Текст книги "Последний пир"
![](/books_files/covers/thumbs_240/posledniy-pir-81078.jpg)
Автор книги: Джонатан Гримвуд
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Виконт д’Анвер фыркнул.
– В этом возрасте у меня были совсем другие интересы… – Он умолк, подыскивая слова. – Скажем так: ненасытным был отнюдь не мой желудок.
Герцог бросил на него укоризненный взгляд.
– Скажи, – не отступался виконт, – правы ли мои дорогие друзья? Мечтать о кухне и кладовке заставляет тебя голод? Причина этой фантазии – в недостатке мяса, пресыщенности зимними овощами и плохим хлебом?
Я хотел ответить, что кормят нас сносно, правда, очень однообразно. Несмотря на плохие урожаи – крестьяне стали гибнуть от голода вместе со своим скотом, – мука и овощи по-прежнему попадали на нашу кухню. Что до мяса… недавно я договорился с поварами, что буду приносить им «кроликов» – в обмен на мелкие деньги. Так что в наших тарелках стало появляться и мясо. Едва ли повара верили, что я действительно ловлю кроликов, но выпотрошенная кошка без головы и шкуры неотличима от кроликов по своему внешнему виду, вкусу и текстуре.
– Отвечай, – прервал мои размышления виконт.
– Меня интересует наука о вкусе, – как можно серьезней ответил я.
– Вот видите! – ликующе воскликнул виконт. – Мальчик – прирожденный философ, мечтающий экспериментировать в избранной им лаборатории. Есть ли у тебя любимый вкус?
Вкус пота, выступающего на загривке у Жанны-Мари, когда я целую ее шею. Впрочем, вкус ее языка после того, как она отведает апельсинов, ничуть не хуже. В Жанне-Мари сплелись воедино моя страсть к новым вкусам и желание познавать тайны пола. Тогда я еще не знал, разделятся эти мои увлечения или же останутся сплетенными до конца жизни.
– Рокфор, – ответил я виконту.
Он печально улыбнулся.
– Ты меня не помнишь?
– Нет, милорд. Простите.
– Ты поедал жуков у навозной кучи. Было лето, и в конюшне за твоей спиной фыркала лошадь.
– Вы были с регентом?
– Да, я был его помощником.
– А третий господин?.. – Я вспомнил хмурого юношу, который без конца ворчал, рычал и не хотел иметь никакого дела с вонючим пожирателем жуков.
– Умер, – равнодушно произнес виконт. – Несчастный случай.
– Я ему не понравился.
– Ему вообще мало что нравилось в жизни. На то были причины, но тебе о них знать рано, да и не нужно. Его смерть весьма нас опечалила. – Виконт говорил со мной серьезно, как со взрослым. Хотя, подозреваю, он выбирал простые слова и усиленно сдерживал желание вставить острое словцо.
– Со мной тоже произойдет несчастье?
Виконт позволил себе улыбнуться.
– Едва ли. Ты ведь осторожный мальчик… Сегодня мы ужинаем здесь, можешь сесть с нами за стол. Повара наверняка захотят превзойти себя.
– Вы приглашаете его за стол?! – в ужасе переспросил директор школы.
– А что? Думаете, это неуместно? – Виконт достал из рукава носовой платок и рассеянно им взмахнул. – Вы правы. Пусть разливает вино. Умеешь?
Я помотал головой.
– Что ж, учись…
Меня отправили наверх, строго наказав умыться и одеться поприличней. Когда понадобится, меня позовут.
Тот вечер запомнился мне прежде всего едой. Щуку полили горячим уксусом, так что ее чешуя приобрела цвет и отлив орудийного ствола. Соус с огурцами и черным перцем пах пряными травами и напоминал густые сливки. Сама рыба отдавала водорослями и тиной, перед приготовлением ее следовало вымочить. Я попробовал ее, когда пришел на кухню за очередной бутылкой бордо и увидел на тарелке недоеденный кусок. Следом подали трех кроликов, фаршированных каштанами и зажаренных на вертеле. Поскольку на той неделе я не поймал ни одного «кролика», видимо, эти были настоящие – они скакали по полям, а не ловили мышей на школьном чердаке или среди разрушенных деревенских домов на другом берегу реки. Пудинг из вишен, вымоченных в бренди, мятых пчелиных сот и меренг получился кисло-сладким на вкус, влажным и при этом хрустящим внутри – само совершенство. Щуку вернули на кухню почти нетронутой, кролика ели чуть лучше, а пудинг смели подчистую. Гости ели вилками, помогая себе корочками хлеба: ими они отделяли мясо и рыбу от костей. Я решил непременно попробовать этот способ.
