![](/books_files/covers/thumbs_240/bolshevik-podpolschik-boevik-vospominaniya-i-p-pavlova-102971.jpg)
Автор книги: Е. Бурденков
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Вступление в партию большевиков. Дёмская экспроприация
В 1906 году революционное движение держалось еще высоко. Каждое воскресенье в Уфе и в окрестных лесах проходили массовки, собрания, беседы. Я с братом и Новоселовым часто ходил на эти собрания – в лес за станцией Воронки или за Белую. В середине июня 1906 года на лесной полянке близ Воронков меня и приняли в партию большевиков. Заявления я не писал, просто за меня поручились Кокорев и Новоселов. Было мне тогда 16 с половиной лет. По Уставу в партию можно было вступить в 18 лет; мне прибавили год, и я был принят.
Оба моих поручителя входили в уфимскую боевую организацию, и по их рекомендации вскоре туда же приняли и меня. Ее руководителем по военно-боевой работе был Эразм Кадомцев, бывший офицер, член партии с 1901 года. Начальником дружины состоял его брат Иван, а на Симском и Миньярском заводах – брат Михаил, которого, как бывшего кадета, мы между собой называли «без пяти минут офицер».
Сегодня, почти полвека спустя, когда я пишу эти строки, мне хочется крикнуть: «Шапки долой!». Я говорю о людях, отдавших жизнь за Родину и счастье ее будущих поколений: о Якутове, Шаширине, Мясникове, Алексакине, Зенцове[24]24
Зенцов Петр Иванович (революционный псевдоним «Захар») (1889–1920) – из крестьян Осинского уезда Пермской губернии, рабочий-токарь. Член РСДРП с 1905 г., большевик. Входил в боевую рабочую дружину уфимской организации РСДРП (б), участник экспроприации на станции Миасс 1909 г. В 1910 г. военно-окружным судом приговорен к смертной казни, замененной пожизненной каторгой, которую отбывал в Александровском каторжном централе. Вернулся в Уфу после Февральской революции. В 1917 г. работал заместителем начальника уфимской милиции, был избран в исполком уфимского Совета. С марта 1918 г. по декабрь 1919 г. (с перерывами) председатель уфимской губЧека, в 1920 г. председатель уральской областной ЧК, затем – пятигорской окружной ЧК. Убит выстрелом из-за угла.
[Закрыть], Ермолаеве[25]25
Ермолаев Андрей Сергеевич (революционный псевдоним «Шпингалет») (1891–1923) – златоустовский рабочий из крестьян, член боевой рабочей дружины уфимской организации РСДРП (б), участник экспроприации на станции Миасс в 1909 г. В 1918 г. председатель уфимской губЧека, затем начальник Особого отдела (контрразведки) 2-й армии.
[Закрыть], о Дьяконове, Кадомцевых Михаиле и Иване и других боевиках знаменитой уфимской боевой организации нашей партии большевиков. Они понимали, что не доживут до социализма, знали, что обречены погибнуть на каторге, в ссылке, на эшафоте, в тюрьме, но, тем не менее, шли в революцию! Это были настоящие герои-смертники. Кто объяснит их подвижничество?
Прежде, чем стать боевиком, я прошел курс изучения огнестрельного оружия и военного дела. Нас учили разбирать и собирать трехлинейную винтовку, обращению с маузером, наганом, парабеллумом, Смит и Вессоном, со взрывчатыми веществами – динамитом, пироксилином, гремучей ртутью. Изучали мы и уставы царской армии – полевой, боевой, гарнизонной и внутренней службы, а также тактику уличного боя, историю бурской войны, Парижской коммуны, московского вооруженного восстания. Преподавали нам основы стрелкового, саперного, санитарного дела и военной разведки. Отдельно с нами занимались по политграмоте – Эразм Кадомцев преподавал политэкономию, муж и жена Черепановы знакомили с сочинениями Ленина. Но главным оставалась боевая учеба. Мы отправлялись вниз по течению Белой, потом на дрожках перевозили лодки на реку Уфимку Высаживались в глухих местах и стреляли, бросали самодельные бомбы, тренировались физически, проверяли оружие. Не случайно, что в 1917–1918 годах на ответственные военные посты в Уфе назначали именно бывших боевиков, а не «политиков» вроде Коковихина[26]26
Коковихин Михаил Николаевич (1883–1965) – военный и партийный деятель. Из крестьянской семьи. С 1897 г. работал на золотых приисках, с 1903 г. на Миньярском заводе. Член РСДРП с 1903 г., большевик. В 1904 г. был призван в армию, один из организаторов июльского (1906) восстания солдат брестского гарнизона. Эмигрировал, окончил болонскую школу пропагандистов. В 1911 г. вернулся в Россию, был арестован, сослан в Архангельскую губернию. С 1914 г. служил в армии. После Февральской революции – член корпусного комитета, исполкома солдатского комитета Особой армии, заместитель председателя ревкома Юго-Западного фронта. Вернувшись в Миньяр, был избран председателем симского окружного Совета рабочих депутатов, участник боев с А.И. Дутовым. Летом 1918 г. остался в тылу белых. Один из руководителей подпольных организаций и партизанского движения в Симском округе. В 1919 г. член президиума вятского губкома РКП (б), с 1920 г. председатель уфимского губисполкома, уральской областной контрольной комиссии РКП (б), заместитель наркома социального обеспечения РСФСР.
