Текст книги "Власть четырех"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vlast-chetyreh-16596.jpg)
Автор книги: Эдгар Уоллес
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Эдгар Уоллес
Власть четырех
Пролог. РЕМЕСЛО СЕРИ
Если вы покинете Плаццо дель Мина и пойдете по узкой улице, где от десяти до четырех лениво болтается громадный флаг консульства Соединенных Штатов, далее через сад, куда выходит Отель де Франс, обогнете Собор Богоматери и выйдете на чистую Верхнюю улицу Кадикса, то вы скоро окажетесь у входа в национальную Кофейню.
Около пяти часов в просторном сводчатом зале за маленькими круглыми столами обычно бывало мало народа.
Поздним летом – в голодный год – четыре человека сидели здесь и разговаривали о делах.
Это были – Леон Гонзалес, Пойккерт, Манфред и Сери, он же Семон.
Из четверки только имя Сери было знакомо тому кто следил за современными событиями. В центральном Полицейском Бюро можно было получить о нем подробные сведения. Вы могли бы там увидеть его фотографии, снятые в восемнадцати различных положениях – с руками, скрещенными на груди, с лицом, обращенным прямо к вам, с трехдневной бородой и проч…
Примечательны фотографии его ушей – уродливых, похожих на уши летучей мыши, – и обстоятельная справка о всей его жизни.
Синьор Паоло Монтегацца, директор Национального Антропологического музея во Флоренции, оказал честь Сери, включив его портрет в свою удивительную книгу. Поэтому Сери хорошо известен всякому, кто интересуется вопросами криминологии и физиогномики.
Сери сидел как на иголках, он явно чувствовал себя не в своей тарелке.
Остальные – с голубыми глазами и нервными руками Гонзалес, насмешливый и подозрительный Пойккерт, Джордж Манфред с моноклем в глазу, – хотя и не пользовались большой известностью в преступном мире, однако также были незаурядными людьми.
Манфред отложил «Геральдо ди Мадрид», вынул монокль, протер его белоснежным носовым платком и улыбнулся:
– Чудаки эти русские.
Пойккерт протянул руку к газете:
– Кого на этот раз?
– Губернатора одной из южных губерний.
– Убили?
Усы Манфреда презрительно натопорщились.
– Ба! Разве можно бомбой убить человека? Да, да, я знаю, убивают. Но это такой идиотский первобытный способ, как если бы вы стали взрывать городскую стену в надежде, что среди тысячи погибших случайно окажется и ваш враг.
Пойккерт внимательно прочитал телеграмму.
– Князь тяжело ранен, а у покушавшегося оторвало руку, – произнес он, и губы его неодобрительно сжались.
Гонзалес нервно сжимал кулаки.
– У нашего друга, – кивнул в его сторону Манфред и рассмеялся, – неспокойна совесть…
– Это было только один раз, – быстро прервал его Леон, – и произошло не по моей вине. Вы помните, – обращался он к Манфреду и Пойккерту, не замечая Сери, как бы желая снять с себя некое обвинение. – В то время я находился в Мадриде. Ко мне пришли несколько человек с Барселонской фабрики и сказали, что они собираются делать. Я пришел в ужас от их невежества и неумения обращаться с химическими препаратами. Я написал им все, что нужно, указал пропорции и умолял, почти на коленях просил, чтобы они избрали другой способ. «Дети мои, – говорил я, – вы играете с вещами, которых остерегаются опытнейшие химики. Если хозяин фабрики дурной человек, убейте его, подождите, когда он после сытного обеда будет в прекрасном расположении, правой рукой подайте ему просьбу, а левой – вот это…»
Леон вытянул кулак и нанес удар невидимому противнику:
– Но они ничего не хотели слушать.
Манфред потрогал стакан со светлой жидкостью, стоявший у его локтя, и покачал головой. В его глазах блеснул лукавый смех:
– Я помню, погибло много народу, и главным свидетелем на суде был как раз тот, для кого предназначалась бомба.
Сери откашлялся, словно хотел что-то сказать, и все трое с любопытством посмотрели на него. Испанец заговорил, и в его голосе звучало недовольство:
– Я не собираюсь равняться с вами, сеньоры. Половины того, что вы говорите, я не понимаю, вторая половина – о правительствах, королях, конституциях и прочем. Если кто-нибудь причиняет мне зло, я разбиваю ему череп. Я понял одно: вы убиваете людей, не питая к ним ненависти. То есть, тех, кто вам ничего плохого не сделал. Нам не по пути…
Он неуверенно откашлялся, беспомощно взглянул на середину улицы и снова погрузился в молчание.