– Короли очень похожи, – говорил полковник, когда я вернулся в столовую с бренди и стаканами на подносе. Прислушавшись к беседе, я догадался, что он имеет в виду нашего короля – юного Людовика XV – и китайского императора. А может, он все-таки имел в виду Людовика Великого, Короля-Солнце? По всей видимости, полковник побывал в Китае задолго до моего рождения. – Обширная империя, самовластный правитель, дурная семья…
Директора покоробили последние слова, и он многозначительно глянул на меня.
– Слушаешь? – спросил полковник.
– Да, господин.
– Это разумно. Если слушать внимательно, много можно узнать. Вопросы есть?
– Что там едят, господин?
Виконт д’Анвер рассмеялся.
Полковник взял стакан и улыбнулся.
– Что ест император, не знаю, я с ним не знаком. И вряд ли кто из иностранцев знаком. А его подданные едят собак, кошек, змей, куриные лапки, яйца, маринованные в лошадиной моче и пролежавшие в земле сто дней, морские огурцы, насекомых, ящериц, нерожденных козлят… Да проще сказать, чего они не едят.
Я подумал, что должен был родиться китайцем.
– Китайцы приписывают еде лечебные свойства. Что-то успокаивает, что-то придает сил… – Взглянув на строгую мадам Форе, что сидела рядом с мужем, полковник улыбнулся. Подчеркнутая строгость и скромность никак не вязались с ее пышной, едва прикрытой грудью, которой он любовался весь вечер. – К примеру, змеиное мясо якобы делает мужчину сильным, а кошачье – проворным. Кушанье под названием «Дракон и тигр» делает его одновременно ненасытным и умелым при исполнении супружеского долга…
Мадам Форе покраснела, а ее муж нахмурился. Директор взглянул на меня, решил, что я ничего не понял из слов полковника, и засмеялся вместе с гостями.
Вскоре ужин закончился, и мадам Форе первой ушла к себе. Через полчаса уснул и я, гадая, сложно ли поймать змею и как ее лучше готовить: отдельно или вместе с кошатиной.
Ты ничем не лучше бедной гусятницы, говорил я себе, провожая взглядом уезжающих гостей. И не лучше Жанны-Мари, дочери школьного учителя, – как ни любишь ты вкус ее губ и запретные прелести, что скрываются под блузкой. Тебя не нашли в камышах у реки, жена фараона не спасала тебя от верной смерти. Принцесса из неведомой страны не отдавала тебя на волю волн. Виконта привело сюда обыкновенное любопытство. Ты – Жан-Мари д’Ому, школьник, сын разорившихся и умерших от голода дворян.
А вдруг?.. – произнес мой внутренний голос.
А вдруг?..
Терновник
На следующей неделе Жанна-Мари исчезла. Никакой тайны из этого не делали: она забралась в телегу, где уже сидела ее мать, возчик ударил лошадь кнутом, и под скрип колес они уехали. От ворот донеслось лишь эхо лошадиных копыт и шорох гравия. Доктор Форе проводил их невозмутимым взглядом, задал нам переводить что-то из Цезаря и пять страниц из Монтеня, а потом написать конспект, состоящий не более чем из трехсот слов и не менее чем из двухсот пятидесяти.
Доктор Форе уже давно никого не порол. От злости он трепал нас за уши, швырял в нас учебники, вышибал из-под нас стулья, но никого больше не заставлял растягиваться на столе в актовом зале, подставляя зад ивовым прутьям. В остальном же школьная жизнь шла своим чередом. Директор руководил учителями, учителя – старшеклассниками, а старшеклассники – нами. То было французское государство в миниатюре, сказал мне Эмиль. Он тайком читал книжки, которые доставал из запертого шкафчика в библиотеке, – замок он взломал и, несомненно, заслужил бы этим порку, но шкаф стоял в самом темном углу, и снаружи замок казался целым. Единственное повреждение можно было заметить, только приглядевшись: в том месте, где Эмиль воткнул нож в дверцу и надавил, дерево слегка расщепилось, а медь погнулась. В ту ночь я тоже был в библиотеке.