[Закрыть] или Брюханова[27]27
Брюханов Николай Павлович (1878–1943) – партийный и государственный деятель. Из семьи землемера. Окончил Симбирскую гимназию, поступил в Московский университет (1898). Весной 1899 г. за участие в студенческих выступлениях был выслан из Москвы. Член РСДРП с 1902 г., большевик, участник революции 1905–1907 гг. С 1906 г. член партийного комитета в Уфе, основатель и редактор газеты «Уфимский рабочий». После Февральской революции член уфимского комитета РСДРП, председатель уфимского Совета. В октябре 1917 г. работал в уфимском губревкоме, с 1918 г. в Москве в Наркомпроде. Член Совета обороны, председатель Особой продкомиссии Восточного фронта, один из инициаторов создания комбедов. С сентября 1920 г. начальник Главного управления по снабжению продовольствием Красной армии и Красного флота. В феврале 1921 г. нарком продовольствия, член Совета труда и обороны. В 1924–1930 гг. заместитель наркома, нарком финансов СССР. В дальнейшем работал в Наркомснабе СССР. Репрессирован. Посмертно реабилитирован.
[Закрыть].
На всех занятиях мы, так или иначе, говорили о будущем. Заместителем начальника одной из дружин нашей боевой организации был Владимир Алексеев[28]28
Алексеев Владимир Ильич (революционный псевдоним «Черный») (р. 1887) – сын уфимского 2-й гильдии купца, торговца медом И.П. Алексеева. Учился в гимназии, в 1905 г. вступил в РСДРП, большевик, после 1917 г. меньшевик. Один из руководителей уфимской боевой рабочей дружины РСДРП (б), ее кассир, участник ряда ее боевых операций, включая миасскую экспроприацию 1909 г. В 1910 г. военно-окружным судом приговорен к смертной казни, замененной на бессрочную каторгу. Освобожден Февральской революцией.
[Закрыть], сын 2-й гильдии купца. Мы рассуждали о том, как, взяв власть, конфискуем имущество его отца. Алексеев считал это несправедливым, но именно так и случилось в 1918 году. Позже расскажу об этом.
Летом 1906 года, уже будучи большевиком, я поступил на механический завод, который арендовал некто Киснемский – эсер, сын какого-то не то чиновника, не то купца – точно не знаю. На завод он принимал только членов революционных организаций – эсеров, анархистов, социал-демократов. В обед и вечерами на заводе устраивались беседы, читались рефераты, лекции, проходили диспуты. Жандармы пронюхали об этом и в декабре 1906 года завод закрыли, а его хозяина арестовали и выслали. Но, благодаря этим беседам и диспутам, я стал лучше разбираться в общественно-политических вопросах.
Прежде, чем рассказать о наших боевых операциях, попытаюсь охарактеризовать наиболее авторитетных членов нашей организации.
Ее общепризнанным идейно-политическим и военным лидером был Эразм Самуилович Кадомцев. Именно он написал ее устав, который сам же докладывал на Таммерфорсской конференции большевиков, и вскоре вошел в Боевой центр при ЦК партии вместе с В.И. Лениным (председатель) и Л.Б. Красиным[29]29
Красин Леонид Борисович (1870–1926) – партийный и государственный деятель, дипломат. Член РСДРП с 1890 г, большевик, в 1905–1907 гг. руководитель боевой технической группы при большевистском ЦК, в 1907–1912 гг. кандидат в члены ЦК РСДРП. В 1918–1920 гг. член президиума ВСНХ, нарком торговли и промышленности РСФСР и председатель Чрезвычайной комиссии по снабжению Красной армии. В 1919–1920 гг. нарком путей сообщения, в 1920–1923 гг. нарком внешней торговли.
[Закрыть]. С нами, рядовыми боевиками, в 1906–1907 годах он постоянно проводил занятия. В целях конспирации он имел обыкновение носить офицерскую форму, и это срабатывало: увидев офицера, жандармы, как правило, оставляли нас в покое. Правда, случалось и по-другому. Как-то летом 1907 года за Белой на наше боевое занятие нагрянула полиция. Кадомцев в офицерском кителе вышел им навстречу, чтобы их задержать, однако был арестован и с месяц просидел в тюрьме. Волевой и решительный был человек. В спорах с эсерами и меньшевиками бывал очень резок, и вступать с ним в дискуссию те избегали. К проступкам соратников был непримирим, трусости не терпел. Например, не любил Гриньку Андреева[30]30
Андреев Григорий Васильевич (р. 1889) – уфимский мещанин, молочный брат A.M. Калинина. Член боевой рабочей дружины уфимской организации РСДРП (б). В 1910 г. по подозрению к принадлежности к этой боевой дружине административно выслан в Тобольскую губернию. В годы Первой мировой войны в эмиграции (в Париже).
