.
– По-видимому, фермеры мои не нуждаются в скотине, – сказал я Сускезусу, – пастбища полны скота.
– Это все молодой скот, – ответил Онондаго, – причиной тому война. Старый скот перебили для солдат.
– В самом деле, так как это селение спаслось от грабежа, то жители его, наверное, остались в выгодном положении, делая поставки для войска. Я помню, как трудно было доставать в военное время всякие припасы и как они были тогда дороги.
– Без сомнения. Жители продавали продовольствие обеим сторонам; это было очень выгодно: кормить и янки и англичан.
– Я этому нимало не удивляюсь, потому что земледелец о том только и думает, как бы выгоднее сбыть продукты своих полей. Но куда же все делись? Я не вижу ни одного человека.
– Вы их не видите? Там! – отвечал индеец, показывая мне на селение. – Судья сегодня созвал всех на совет и, наверное, говорит теперь речь.
– В самом деле, они собрались у дома, в котором находилась школа. Но кого ты подразумеваешь под именем судьи и кто говорит речь?
– Старый школьный учитель, который пришел от соленого озера, он большой защитник вашего деда.
– А! Это Ньюкем, мой поверенный. Правда, а я едва не забыл, что он глава здешнего поселения. Ну, Сускезус, пора опять в путь, и когда придем в таверну, то, может быть, узнаем, чем занимается великий совет. Не говори ничего о цели моего путешествия: я хочу посмотреть, что там делается, прежде чем скажу о самом себе.
Индеец встал и пошел с возвышенности по знакомой ему тропинке. Через несколько минут мы вышли на большую дорогу и были уже недалеко от селения. Я ничего не сохранил из моей городской одежды, и трудно было бы узнать землевладельца в путешественнике, который шел пешком, в охотничьем платье, с ружьем в руках и в сопровождении индейца. Никто не был предупрежден о моем скором прибытии, и по дороге мне пришла мысль осмотреть все инкогнито. Чтобы хитрость моя удалась, не бесполезно было еще сказать несколько слов индейцу.
– Сускезус, – прибавил я, видя, что мы приближаемся к селению, – я надеюсь, что ты понял меня. Не нужно говорить, кто я; если тебя спросят, ты можешь ответить, что я твой друг; ты не солжешь, потому что я всю жизнь буду им.
– Хорошо! У молодого начальника есть глаза, и он хочет употребить их. Хорошо! Сускезус понимает!
Через минуту мы были в толпе, перед входом в школу. Индейца все так хорошо знали и так часто видели, что появление его не произвело никакого впечатления. Судя по одушевленным лицам разговаривавших и группам, которые собирались, можно было заключить, что разговор шел о чем-то важном. Все были в таком волнении, что почти не обратили на меня внимания; я стоял рядом с этой толпой, состоявшей из шестидесяти или семидесяти человек, кроме такого же числа молодых людей. Однако я услышал, что спрашивают, кто я и имею ли право подавать голос. Любопытство мое сильно возросло, и я уже готов был спросить о причине собрания, как вдруг в дверях школы появился человек и начал излагать дело. Это был человек небольшого роста, седой, худой, сморщенный, с довольно проницательным взглядом, и одет он был лучше, чем окружавшие его люди; ему было лет шестьдесят. Он говорил очень хладнокровно и медленно, как человек, давно привыкший присутствовать на подобных собраниях, но с сильным коннектикутским акцентом.
Когда в начале речи оратор открыл рот, чтобы вынуть табак, я услышал кругом ропот:
– Тише! Вот судья, мы услышим что-нибудь.
Это был Ньюкем, мой поверенный, главный обитатель поселения.