– Эмиль…
Он подскочил на месте, не зная, злиться ему на меня или радоваться.
– Ты что тут делаешь? – прошипел он.
Я посмотрел на его нож, взломанный замок и сказал, что могу задать ему такой же вопрос.
– Даю свободу знаниям!
Я рассмеялся, а он нахмурился. Что я мог поделать? Эмиль молол чушь, как афинский демагог, о которых доктор Форе отзывался подчеркнуто грубо, поскольку они были чужестранцы, ратовали за демократию и предавались противоестественным порокам. Нам было тринадцать лет, поэтому больше всего нас интересовали противоестественные пороки.
На первой гравюре, которую мы открыли в первой попавшейся книге, из женщины с раздвинутыми ногами с помощью крючка доставали ребенка. Мы решили, что мертвого. На второй человеку отпиливали руку. Эмиль захлопнул книгу и поставил ее на место. У нее был потрепанный кожаный корешок, как и у всех остальных книг в шкафу. Мы оба запомнили, где она стоит, и решили непременно прийти и посмотреть еще разок.
– Как дела? – спросил Эмиль.
– Нормально.
Мы с Жанной-Мари дружили уже больше года. Я скучал не только по поцелуям и ощупыванию ее тела под блузкой. Я привык к нашим разговорам. С ней я мог поделиться самым сокровенным, о чем больше никому никогда не рассказывал. Эмиль по-прежнему виделся со своей гусятницей. Ходили слухи, что их видели в лесу: они валялись в цветущих колокольчиках, и она, хихикая, била его по рукам. Эмиль ничего мне про нее не рассказывал. И я был этому рад.
Большую часть времени я проводил на кухне: виконт предложил директору дать мне на это разрешение. Справившись с первоначальным гневом (где это видано, чтобы мальчишка давал ему советы!), главный повар выделил мне крохотную и невыносимо душную каморку рядом с большой печью. Я по-прежнему носил ему кроликов – хотя и не так часто, как в прошлом году, – и все, что годилось в пищу. Монет за пойманную живность он мне больше не давал, видимо, считая мое пребывание в его царстве достаточной платой.
Моя книга рецептов росла с каждой неделей. За весной пришло лето, на кухне стали появляться овощи и травы. Крысы, пойманные в мусорной яме, на вкус были кислые. А вот те, что кормились свежим зерном, имели приятное и чистое мясо, которое достаточно было обжарить в сливочном масле и приправить мятой. Я скормил немного Эмилю и сказал, что это курица. Он мне поверил, хотя, на мой взгляд, она больше напоминала сову. Затем я убил ужа и потушил его мясо вместе с кошатиной, как делали китайцы. Если это блюдо и оказало какое-то действие на мое проворство и жизненные силы, то оно было незначительным. Свой блокнот я прятал в очевидном месте: рядом с первой книгой в запертом шкафу. Корешок у него был такой же потрепанный, поэтому снаружи никто не заметил бы разницы.
Моя жизнь резко изменилась в тот момент, когда я писал рецепт приготовления лесной сони – ее мясо меня разочаровало. Соус свернулся, гвоздика пришлась совершенно не к месту, а мясо было кислым, как дикие яблоки. Расстроенный, я выглянул в окно библиотеки и увидел, что по дороге к воротам едет телега. Спереди сидел кучер, а за ним расположились мадам Форе и Жанна-Мари, которая стала чуть больше похожа на мать. Со дня их отъезда прошло полгода. Никто не знал, куда они пропали, хотя догадок было множество: самая правдоподобная заключалась в том, что у Жанны-Мари разболелась бабушка. Но чаще всего мальчишки шутили, что после страстной ночи с полковником мадам Форе швырнула в мужа гребень и сбежала, прихватив с собою дочь.
Итак, они вернулись. Я вскочил и бросился вниз по черной лестнице (парадной нам пользоваться запрещали). Только во дворе я сообразил, что не могу просто подбежать к Жанне-Мари и обнять ее.
Доктор Форе оглянулся на меня в тот самый миг, когда я резко остановился перед телегой.
– С-сундуки, – выдавил я. – Вам, верно, пригодится помощник.
– Пригодится, – кивнул доктор Форе.