[Закрыть], который, однако, трусом не был, а просто на операциях волновался. Вообще, трусов в нашей боевой дружине не было и быть не могло – все мы знали, на что идем и чем рискуем.
Брат Кадомцева Иван непосредственно руководил нашей боевой организацией. В свое время по причине политической неблагонадежности его исключили из уфимской гимназии, и потому у нас его прозвали «гимназистом». Был серьезный, волевой и всегда очень спокойный. Отличался строгостью, не то, чтобы смеяться, улыбался редко. В боевой организации пользовался большим авторитетом. Он погиб зимой 1918 года – умер от воспаления легких.
Другой брат Кадомцева, Михаил, был человеком иного склада: в боевых операциях был отважен и вместе с тем холодно рассудителен. Был редкостно красив. Все Кадомцевы ко мне относились очень тепло, называли меня «Ванюшка беленький». Но особенно близко я сошелся с Михаилом, с которым не раз встречался и после 1917 года. Товарищ он был замечательный. Будучи сам приговорен к смертной казни, он, например, поддерживал в тюрьме боевика Ивана Мызгана, когда тому грозил эшафот. Меньше всего Михаил заботился о себе – бежал из Мензелинской тюрьмы, чтобы помочь товарищу и, спасая его при побеге, убил стражника. Погиб геройски в 1918 году. Командуя самарским фронтом против чехословаков, он бросился в атаку и попал под пулеметный огонь из засады.
Неординарной фигурой был уже упомянутый мной Владимир Алексеев. Благодаря тому, что его отец владел в Уфе медовым заведением, в ямах под бочками с медом мы имели возможность хранить динамит, пироксилин, оружие, нелегальную литературу. Сам Владимир, хотя по должности заместитель начальника боевой дружины, для нас был просто боевым товарищем. Вернувшись с каторги в 1917 году, он примкнул к меньшевикам и вместо отца как заложник сидел в одиночке уфимской тюрьмы, инспектором которой был в прошлом его близкий друг и тоже наш боевик Василий Алексакин.
Редкой выдержкой и храбростью отличался мой товарищ Тимофей Шаширин, слесарь уфимских железнодорожных мастерских. Он погиб в 1914 году в Тобольском каторжном централе.
Невозможно рассказать обо всех. Достаточно сказать, что ни в боевых операциях, ни на военном «скорострельном» суде, ни в тюрьме или в ссылке я не видел своих товарищей растерявшимися и тем более струсившими. Наоборот, они всегда стремились бежать из царских застенков, чтобы снова работать в подполье. В этом отношении характерным примером является «Петруська» – И.М. Мызгин. Сколько раз он бегал из тюрьмы и из ссылки! Его вспоминания читаются как приключенческий роман. Другие наши боевики – Павел Гузаков, Шаширин – погибли во время побега или, как Михаил Кадомцев, получили за него вечную каторгу.
В учебе и боевых занятиях прошло лето 1906 года. В сентябре мы узнали о решении горкома партии произвести экспроприацию казенных денег, перевозимых артельщиками (инкассаторами) на поезде Самара – Уфа. Для «экса» требовалось 15–20 боевиков-добровольцев. Хотя желающих оказалось много больше, в порядке учебы взяли и меня, в сущности, еще подростка. Мне прямо говорили: «Если не надеешься на себя– не ходи». Я, конечно, храбрился, но у самого на душе кошки скребли. Помню, тихим солнечным вечером накануне «экса» вышел на улицу, обернулся на дом, увидел братишек и мать, и подумалось, что, возможно, завтра погибну и вот так вижу их в последний раз. Должен сознаться, что едва тогда от этих мыслей не заревел. Но на боевую операцию все-таки пошел, и совершенно сознательно.