– Сограждане, – начал он, – вы собрались сегодня, чтобы обсудить дело самое важное, и необходимо вам употребить все ваши силы. Дело в том, чтобы дать название вновь строящейся вами церкви, и вы видите, что некоторым образом даже спасение душ ваших зависит от этого разрешения вопроса. Между вами существует разногласие. Все вы знаете, какая важная причина заставляет нас скорее закончить это дело. Нынешним летом ожидаем сюда владельца, все семейство которого привержено, по несчастью, к идолопоклонническому исповеданию, отвергаемому большей частью из нас; поэтому необходимо, чтобы церковь была уже выстроена и совершенно готова до его приезда и чтобы таким образом устранить его от вмешательства в это дело. До этих пор мы все были разного мнения, но теперь должны между собой найти согласие. В последний раз проголосовало двадцать шесть человек за конгрегационистов, двадцать пять за пресвитериан, четырнадцать за методистов, девять за баптистов, три за универсалистов и один за принадлежащих к епископскому исповеданию; ясно, что большинство должно управлять, а меньшая часть повиноваться. Сначала, как умеренный, я был такого мнения, что на стороне конгрегационистов большинство в один голос, но некоторые выразили сомнение, и я готов согласиться, что в семи случаях число двадцать шесть составляет не большинство, а так сказать, только многочисленность. Однако так как двадцать шесть или двадцать пять суть большинство в отношении к девяти, к трем и к одному, как ни брать эти числа, врозь или вместе, то ваше собрание решило, что баптисты, универсалисты и принадлежащие к епископской церкви должны быть исключены из голосования и что на следующем собрании могут голосовать за те только три исповедания, в пользу которых проголосовало уже раньше большее количество людей, а именно: конгрегационистов, пресвитериан и методистов. Каждый имеет право подать голос за какое ему угодно исповедание, только непременно за одно из этих трех. Я полагаю, что меня правильно поняли, и поэтому предлагаю начать голосование, если никто не хочет сделать каких-нибудь замечаний.
– Господин умеренный, – закричал из середины толпы толстый и видный поселенец, – можно ли теперь говорить?
– Без сомнения, сударь. Тише, господа, тише! Майор Госмер может встать и говорить.
Майор Госмер встал, что сделать ему было легче, так как мы все стояли, но выражение это было парламентское, и поэтому все его поняли.
– Господин умеренный, я принадлежу к числу баптистов и нахожу настоящее решение несправедливым, потому что оно вынуждает нас или подавать голос за то, что нам не нравится, или вовсе не подавать голоса.
– Но вы согласны с тем, что большинство должно управлять? – прервал председатель.
– Без сомнения; это даже один из догматов моего вероисповедания, – отвечал старик с видом совершенного чистосердечия. – Но я все же не вижу, почему большинство на стороне конгрегационистов, а не баптистов.
– Мы снова соберем голоса, майор, чтобы доставить вам удовольствие, – отвечал Ньюкем самым умеренным тоном. – Господа, кто из вас согласен с тем, что баптисты не должны быть избираемы на следующем собрании, пусть потрудится поднять руку.
Все, не принадлежавшие к этому вероисповеданию, подняли руки, число которых оказалось шестьдесят девять. В пользу баптистов, как и в первый раз, было только девять голосов. Майор Госмер объявил, что он доволен, хотя, по-видимому, настоящее действие казалось ему не совсем правильным. Так как секта баптистов была самой многочисленной из трех исключенных сект, то две остальные поневоле промолчали. Они были малочисленные, а малочисленность, как часто случается в Америке, имеет мало прав.
– Теперь, – сказал умеренный, бывший образцом покорности общему мнению, – остается сделать выбор между конгрегационистами, пресвитерианами и методистами. Начнем с конгрегационистов. Не угодно ли тем, кто высказывается в пользу этого старого доброго коннектикутского вероисповедания, поднять руки.
Сладкий тон голоса, умоляющее выражение взгляда и слова «старое, доброе вероисповедание» показали мне, к чему стремились желания умеренного. Сначала подняли только тридцать четыре руки, но умеренный как-то насчитал еще три и с беспристрастием объявил, что в пользу конгрегационистов оказалось тридцать семь голосов. Таким образом, из числа тринадцати голосов, поданных членами других сект, одиннадцать, по всей вероятности, были управляемы умеренным. Потом наступила очередь пресвитериан, и кроме двадцати пяти голосов, которые они уже имели, подали голоса в их пользу два баптиста. Методисты остались при своих четырнадцати голосах.