Остальные переглянулись между собой, и все трое улыбнулись. Манфред вынул туго набитый портсигар, расправил между пальцами мятую папиросу, зажег о подошву башмака спичку.
– Ваш путь, дорогой Сери, глупый путь. Вы убиваете ради выгоды. Мы убиваем ради справедливости, и это ставит нас над средой убийц. Когда мы видим, что злой человек угнетает своих ближних, либо совершается гнусный замысел против Бога, – Сери быстро перекрестился, – и против людей, и знаем, что закон не может покарать негодяя, мы сами его караем.
– Это правда, Сери, – заговорил молчаливый Пойккерт. – Там, – указал рукой на север, – жила девушка, очень юная и красивая, и священник, я подчеркиваю: священник… Родители, как это часто бывает, посмотрели на все сквозь пальцы… Но девушка ушла оскорбленной и разбитой и не захотела прийти во второй раз. Тогда он заманил ее в ловушку, запер в доме, и, когда она надоела ему, выгнал на улицу. Меня ничто с ней не связывало, но я сказал: «Совершено подлое дело, и закон не может вмешаться». И вот ночью, надвинув шляпу на лоб, я являюсь к священнику и говорю, что его хочет видеть умирающий путешественник. Сначала он не проявил интереса. Тогда я прибавил, что путешественник богат и знатен. Он сел на приведенную мною лошадь, и мы помчались в маленький домик в горах… Я запер дверь, и он понял, что попал в ловушку. «Что вы хотите со мной сделать?» «Я вас убью, сеньор», – ответил я и рассказал ему историю девушки. Он визжал, как дикое животное, когда я подходил к нему, но это не могло его спасти. «Дайте мне перед смертью увидеть священника», – просил он, и я дал ему в руку зеркало…
Пойккерт отпил кофе.
– Его нашли на следующий день на дороге без следов насильственной смерти, – закончил он спокойно.
– Как? – воскликнул Сери, но Пойккерт жестко улыбнулся.
Сери насупил брови и подозрительно оглядел всех по очереди.
– Если вы сами умеете так убивать, то зачем посылали за мной? Я работал на винокуренном заводе в Хересе и был счастлив… Там была девушка… Ее звали Хуаной Самарец. – Он вытер вспотевший лоб. – Когда вы меня позвали, у меня зачесались руки убить вас всех троих, кто бы вы ни были. Ведь там у меня была девушка… и там я был счастлив…
Манфред властно прервал поток возражений:
– Не ваше дело, Сери, спрашивать, зачем и почему. Мы знаем, кто вы. Мы знаем о вас больше, чем полиция. Этого достаточно, чтобы отправить вас на виселицу.
Пойккерт подтвердил кивком головы, а Гонзалес рассматривал Сери, словно ученый, изучающий человеческую природу.
– Для дела, задуманного нами, – продолжал Манфред, – нужен был четвертый. Мы хотели бы, чтобы он так же был воодушевлен жаждой справедливости. Но такого мы не нашли и вынуждены были привлечь преступника, профессионального убийцу.
Сери открыл рот, чтобы возразить, но промолчал.
– Того, кого мы могли бы послать на смерть, измени он нам. Выбор пал на вас. Вам не грозит никакая опасность. Кроме того, вам хорошо заплатят, а, может быть, и вообще не придется никого убивать…
Сери снова порывался что-то сказать, но Манфред продолжал:
– Вы бывали в Англии? Нет. Но вы знаете Гибралтар? Почти те же люди. Эта страна находится там, – Манфред показал рукой на север. – Странная и скучная. Там есть один человек, чье имя, вероятно, вам знакомо: Мануэль Гарсиа – вождь революционного движения. Это единственная страна, где он чувствует себя вне опасности. Оттуда он руководит здешними людьми, революционным движением. Вы знаете, о чем я говорю?
Сери кивнул головой.
– В этом году, как и в прошлом, был голод. Люди умирали на церковных папертях, в городских садах. Одно преступное правительство сменялось другим. Миллионы из народной казны переходили в карманы политиканов. В этом году что-то должно случиться: старый режим падет. Правительство это знает. И оно знает, в чем кроется опасность. Оно будет спасено в том случае, если Гарсиа будет выдан прежде, чем закончится подготовка переворота. С этой целью член британского правительства собирается провести через Палату закон о выдаче иностранцев. Вы должны нам помочь, чтобы проект не стал законом.