Операция состоялась 21 сентября 1906 года на разъезде Дёма близ Уфы. Ей предшествовала тщательная подготовка: еще в Самаре в поезд должен был сесть Федор Новоселов и сопровождать его до места; Константину Мячину[31]31
Мячин Константин Алексеевич (революционные псевдонимы «Николай» и «Андрей») (1886–1938) – из крестьян Оренбургского уезда, уфимский рабочий. Член РСДРП с 1905 г., большевик. Один из создателей боевой рабочей дружины уфимской организации РСДРП (б), участник и руководитель ряда произведенных ею экспроприации, в том числе миасской 1909 г. Сумел избежать ареста (скрылся, отстреливаясь от полиции), захваченные в ходе ее средства вывез в Западную Европу. С 1909 по 1917 г. в эмиграции, встречался на Капри с М. Горьким, в Финляндии жил на даче писателя Леонида Андреева, бывал в Париже, Брюсселе, где работал электромонтером. По данным Заграничной агентуры Департамента полиции, неоднократно нелегально приезжал в Петербург, Киев, Уфу. Легально вернулся в Россию после Февральской революции, делегат уральского съезда Советов в Екатеринбурге, уфимской губернской партконференции, II Всероссийского съезда Советов. В ходе октябрьского переворота член петроградской ВРК, с декабря 1917 по январь 1918 г. (под именем В.В. Яковлева) заместитель председателя ВЧК. В апреле 1918 г. по поручению ВЦИК возглавил отряд, который перевозил царскую семью из Тобольска в Екатеринбург (о чем подробнее см. ниже). С июня 1918 г. командующий 2-й армией РККА, в октябре 1918 г. перешел на сторону Комуча. В ноябре 1918 г. арестован правительством A.B. Колчака, в начале 1919 г., будучи отпущен под подписку, бежал в Китай. С 1922 г. под фамилией Стоянович работал в советском консульстве в Шанхае, в 1927 г. вернулся в СССР. Был арестован и осужден Коллегией ОГПУ на 10 лет за измену, наказание отбывал в Соловецком и Беломорско-Балтийском ИТЛ. В 1933 г. за «самоотверженный» труд досрочно освобожден и до 1937 г. работал в органах ГУЛАГа в Сибири. В 1938 г. был вновь арестован и вскоре расстрелян.
[Закрыть] поручалось сесть в поезд на станции Чишмы и остановить его у намеченного разъезда; Михаилу Кадомцеву вместе с Сергеем Ключниковым после остановки поезда надлежало проникнуть к артельщикам и нейтрализовать их вооруженную охрану. Поезд должен был быть остановлен в строго определенном месте – у единственной дороги среди окружавших разъезд непроходимых болот. Я вместе с Алексеевым и Шашириным должны были для верности набросать на рельсы шпалы. Остальным предстояло обезвредить солдат охраны и не дать вмешаться в события обычным пассажирам. Всего нас было 18 человек, с оружием и бомбами. Командовал отрядом Иван Кадомцев. Он же был и самым старшим среди нас – ему было 22 года. Все заметно волновались.
Вечером 20 сентября наш отряд вышел на позицию, но в последний момент пришло известие, что артельщики отложили отъезд из Самары на сутки. Поужинав прямо на полянке, мы отправились по домам, шутя и смеясь, довольные, что на время опасность миновала. Следующим вечером мы снова были на месте. Слышим – свисток, увидели прожектора паровоза, который остановился за километр до намеченного места. Началась стрельба, и под свист пуль мы рванулись к поезду. Навалили на рельсы шпал, потом Алексеев с Шашириным побежали на выстрелы. Меня с револьвером в одной руке и с самодельной бомбой в другой оставили охранять тропку на случай, если явится помощь из города. Откровенно говоря, одному было страшно.
Стрельба продолжалась долго, паровоз давал свистки. Вдруг в кабине машиниста раздался взрыв. Как оказалось, Михаил Кадомцев, чтобы прекратить свистки, бросил петарду и оглушил машиниста. Наступила зловещая тишина. Кругом осенняя лесная темень, поезд чуть виден – как большой гроб. Вот-вот явятся жандармы. В полной неизвестности, со Смитом и Вессоном в руке, я оробел. Удивляюсь, как я, 16-летний мальчишка, тогда не удрал. Но вот, слышу чьи-то тяжелые шаги и кряхтение. Окликнул. Оказывается, это Алексеев тащит мешок с деньгами. Он сообщил, что повозки подогнали куда-то поблизости, и ушел, приказав ждать условный сигнал, а при появлении жандармов открыть по ним стрельбу или бросить бомбу.
Я уселся на пенек, по-прежнему было жутко. Но вот раздался условный свисток, и я отправился на место сбора. Весь отряд уже стоял на полянке, ждали только меня. Алексеев доложил Ивану Кадомцеву, что я нес охрану дальних подступов к поезду на случай прибытия подмоги из города, и тот похвалил меня за то, что я не ушел с поста. Сделав перекличку, Иван Кадомцев по лесной дороге повел отряд к городу. Мешки с деньгами повезли на лошадях куда-то в назначенное место. Светало. Едва мы отошли, со стороны железной дороги снова послышались выстрелы. Как оказалось, это стреляли жандармы, которые шли от города по железнодорожному полотну; стреляли наугад, и, понятно, никакого ущерба нам не причинили. Нас защитил лес.