Он подозвал еще двух мальчиков, и вместе мы кое-как стащили на землю багаж, но сперва я подошел к телеге и подал руку мадам Форе и ее дочери. Жанна-Мари на меня даже не взглянула. Когда мы наконец приволокли сундук во внутренний дворик, а затем подняли по ступеням к двери (эта часть школы была самой старой, ее строили в дни восстаний и гражданских войн, когда никто в здравом уме не располагал двери на уровне земли), Жанну-Мари я нигде не увидел. Затем мы втащили по лестнице еще два сундука, перешептываясь о возможном их содержимом – они были невероятно тяжелы, и наши фантазии становились с каждым шагом все безумней. В конце концов мы решили, что там должен быть труп любовника мадам Форе, залитый свинцом. Наконец мы ввалились в дверь, и я обнаружил перед собой Жанну-Мари.
– Надо поговорить, – сказала она.
Остальным хватило одного взгляда на ее хмурое лицо, чтобы сбежать, толком не попрощавшись.
– Жанна-Мари…
Я сделал шаг вперед, она – шаг назад.
– С тебя кошка! – в ярости прошипела она. – На собаку мне плевать, а вот кошку ты мне должен, ясно?!
– Ты же говорила, она пердит и мех у нее вонючий…
– Грубиян!
Она сказала это совсем как взрослая. Лицо ее за время отъезда стало мягче, бедра – круче, под блузкой показались характерные бугорки. Она с досадой запахнула пальто.
– Понял? Ты должен мне кошку!
Жанна-Мари развернулась, и у меня в груди екнуло.
– Погоди! – взмолился я.
Она не остановилась.
– Какую кошку-то? – в отчаянии спросил я.
Жанна-Мари замерла: вопрос застал ее врасплох.
В уголке ее губ задрожала мысль, и на секунду она стала точь-в-точь такой, какой была до нашей разлуки. Задумчивой, ищущей ответы. Наконец она вновь посмотрела на меня – уже немного добрее, словно бы найденный ответ заставил ее улыбнуться.
– Котенка, – проговорила она. – Хочу маленького котенка.
– Тогда я знаю, где его взять.
Она недоверчиво взглянула на меня. Не обманываю ли? Может, просто заговариваю зубы? Позже я сообразил, что ее строгость была напускная, своего рода игра. Или попытка сказать, что былое не воротишь. А может, Жанна-Мари в самом деле соскучилась по своей кошке и решила, что я, повинный в смерти ее питомицы, должен предоставить замену.
– Где?
– Позади заброшенной деревни.
– Нам туда нельзя, ты же знаешь.
Я кивнул, и ее глаза увлеченно вспыхнули. Впервые она улыбнулась и отпустила плотно запахнутые полы пальто.
– Тогда ступай и принеси мне котенка. Помиримся.
Я покачал головой.
– Тебе придется пойти со мной.
– Зачем? – спросила Жанна-Мари.
– А выбирать кто будет?
Мой ответ ей понравился.
– Когда?
– Сегодня вечером…
Она помотала головой.
– Мама устала, а папа захочет поговорить о бабушке. – Жанна-Мари увидела вопрос в моих глазах и пояснила: – Она умерла.
– Мама твоей мамы?
– Нет, папина. Он не мог бросить работу, поэтому поехали мы.
– Плохо было?
По ее взгляду я понял, что очень плохо.
– А у меня родителей нет, – сказал я, надеясь заслужить прощение.
– Я помню. Ты говорил, что они умерли от голода. – Жанна-Мари задумалась и решила, что это считается. – Пойдем завтра. Где встречаемся?
– У моста.
Именно к этому мосту шла через школьные владения гусятница, когда мы ее подкарауливали. Земля по нашу сторону моста принадлежала школе, поэтому мы имели полное право требовать плату за проход. За мостом начинались деревенские земли. Верней, так считали местные жители. Барон был иного мнения, однако судиться из-за клочка болотистой и поросшей терновником земли не хотел. Будь это лес, он бы уже давно установил на него свои права.
Лунный свет падает на перила моста и мерцает в мелком ручье, освещая гравий на дне и единственную колюшку, похожую на миниатюрную щучку.
Жанна-Мари пришла первой.
– Опаздываешь!
– Как ты выбралась?
– Через нашу черную дверь.
В той части школы все двери находятся на уровне земли, поэтому ей надо было просто прокрасться вдоль стены до сада, а затем пересечь небольшое поле.