Сери растерянно хлопал глазами.
– Но что я должен сделать?
Манфред вытащил из кармана лист бумаги и протянул Сери:
– Это точная копия вашего описания, имеющегося в полиции. Оно правильное?
Сери взглянул и подтвердил. Манфред указал пальцем на середину страницы:
– Это, действительно, ваше ремесло?
– Да.
– Вы, в самом деле, знакомы с ним? – еще раз переспросил Манфред, и оба других наклонились вперед, напряженно ожидая ответа.
– Я знаю все, что в этом деле полагается знать. Если б не случилось одной ошибки, я теперь, может быть, был бы богатым человеком, – мрачно изрек Сери.
Манфред отвел глаза от бумаги:
– В таком случае английский министр мертвый человек.
Глава 1. ГАЗЕТНАЯ ЗАМЕТКА
14 августа 190.. года на одной из последних страниц серьезной лондонской газеты появилась заметка о том, что министр иностранных дел чрезвычайно озабочен полученными угрожающими письмами и готов уплатить 50 фунтов награды тому, кто наведет полицию на след и поможет задержать лицо или лиц… Немногочисленным читателям показалось странным, что английский министр может быть чем-то озабочен. И еще более странным, что он сам признавался в своей озабоченности. И уж совсем казалось странным, что предложенная награда в 50 фунтов может освободить его от заботы.
Заведующие хроникой менее серьезных, но более распространенных газет, просматривая скучные столбцы «Спокойной Старины», заинтересовались короткой заметкой.
– Гм! В чем дело? – пожал плечами Смайльс в «Комете». Большими ножницами он вырезал заметку, наклеил ее на лист бумаги, озаглавив: «Кто пишет сэру Филиппу?».
Не забывая о том, что «Комета» принадлежит оппозиции, он сопроводил заметку небольшой статейкой, шутливо высказав предположение, что письма, вероятно, шлет недовольный избиратель, которому надоели рутина и медлительность правительства.
Заведующий хроникой «Вечернего Слова», седовласый господин, дважды прочитал заметку, бережно вырезал, положил в ящик и скоро забыл о ней.
Заведующий хроникой «Мегафона», самой распространенной газеты, не успев прочитать заметку до конца, вызвал репортера и дал задание:
– Срочно поезжайте на Портлэд Плэс, постарайтесь повидать сэра Филиппа Рамона, узнайте, кто и чем угрожает. Постарайтесь достать копию одного из писем. Не удастся повидать Рамона – поймайте его секретаря.
Репортер исчез.
Он вернулся через час в возбуждении, которое знакомо каждому репортеру, поймавшему «сенсационную новость». Заведующий хроникой тотчас снесся с главным редактором, и последний сказал: «Очень хорошо».
Почему «очень хорошо», читатели могли узнать из «Мегафона» на следующий день:
Кабинет министров в опасности.
Министру иностранных дел угрожают убийством.
«Четыре Справедливых Человека»!
Попытка остановить прохождение в Палате Общий билля о выдаче политических преступников.
Сенсационные разоблачения».
По поводу заметки, появившейся вчера в «Национальной газете», была написана целая статья:
«Министр иностранных дел (сэр Филипп Рамон) получил в течение последних недель ряд угрожающих писем, исходящих, по видимому, из одного источника и написанных одним лицом. Письма носят такой характер, что министр Его Величества по иностранным делам не мог не обратить на них внимания и настоящим объявляет награду в пятьдесят (50) фунтов тому, кто поможет полиции выследить и арестовать лицо или лиц, посылающих анонимные угрозы».
Обычно каждый государственный деятель и дипломат ежедневно находит в своем почтовом ящике одно или несколько анонимных писем. Появившееся объявление было настолько удивительным, что «Мегафон» немедленно провел расследование причин странного поступка министра.
Корреспондент газеты явился к сэру Филиппу Рамону и был любезно им принят.
– Действительно, это несколько необычный шаг, – заявил знаменитый государственный деятель в ответ на вопрос корреспондента. – Он был предпринят с полного согласия моих товарищей по кабинету. Есть основания полагать, что угрозы серьезны. Несколько недель назад дело передано в руки полиции.