Дойдя до Белой, мы разделились. Те, кому утром нужно было идти на завод, включая меня, на лодке переправились на другой берег, разошлись по домам, где, позавтракав, в 6 утра как ни в чем ни бывало отправились на работу. Те же, кто в этот день не работал, прошли вниз по реке до моста, и вскоре также были дома, никем не замеченные. Так состоялось мое боевое крещение.
Участников «экса» жандармы так и не нашли. Характерно, что не нашли и золотых монет, хотя взять их мы не смогли. Имена экспроприаторов были названы много позже в книге присяжного поверенного Кийкова[32]32
Кийков Алексей Алексеевич (1873–1931) – юрист, историк революционного движения в России. По окончании юридического факультета Петербургского университета с 1898 г. работал в Томске – присяжным поверенным, юрисконсультом. Как член РСДРП, подвергался арестам и ссылкам. В 1917 г. комиссар по судебным делам уфимского губернского комитета партии, председатель губернской судебно-следственной комиссии, в феврале – марте 1919 г. сотрудник уфимского губревкома. В 1919–1920 гг. юрисконсульт кооперативных союзов Омска и Томска. С 1920 г. сотрудник Наркомата юстиции, с 1926 г. на научной и преподавательской работе. И.П. Павлов имеет в виду книгу A.A. Кийкова «Из былого Урала: материалы к истории революционного движения на южном Урале и Приуралье (1905–1916 гг.)» (Уфа, 1923).
[Закрыть]. Рабочие моего завода, узнав из газет об этом происшествии, оживленно его обсуждали. Гадали, кто это сделал? Никто и предположить не мог, что одним из экспроприаторов был рядом стоящий мальчишка-слесарь. В газетах писали, что нападавших было 50 человек.
Через несколько дней состоялся разбор операции. Докладывал Иван Кадомцев. Оказалось, что всего артельщики перевозили бумажных денег, золота и серебра на 250 тысяч рублей. Их охраняли 10 солдат, вооруженные трехлинейными винтовками. Мячин остановил поезд раньше, чем следовало, и этим чуть не погубил все дело. Из-за этого и денег взяли всего 153 тысячи (золото и серебро пришлось оставить – до повозок их было не донести), и оказалось много необязательных жертв. К месту остановки поезда лошади подойти не могли, и пока одни боевики перетаскивали деньги к дороге, другие вели перестрелку с солдатами. Двое из них были убиты, а остальные ранены. Несмотря на ранения, охрана укрылась в поезде, только расстреляв все патроны. Когда Михаил Кадомцев в полумаске подошел к купе кассиров, солдат, охранявший их, преградил ему дорогу и наставил штык. Отпарировав штык браунингом, выстрелом в горло Кадомцев убил его наповал. Артельщики, хотя и были вооружены, сразу сдались. С нашей стороны потерь не было.
Мячин всегда казался мне подозрительным типом. Считался боевым командиром, храбрецом, а на деле был трусоватым неврастеником. Например, весной 1906 года он сорвал одну экспроприацию на железной дороге, почему-то не сумев остановить поезд[33]33
По жандармским сведениям, после этого эпизода одной из революционных кличек К. Мячина стала «Тормоз».
[Закрыть]. Он плакал потом, просил прощения. Летом командовал нашим отрядом, который охранял лесную массовку. Вдруг бежит с поста и орет на весь лес: «Жандармы!», а сам наутек. Публика разбежалась, побросав шляпки, зонтики, калоши. Оказалось, что мимо случайно проехал городовой или стражник, и все. Мы, собрав все оставленное, спокойно ушли, а имущество потом вернули владельцам.
В 1909 году, став после Кадомцевых командиром нашей дружины, во время одного «экса» и снова на железной дороге, Мячин опять запаниковал и застрелил ни в чем не повинного начальника станции; поднялась стрельба, и было напрасно убито еще шесть человек[34]34
Речь идет о «второй» миасской экспроприации, проведенной в августе 1909 г., подробнее о которой см. ниже.
[Закрыть]. Бросалось в глаза, что мы, рядовые боевики, неоднократно сидели в тюрьмах, бывали на каторге и в ссылке, а он, наш начальник, ни разу не был даже арестован. Бывало, что на конспиративную квартиру, спустя час после его ухода, с обыском являлись жандармы. Позже, по его рекомендации, в дружину был принят некто Терентьев[35]35
Терентьев Василий Львович (революционный псевдоним «Иван») (р. 1891) – крестьянин Мензелинского уезда Уфимской губернии. По окончании в 1907 г. уфимского городского училища служил письмоводителем в канцелярии участкового пристава В.А. Ошурко, по заданию которого установил связи с местной большевистской организацией. Сначала снабжал боевиков паспортами, в начале 1908 г. вступил в уфимскую организацию РСДРП (б), а в августе того же года – и в ее боевую дружину. Принимал участие в первой (октябрь 1908 г.) и второй (август 1909 г.) миасских экспроприациях. На следствии дал откровенные показания. В 1910 г. военно-окружным судом в Челябинске приговорен к смертной казни, замененной на пожизненную каторгу. Протокол его допроса от 7 сентября 1909 г.