– Так как теперь ясно, господа, – сказал умеренный, – что методисты не приобрели больше ни одного голоса и что число их по сравнению с другими меньше, то я, ссылаясь на их всем известное христианское смирение, хочу спросить их, не лучше ли они сделают, если откажутся от голосования.
– Голоса собирать! Голоса! Сколько за нас?! – закричал один анабаптист.
– Пусть будет так, господа. Оказалось четырнадцать голосов за избрание и шестьдесят четыре против.
– Никакое вероисповедание не устоит против такого большинства, – сказал умеренный с видом совершенного чистосердечия. – Мне, право, очень жаль, что у нас нет достаточных средств, чтобы построить храмы для всех сект в полной мере, но мы делаем все что можем, и методисты сумеют покориться необходимости. Теперь, господа, остается решить вопрос между конгрегационистами и пресвитерианами. У них нет большого различия в верованиях, но очень сожалею, что есть и малое различие. Готовы ли вы, господа? Все молчат, итак, приступаем к собиранию голосов.
Число голосов оказалось равное с той и с другой стороны, по тридцать девять. Я заметил, что умеренный был недоволен, и думал уже, что он, присоединив к другим свой голос, даст перевес той или другой стороне, но я не знал этого человека. Ньюкем никогда не любил показывать, что он имеет влияние на дела; главным его правилом было большинство, и он в любом случае прибегал к большинству. Исправление такой шаткой должности, как должность президента, могло возбудить зависть, но тот, кто следовал всегда за большинством, мог быть уверен, что сохранит всеобщее к себе уважение. Ньюкем высказывал свое мнение только тогда, когда большинство было на его стороне.
Я с сожалением должен сказать, что самые ложные идеи о правах большинства начинают распространяться у нас; теперь принимают за политическую аксиому господство большинства. Аксиома эта может быть безошибочна только тогда, когда ее применяют с благоразумием и для таких дел, которые решаются по большинству голосов. Но избави Бог от господства большинства всегда и во всем, как здесь, так и везде!.. Такой порядок вещей был бы невыносимым, и правительство, допустившее это, сделалось бы самым ненавистным. Выше всего стоят и всегда должны господствовать главные, неоспоримые начала, основанные на справедливости; только вопросы не столь важные могут быть решены большинством, и лучше всего, чтобы большинство не присваивало себе могущества, принадлежащего только этим началам. Истину эту нужно повторять как можно чаще, потому что, кажется, ее с каждым днем все больше и больше забывают.
Ньюкем старался избежать необходимости подать свой голос, как президент. Три раза он собирал голоса, и три раза они разделялись поровну. Я заметил, что он начал серьезно беспокоиться. Этот постоянный результат показывал твердую решимость, и обе равносильные стороны не хотели уступить одна другой. Необходимо было употребить искусство; в этом Ньюкем был силен, и вот что он придумал.
– Вы видите, любезные сограждане, что выходит.
Образовались две партии; они равносильны, и теперь вопрос должен быть решен в пользу одной из них. Сосед Виллис, не потрудитесь ли вы сходить ко мне в дом и спросить у миссис Ньюкем последний том государственных законов? Может быть, мы найдем там какое-нибудь полезное объяснение.
Сосед Виллис выслушал его и удалился; впоследствии я узнал, что он был ревностный пресвитерианин. К несчастью для его секты, он стоял прямо напротив умеренного, так что непременно должен был привлечь его внимание. Я думал, что господин Ньюкем начнет опять собирать голоса, но такая хитрость была бы слишком грубой, а он умел избегать затруднительных положений. Времени оставалось еще достаточно; он хорошо знал, что жена его не найдет требуемого им тома законов, который он дал на время какому-то соседу. Между тем он начал тихонько советоваться с одним или двумя из своих друзей.