– Вот одно из писем, – прибавил сэр Филипп и вынул из портфеля лист иностранной почтовой бумаги, любезно позволив нашему корреспонденту снять с него полную копию.
Письмо было без даты и написано хорошим английским языком, хотя почерк, вычурный и женственный, выдавал человека латинской расы. Вот его содержание.
«Ваше Превосходительство!
Билль, который Вы собираетесь провести через Палату Общин, несправедлив. Если он пройдет, люди, нашедшие в Англии убежище от преследований со стороны тиранов и деспотов, будут преданы преступному и мстительному правительству своей страны. Мы знаем, что английское общественное мнение далеко не единодушно по поводу билля, и прохождение его через Палату зависит исключительно от Вашего упорства и настойчивости.
Предупреждаем Вас, что если Ваше Правительство не возьмет билль обратно, мы вынуждены будем устранить Вас и всякого, кто вместо Вас будет пытаться возвести в закон вопиющую несправедливость.
Четыре Справедливых Человека ».
– Билль, о котором они говорят, – пояснил сэр Филипп, – действительно касается выдачи иностранных политических преступников, нашедших в Англии убежище. Если бы не возражения со стороны оппозиции, он прошел бы и стал законом уже в прошлую сессию Палаты.
Сэр Филипп прибавил, что билль, между прочим, имеет целью воспрепятствовать обострению борьбы вокруг вопроса о престолонаследии в Испании.
– Ни Англия, ни иная страна Европы не должны впредь давать приюта агитаторам, разжигающим европейский пожар. Необходимые меры уже приняты всеми государствами Европы, теперь очередь за Англией.
– Почему вы придаете значение этим письмам? – поинтересовался корреспондент «Мегафона».
– Потому, что и наша собственная и континентальная полиция уверяют нас: авторы писем действительно намерены привести свои угрозы в действие. «Четыре Справедливых Человека», оказывается, известны многим. Никто, однако, не знает, кто эти люди. Они считают, что наше правосудие несовершенно, я, когда находят нужным, вмешиваются и поправляют закон. Они убили генерала Треловича, главаря сербских цареубийц, они повесили поставщика французской армии Конрада на площади Согласия в Париже под носом сотни полицейских агентов. Они застрелили поэта-философа Германа Ле Блуа в его кабинете за то, что он своими идеями развращал молодежь…
Министр иностранных дел вручил корреспонденту список преступлений, совершенных необыкновенной Четверкой. (Мы не станем пересказывать леденящие кровь случаи, один страшнее другого, в том числе убийство Треловича и Ле Блуа)».
Это, несомненно, была сенсационная статья.
Главный редактор, сидя в своем кабинете, прочел ее от первой до последней строки и остался доволен.
Репортер, которого звали Смит, прочитал и с удовольствием потер руки при мысли о награде за хорошую работу.
Министр иностранных дел прочитал ее в кровати, за утренним кофе, и, нахмурившись, подумал, не слишком ли он много сказал.
Начальник французской полиции прочитал телеграфный перевод в «Тан» и яростно выругал болтливого англичанина, спутавшего все его планы.
В Мадриде, в кофейной Мира, на площади Солнца, Манфред, насмешливо улыбаясь, читал выдержки трем другим. Двое весело посмеялись, а третий мрачно насупился.
Глава 2. В ПАЛАТЕ ДЕПУТАТОВ
Кто-то, кажется Гладстон, сказал, что ничего не может быть опаснее, свирепее и страшнее обезумевшей овцы. Не бывает человека болтливее и бестактнее дипломата, сошедшего с рельсов.
Сэр Филипп Рамон был человеком особенного темперамента. Не думаю, чтобы какая-нибудь сила в мире могла остановить его, раз решение его было обдумано и принято. Это был человек сильной воли, с квадратным подбородком и большим ртом, с тем оттенком синих глаз, который бывает либо у жестоких преступников, либо у знаменитых полководцев. Но теперь сэру Филиппу было страшно.
Посторонний человек, не колеблясь, описал бы Рамона, как жалкого труса, боящегося не только смерти, но и малейшей физической боли.
– Если эта история вам неприятна, – любезно предложил премьер-министр на заседании Совета два дня спустя после появления статьи в «Мегафоне», – почему бы вам не отложить билля? В конце концов, у нас есть более важные дела для обсуждения в Палате, и не следовало бы слишком затягивать сессии.
Слова были встречены общим одобрением.