[Закрыть], его давний знакомый (они вместе учились в городском училище), который оказался провокатором. Этот Терентьев выдал многих наших товарищей, некоторые погибли. Или такой эпизод. В начале 1910 года, гостя у М. Горького на даче, Мячин выронил свою записную книжку, а в ней оказались фамилии, клички и даже адреса наших боевиков. Это было грубейшим нарушением правил конспирации, попахивавшим провокацией.
Прочитав воспоминания Ивана Михайловича Мызгина, члена партии с 1906 года и уфимского боевика, я окончательно пришел к заключению, что с Мячиным дело нечисто и что он, скорее всего, был провокатором. История такова. Мызгину поручили подготовить побег из тюрьмы боевика Михаила Гузакова, которому грозила смертная казнь. В обсуждении этого вопроса принимал участие и Мячин. Мызгин отправился в Златоуст, чтобы собрать там боевой отряд, но по приезде его сразу арестовали. Другими словами, тамошние жандармы знали, когда и каким поездом он приедет и у кого остановится. Мызгину в тюрьму товарищи передали пилку, чтобы он мог перепилить решетку и убежать. Но накануне побега его неожиданно перевели в другую камеру. Несмотря на это, бежать ему удалось, он ушел в лес и там неожиданно встретил Мячина с группой боевиков. Поездка самого Мячина в Златоуст не планировалась, но он все же туда явился; мало того, именно Мячин узнал по голосу Мызгина, которого, зная, что тот в тюрьме, никто из боевиков встретить не ожидал. Значит, Мячин был осведомлен и о побеге. Они ушли, оставив Мызгина ночевать в шалаше, а утром к нему нагрянули конные стражники. Не много ли совпадений?
Мызгин бежал в одном белье, переплыв речку Ай, и потом три дня бродил по лесу. Мячин его в таком виде и сфотографировал. Вообще-то, боевикам строго запрещалось сниматься, но Мячин пренебрег и этим правилом. Спрашивается, для чего? В итоге план по спасению Гузакова привести в исполнение не удалось – пока Мызгин находился под арестом и бегал по лесам, Михаила повесили. Кончилось тем, что осенью 1918 года Мячин переметнулся к меньшевикам. Таков был этот, с позволения сказать, «большевик» и «боевик». Поистине, в семье не без урода.
В заключение еще несколько слов о дёмской экспроприации. Все добытые тогда деньги – 153 тысячи рублей– были израсходованы под строгим контролем Уфимского горкома нашей партии и по указаниям вышестоящих партийных органов. Мне доподлинно известно, что 25 тысяч было отпущено на Лондонский съезд РСДРП, 15 тысяч пошло на издание петербургской газеты «Казарма». Остальное потратили на местные газеты, на устройство и содержание школ бомбистов – например, во Львове, и боевых инструкторов – в Финляндии, под руководством Красина и Эразма Кадомцева, лабораторий по изготовлению бомб в той же Уфе, наконец, – на покупку оружия.
После экспроприации на станции Дёма наша организация работала прежним порядком – мы продолжали изучать боевое дело, политэкономию, произведения Ленина, документы партийных съездов, текущие политические вопросы. Занимались с нами Эразм Кадомцев и наезжавший из Екатеринбурга пропагандист «Назар» (Накоряков)[36]36
Накоряков Николай Никандрович (революционный псевдоним «Назар Уральский») (1881–1970) – партийный работник, публицист, книгоиздатель. Член РСДРП с 1901 г., в 1903–1915 гг. большевик. Работал пропагандистом на Юге, в Поволжье и на Урале. Делегат IV и V съездов РСДРП. В 1908 г. выслан в Сибирь, в 1911–1917 гг. в эмиграции. В 1919–1920 гг. состоял в белой армии, с 1922 г. директор издательства «Международная книга». В 1925 г. был вновь принят в ВКП (б), в 1930–1937 гг. возглавлял Государственное издательство художественной литературы.
[Закрыть]. Я продолжал регулярно снабжать рабочих своего завода книгами и прокламациями.