– Чтобы не терять времени, господин умеренный, – сказал один из его сообщников, – я предлагаю объявить собранию, что учреждение здесь пресвитерианской церкви есть мера антиреспубликанская, противная нашим главным постановлениям и важнейшим выгодам всего рода человеческого. Предлагаю этот вопрос моим согражданам, не рассматривая его, и желаю знать мнение их о нем.
Предложение было принято; начали собирать голоса, и оказалось тридцать девять голосов за предложение и тридцать восемь против него; итак, решили, что основание пресвитерианской церкви есть дело противореспубликанское. Выдумка была хороша: с той минуты, как все признали, что государственные постановления противны основанию пресвитерианизма, не могло больше быть о том и вопроса; потому что никакая религия не может существовать в этой стране, если она противна политическим мнениям.
Довольный первым успехом, сообщник умеренного не остановился на этом.
– Господин умеренный, – сказал он, – теперь, когда вопрос принял другой поворот, партия, на стороне которой большинство, может, кажется, не затруднять себя в своих действиях в присутствии партии малочисленной. Итак, я предлагаю, чтобы те, кто против пресвитерианизма, составили тайное собрание и назначили особую комиссию, обязав ее выбрать для церкви название, какое она найдет приличным. Надеюсь, что предложение мое будет принято беспрекословно; дело идет о религии, а это такой вопрос, в котором должны избегать всяких споров.
Начали собирать голоса, и большинство оказалось на той же стороне; одна половина собрания одержала верх над другой на том основании, что преимущество должно принадлежать большинству.
Победители собрались в здании школы и назначили комиссию из двадцати шести человек. Комиссия эта не долго совещалась; она единогласно признала, что конгрегационизм есть исповедание, к которому наиболее привержены жители Равенснеста.
Умеренный представил немедленно это предложение на утверждение всего собрания, и прежнее большинство одного голоса оказалось в его пользу. В то время как умеренный смиренно объявлял об этом, появился в толпе посланный, крича:
– Господин судья! Миссис Ньюкем не нашла книги, она говорит, что, вероятно, вы отдали ее кому-нибудь.
– Ах! В самом деле! – закричал судья. – Да нам она и не нужна теперь. Любезные сограждане! Мы рассуждаем теперь о самом важном для человека предмете. В подобном деле единодушие важнее всего. И как теперь нельзя уже предполагать, чтобы кто-нибудь был против общего желания, то я еще раз обращаюсь к голосам, чтобы яснее обнаружилось это единодушие. Не угодно ли тем, которые за конгрегационистов, поднять руки.
Почти три четверти числа всех рук поднялись вверх. «Единогласно! Единогласно!» – кричали со всех сторон. Я насчитал семьдесят три руки. Некоторые из присутствующих молчали; но так как никто не возражал, то можно было допустить единогласие. Умеренный и еще двое или трое из его приятелей сказали по короткой речи, в которых выразили свои благодарности. Выслушав эти речи, собрание стало расходиться.
Такие были обстоятельства, сопровождавшие сооружение церкви конгрегационистов в Равенснесте; вопрос был решен единодушно в их пользу, хотя против семидесяти восьми голосов оппозиционных нашлось пятьдесят два; все это для чести республики.
Никто не возражал больше. Народ стал расходиться, и Ньюкем, скромно пробираясь сквозь толпу, заметил меня в первый раз. Он с большим вниманием посмотрел на меня, но по беспокойству, которое я заметил на его лице, мне показалось, что им начинало овладевать сомнение. В ту самую минуту, когда он хотел, быть может, задать мне первый вопрос, Джеп подъехал в телеге. Негр был близко знаком с Ньюкемом. Прибытие его, равно как и сходство мое с отцом моим, объяснили все.
Ньюкем смешался, но заметно старался сохранить свое хладнокровие.
– Я имею удовольствие видеть майора Литтлпейджа? – спросил он, подойдя ко мне. – Вы напоминаете мне генерала, когда я знал его еще молодым, а также и Германа Мордаунта, отца вашей матушки. Давно ли вы приехали, майор?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?