– А я сбежал через окно спальни. Прошел по выступу вокруг башни и спустился по сточному желобу.
Она признает, что это куда сложней.
– Где котята?
Я беру Жанну-Мари за руку, и она не вырывается – но сама мою руку не берет. Мы переходим мост и шагаем в тени ивовых деревьев вдоль насыпи, разделяющей два заливных луга, давно превратившихся в болото. Затем по сухой земле добираемся до заброшенной деревни. Никто не знает, почему и когда она была разрушена. Может, здесь прошла чума. Или солдаты. Почти все стены разломаны на уровне наших бедер, самые высокие доходят до плеч. Впереди показывается повисшая на сломанной петле дверь, мы ныряем в разрушенный дом и, пройдя насквозь, выходим в поле. Я хочу остановить Жанну-Мари, поцеловать и пощупать ее новую мягкую грудь, но здравый смысл меня останавливает. Сначала котята. Без котят мы не сможем вернуть былое.
– Вон туда. Мы почти на месте.
Жанна-Мари верит мне на слово и даже не ноет, когда выясняется, что до моего «почти на месте» топать еще полмили по бездорожью. Впереди показываются очертания высокого раскидистого дуба, чьи ветви напоминают вены, пронизавшие небесную плоть. Я прихожу в восторг от этой мысли, которая могла бы прийти в голову любому двенадцатилетнему мальчишке, считающему себя мыслителем. Однако мне она кажется очень оригинальной.
– Там, – показываю я пальцем на заросли терновника. – Вчера там кто-то мяукал.
Жанна-Мари замирает на месте, глазея на переплетенные ветви с дюймовыми колючками.
– Но как мы…
– Надо подползти с другой стороны.
Лаз совсем низкий, проделали его мелкие животные. Вряд ли по нему пытался проползти кто-нибудь крупнее барсука.
– Я пойду первым.
Жанна-Мари с сомнением кивает.
Колючки цепляют мою сорочку, и я приникаю к самой земле: придется ползти на животе. Я двигаюсь очень медленно и в какой-то миг чувствую, как острый шип рассекает мне макушку. Кровь медленно стекает по щеке и, точно слезы, капает на сухие листья перед моим лицом. Я слышу за спиной досадливое бормотание Жанны-Мари и молю Всевышнего, чтобы мы нашли котят. А какой блестящей мне казалась эта затея в самом начале… Теперь же, роя носом землю и слыша ойканье Жанны-Мари, я начинаю склоняться к мысли, что затея была глупая.
Вдруг впереди показывается луч лунного света, и я выползаю на утоптанную круглую полянку посреди зарослей терновника: ему мешает расти обвалившаяся стена. Жанна-Мари озирается по сторонам.
– Силы небесные! Как ты нашел это место?
Я и не находил, почти срывается у меня с языка. Я просто услышал снаружи мяуканье. Но Жанна-Мари широко улыбается, и до меня быстро доходит, почему. Заросли острых как бритва колючек прячут нас от остального мира. Именно в таких местах творится магия, а мы – содержимое волшебной корзины.
– Тихо. – Я прижимаю палец к ее губам.
Мы прислушиваемся, и я наконец различаю кошачий писк – за нашими спинами. Я разворачиваюсь, вползаю в туннель и слушаю тишину. Котята пищат где-то сбоку, совсем рядом – наверняка можно дотянуться рукой. Я сую руку наугад и сразу нащупываю мех: крошечный котенок громко взвизгивает. Мать, как ни странно, позволяет мне его вытащить. Всего котят пятеро – точнее шестеро, если считать мертвого. Все худющие и от слабости не могут даже стоять на лапах. Я вновь протягиваю руку и нащупываю бок матери: ребра острые, точно голые кости. Видимо, умерла…
Нет, она вздрагивает и пытается ударить меня когтистой лапой, но что-то ей мешает. В туннеле темно, желтый лунный свет выхватывает из мрака ветвь с огромными жуткими шипами. Котята у меня; я раздобыл ключ к сердцу Жанны-Мари. Надо только сунуть их за пазуху.
Тут она меня окликает.
– Погоди, – шепчу я и снова тянусь к кошке. Ее лапа запуталась в колючих ветках, как в силке, и шипы торчат из окровавленного меха. Я прикасаюсь к ране, и она начинает безудержно шипеть, пытаясь вырваться.
– Я же хочу помочь!