Тем временем отношения с отчимом у меня испортились окончательно. Надо сказать, что он пытался нас контролировать, вечерами всегда открывал нам дверь сам и сильно ругал, если мы с Ильей запаздывали. Дверь запирал на крючок, и я придумал, как открывать ее снаружи, сделав незаметную, шириной в ножик, щель против крючка. Через несколько дней наш вредный старик эту щелку обнаружил, забил, а дверь стал запирать на засов. И вот, после очередного собрания мы явились домой поздно. Отец, по обыкновению отругав нас, сделал вид, что лег спать. Легли и мы. У меня в пиджаке была пачка прокламаций, которые наутро я должен был отнести на завод. Но оказалось, что отец, ощупав мои карманы, нашел прокламации и заставил младшего Саньку их прочитать (сам он, как я уже говорил, был неграмотным). Услыхав про «долой самодержавие, царя и его сатрапов», он вскипел, порвал прокламации и заорал, что выгонит меня из дома. Меня его крики обозлили, взбесил и подлый обыск, и то, что он уничтожил прокламации. Выхватив револьвер, я крикнул: «Не смей меня трогать, я сам уйду, подлый черносотенец!» – и отправился к старшему брату, жившему по соседству. Отец так перетрусил, что в полицию не заявил и целую неделю просидел за печкой, боясь, что я его застрелю из окна.
Конечно, все это я наговорил сгоряча и сильно потом раскаивался. Мне, боевику, не следовало себя выдавать. Этот небольшой инцидент обсуждали и в Совете нашей дружины. Посмеялись, как я, маленький и безусый, нашарахал бородатого медведя-черносотенца, но некоторые (например, Мячин) предлагали на всякий случай отобрать у меня оружие. За меня вступились братья Кадомцевы, особенно Михаил, который отметил выдержку и смелость, которые я, по его мнению, проявил в дёмском «эксе». Хотя за горячность мне попало и от них.
Между тем, приближалась годовщина царского манифеста 17 октября 1905 года. По своим каналам мы узнали о планах черносотенцев по примеру годичной давности устроить в городе еврейский погром с одновременным избиением студентов, гимназистов и рабочих. Уфимский горком партии решил погрома не допустить. Человек 50 боевиков, разбитых на отряды, засели по чайным и пивным. В общем, ситуацию мы держали под контролем. В полдень 17 октября в толпе черносотенцев мы явились на молебен, одетые, как лабазники – в картузах, поддевках и в сапогах гармошкой. Через Новоселова пустили слух, будто рабочие готовятся дать вооруженный отпор. Это охладило пыл черносотенцев, но окончательно их планы сорвал следующий инцидент. Во время молебна один из них нечаянно проткнул древком хоругви царский портрет, за что был немедленно растерзан толпой. Когда черносотенцы увидели, что укокошили своего, тут же разбежались. В общем, их погром так и не состоялся.
Поселившись в сырой лачуге брата, я заболел малярией и с месяц провалялся пластом, пожелтел и был чуть живой. Не то, что лечить, кормить меня было не на что. Семья брата сама жила впроголодь, а матери отчим категорически запретил помогать «подлецу и разбойнику Ваньке». На лечение мне, участнику 150-тысячного «экса», и нужно-то было рублей 50, если не меньше. Спасли меня Федя Новоселов и Вася Мясников, как-то зашедшие меня проведать. Увидев меня на полу сырой, холодной и грязной избушки, они пришли в ужас и тут же перевезли в сухую теплую комнату. Поселили меня вместе с боевиком, рабочим Ильей Васильевым[37]37
Васильев Илья Петрович (р. 1885) – рабочий из мещан г. Уфы. С лета 1906 г. член боевой рабочей дружины уфимской организации РСДРП (б). Арестован в 1907 г., административно сослан в Тобольскую губернию, из ссылки бежал. После нового ареста в декабре 1909 г. дал откровенные показания, указав, в частности, на Петра Подоксёнова, как на убийцу агента полиции Зеленецкого (об этом см. ниже), а также на сотрудников бомбовой мастерской, включая мемуариста, ликвидированной в сентябре 1907 г. Протокол допроса И.П. Васильева в Уфимском ГЖУ от 14 декабря 1909 г. см.: Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 102 ДП ОО. 1909. Оп. 239. Д. 5. Ч. 65. Л. 61–62.
[Закрыть]. Помню, спал я на кушетке под одним байковым одеялом, и когда начинала трясти малярия, долго не мог согреться. Как профессиональный революционер, из партийной кассы я стал ежемесячно получать 18 рублей, 5 из которых я платил за жилье. Остальное уходило на питание, папиросы, лекарства. В видах экономии готовили мы с Васильевым сами. Питались так: утром 3-копеечная французская булка и четверть фунта (100 грамм) дешевой колбасы; на обед картофельный суп или щи и сосиски с картошкой; ужинали чаем с булкой.
Несколько слов об этом Васильеве. В субботу, в получку он покупал шкалик водки, выпивал его и потом весь вечер сидел молча. Был он очень неразговорчив, много спал, иногда играл на балалайке и не читал ни книг, ни газет. По начитанности я по сравнению с ним был сущим профессором, и с ним мне было скучно. Раздражало и другое. Скажем, свою наволочку он менял так: покупал на гривенник аршин ситцу и поверх грязной наглухо нашивал свежую. Таким же образом поступал и с рубахой, простыней вообще не признавал и никогда ничего не стирал. Один раз принес фунта два свежей мелкой рыбешки, а у нас испортился примус. Делать нечего – стал он варить рыбу на спиртовке. Кое-как сварил, съел полусырой и улегся спать, не заметив, что лампа коптит. Утром был черный, как негр – только зубы белели. Меня это очень развеселило, и на мой хохот пришел Костя Савченко, хозяин квартиры. Увидев Илью, он тоже покатился со смеху. Этот Костя часто заходил к нам. Революции он сочувствовал, но о нашей боевой работе не знал ничего. Он мне как-то сказал: «Ты какой-то нездешний, взгляд у тебя устремлен куда-то вдаль. Мечтатель ты, что ли?». Когда он ушел, я посмотрелся в зеркало и ничего особенного в своих глазах не нашел. Глаза, как глаза.
Возвращаюсь к Илье. Осенью 1907 года он был арестован и в тюрьме вел себя недостойно – плакал, каялся. Был сослан в Березов Тобольской губернии, пробыл там месяца два, достал откуда-то денег, паспорт, украл у хозяина квартиры револьвер и бежал в Уфу. Вскоре я узнал, что он заделался провокатором, но так как знал очень немного, большого вреда нам не причинил и, в конечном итоге, по слухам, перешел в сыск по уголовным делам.
В бытность нашего вынужденного соседства партийным поручением Васильева было паять стеклянные трубки – части взрывателей для бомб. В трубку наливалась серная кислота, потом она запаивалась на специальной лампе. В декабре 1906 года, когда я несколько оправился от болезни, к бомбовой мастерской прикомандировали и меня. Лаборатория находилась в центре Уфы, на съемной квартире, в доме на углу Солдатского переулка и Приютской улицы. У хозяина дома на имя Густомесова[38]38
Густомесов Владимир Петрович (1888–1941) – сын инженера, большевик. В 1907 г член боевой рабочей дружины уфимской организации РСДРП (б). Арестован по делу бомбовой мастерской на Приютской улице Уфы, в 1910 г. Казанской судебной палатой приговорен к 4 годам каторги. После 1917 г. работал бухгалтером в Саратове. В январе 1941 г. арестован по обвинению в антисоветской агитации, административно сослан на 5 лет в Казахстан, где и умер. Реабилитирован в 1957 г.
[Закрыть], члена Совета нашей боевой организации, был снят верхний этаж флигеля. Как потом выяснилось, в соседнем флигеле обосновались анархисты, по причине неконспиративности которых наша лаборатория в конце концов и «провалилась». Нам удалось спасти часть взрывчатых веществ, препаратов и аппаратуры. Но многое из инструментов, заготовок и материалов попало в руки жандармов. Интересно, что обезвреживать обнаруженный в нашей лаборатории учебный 3-дюймовый снаряд жандармы пригласили отца Густомесова, инженера и ярого монархиста (наш Володя с ним к тому времени уже порвал).
Произошло это позже – в сентябре 1907 года. В числе прочих арестовали Шаширина и меня. Доказать нашу причастность к изготовлению бомб следователи не смогли, и мы отделались трехлетней административной ссылкой в тот же Березов. Но и оттуда через полтора года бежали.
Руководил бомбовой мастерской «Петруська» – Иван Мызгин. Кроме него в ней работали Владимир Алексеев, Владимир Густомесов, Шаширин Тимофей, я и несколько других боевиков, фамилии которых не помню. Надо было быть не робкого десятка, чтобы просто находиться в такой лаборатории, в чулане которой хранилось несколько пудов сильнейшего взрывчатого вещества под названием гремучий студень, белого «менделеевского» пороха, с десяток пироксилиновых шашек, коробки с трубками-взрывателями и емкости с серной кислотой. Одно неосторожное движение, и гибель от взрыва была неминуема. К тому же над каждым из нас висела угроза ареста и почти неизбежная впоследствии казнь. Бомбы мы делали в основном в картонной оболочке, так называемые «бризантные», которые предназначались для обучения и тренировки боевиков. Я, например, летом 1907 года вместе с оружием возил их дружинникам в Екатеринбург и в Нижний Тагил.
Наша лаборатория была строго засекречена. В уфимской боевой организации о ее существовании, конечно, знали, но и только. Подробностей никаких – таков был неписаный закон. Мы сами работали в ней исключительно по ночам. О некоторых деталях операций наших дружинников того времени нам стало известно лишь спустя десятки лет. Я, например, только в 1952 году узнал, что Федор Новоселов и Илья Кокорев весной 1906 года вели паровоз поезда, на который напали наши боевики. Экспроприировали они тогда 25 000 казенных рублей, причем без жертв. Правила конспирации были привиты нам так, что принцип Кадомцева: «говори не то, что можно, а что нужно», почитается нами и посейчас. Не мудрено, что ни одно наше боевое предприятие царские власти так и не раскрыли. А было их более десятка.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?