Шипы царапают мне руки, когда я отодвигаю одну из веток и пытаюсь освободить кошачью лапу. Обломав шипы на другой ветви, я тяну ее на себя. Наконец мне удается вытащить кошку.
– За мной! – говорю я Жанне-Мари, пихаю котят за пазуху и ползу по туннелю на свободу. Мы выбираемся на свет, а заросли остаются позади. Лицо у Жанны-Мари искажено гневом.
– Что ты там?..
Она умолкает, завидев раненую кошку, и широко распахивает глаза, когда я достаю на свет пятерых котят.
– Выбирай.
– Что с ней?
– Запуталась в терновнике.
– Ты тоже. – Жанна-Мари стирает кровь с моего подбородка.
Я расцарапал себе все лицо, пока пытался освободить кошку; длинный шип входит под кожу на моем запястье и через полдюйма выходит. Она внимательно наблюдает, как я вытаскиваю его и ищу другие. В сотне ярдов от нас течет ручей, и в нем я умываюсь: ополаскиваю водой лицо и руки, покуда из дюжины порезов и царапин не перестает идти кровь. Заодно промываю лапу кошке, и она почти не сопротивляется. На ее костях не осталось ни грамма мяса, бока впали, соски чуть ли не объедены голодными котятами. Когда я ее поднимаю, мне на руку падает капля молока. У него вкус печали и отчаяния.
– Еды, – говорю я. – Надо ее накормить.
Глаза Жанны-Мари загораются каким-то новым огнем.
– Давай сюда котят!
Она задирает блузку, обнажая мягкий живот – раньше он был плоским и твердым, – и засовывает в получившийся карман пушистые мяукающие комочки. Я перекидываю кошку через плечо и, поддерживая одной рукой, отправляюсь в путь. Как всегда бывает, обратная дорога занимает гораздо меньше времени: вскоре перед нами уже возвышается громада школы.
– Чем ее накормить?
– Яйцами. Принеси шесть сырых яиц и немного курятины, если найдешь.
Жанна-Мари оставляет мне кошку и котят, а через две минуты возвращается с куриной ножкой в руке и яйцами в блузке. Она садится на корточки и смотрит, как я кормлю кошку: разбиваю яйцо и даю ей половинку скорлупы с желтком и белком. Второе яйцо исчезает так же быстро. Теперь надо ее напоить. Я приношу две скорлупки воды из бочонка, что стоит у стены школы, и она жадно выпивает их под пристальным взглядом Жанны-Мари.
– Какой котенок тебе больше нравится?
Она, прищурившись, глядит на крохотных мяукающих котят и мотает головой.
– Нехорошо отбирать у нее деток.
Я с трудом сдерживаю стон.
Мы оставляем котят под кустом в дальнем конце сада, куда мальчишкам ходить запрещено, а кошку кладем тут же, выпростав раненую лапу. Я разбиваю остальные яйца, крошу мясо и оставляю все прямо перед ней. Мы пригибаем ветви кустарника к земле, надеясь тем самым скрыть кошачье семейство от посторонних взглядов.
– Ты храбрый, – говорит Жанна-Мари, все еще глядя на меня горящими глазами. Она поднимает голову и подставляет мне губы, с готовностью впуская мой язык: между нами тотчас проскакивает искра, от которой она вздрагивает всем телом. Грудь Жанны-Мари оказывается у меня под ладонью, и она улыбается моей восхищенной улыбке. Такая красота… Одновременно моя свободная рука опускается ниже, Жанна-Мари замирает на секунду, но не отстраняется. Я запускаю палец в ее лоно.
В тот вечер я познал два новых вкуса. Кошачьего молока и девушки.
А на следующий день в моей жизни наступают нежданные перемены. Виконт д’Анвер и полковник приезжают вновь, уже без герцога. Меня внимательно осматривают и просят объяснить, откуда взялись царапины на лице и руках. Не в состоянии быстро придумать ответ, я говорю правду, опуская сведения о своей спутнице, времени и месте преступления. По неведомым мне причинам история о спасении кошачьего семейства из тернового куста приходится по душе виконту и помогает убедить полковника в моей пригодности. Они предлагают мне место в военной академии, где я буду изучать артиллерию и взрывчатые вещества.
– Почти что кулинарное искусство, – замечает виконт.
Полковник фыркает, но возразить не решается.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?