– Нет и нет! – министр иностранных дел решительно стукнул кулаком по столу. – Я проведу билль, иначе мы окончательно испортим отношения с Испанией, Францией и со всеми державами Союза.
Премьер-министр пожал плечами.
– Позвольте сказать вам, Рамон, – произнес генерал-прокурор Балтон, – мне кажется, вы несколько неосторожно поступили с печатью. Правда, мы вам предоставили полную свободу, однако ваши откровения с корреспондентом «Мегафона»…
– Моя откровенность, сэр Джордж, сегодня не обсуждается, – сухо возразил Рамон.
Позже, идя по двору рядом с министром финансов, генерал-прокурор не удержался и пробормотал: «Старый глупый осел», и моложавый страж британских финансов понимающе улыбнулся.
– Правду говоря, Рамон попал в трудное положение. Во всех клубах только и разговоров, что о Четырех. А в Карлтоне я встретил человека, рассказавшего такие вещи, от которых у меня волосы встали дыбом. Он только что вернулся из Южной Америки и привез оттуда сведения о новом преступлении этих людей.
– Вот как!
– Они убили президента или кого-то в этом роде в одной из этих беспокойных республик… Восемь месяцев назад, об этом писали газеты… Они повесили его… Ночью вытащили его из кровати, зажали рот, завязали глаза, потащили на место народной казни, повесили на общественной виселице – и скрылись.
Генерал-прокурор понимал, что сделать это было нелегко, и хотел расспросить о подробностях, но в этот момент к министру финансов подошел секретарь и увел его.
Когда министр иностранных дел показался в коляске, толпа, собравшаяся вокруг Палаты Общин, приветствовала его сочувственными криками. Он понимал, что толпа приветствует его потому, что разделяет с ним чувство опасности: это и радовало и раздражало. И было бы гораздо приятнее, если бы она смехом и шутками встретила весть о существовании таинственной Четверки.
В вестибюле Палаты его окружили депутаты, члены его партии, осторожно задавая вопросы и явно побаиваясь его злого языка. Толстый невоздержанный депутат Западного Брондсбери не выдержал:
– Послушайте, сэр Филипп, неужели вы придаете значение угрожающим письмам? Вы не должны обращать на них внимания. Я ежедневно получаю по два-три таких на протяжении нескольких лет.
Министр крупными шагами уходил от депутатов, но депутат Тестер схватил его за руку:
– Послушайте…
– Идите к черту, – послал его министр и быстро скрылся в кабинете.
– У него отвратительный характер, – резюмировал почтенный депутат. – А впрочем, старик изрядно напуган. Придавать значение каким-то анонимным письмам…
Кучка народных избранников в курительной обсуждала событие.
– Я глупее ничего не слышал, – категорически произнес один. – Мифическая Четверка восстает против всего цивилизованного мира, против соединенных сил всех могущественных держав…
– Исключая Германию, – прервал депутат Скотт.
– О, ради Бога, оставьте в покое вашу Германию. О чем с вами ни заговоришь, вы тотчас тычете в нос преимущества германских учреждений.
– Конечно, – охотно подхватил Скотт, – вспомните, что в Германии в стальной и железной промышленности производительность на одного рабочего поднялась на 45 процентов…
– Вы полагаете, Рамон возьмет назад билль? – спросил седой депутат Ольдгет Ист, не желая слушать немецкой статистики.
– Рамон? Ни за что! Он скорее умрет.
– Странная история, – подытожил Ольдгет Ист, и с ним тотчас согласились три лондонских пригорода и одно провинциальное местечко.
Раздался резкий и продолжительный звонок, и толпа депутатов устремилась в коридор.
Статья 9 билля об улучшении путей сообщения была принята, и поправка: «Дальнейшее будет определено особой инструкцией» собрала правительственное большинство в двадцать четыре голоса. Исполнив долг, депутаты вернулись к прерванной беседе.
– Я всегда говорил и буду повторять, что член кабинета, если он настоящий государственный деятель, – изрекал почтенный депутат, – не должен обращать внимания на свои личные чувства.
– Правильно!
– Да, на свои личные чувства, – повторил оратор. – Прежде всего, он должен помнить о долге перед государством. Вы помните, что я говорил третьего дня Баррингтону, когда обсуждались сметы? Я говорил: честный государственный деятель должен обращать исключительное внимание на пожелания избирательного корпуса. Действия министра Короны должны сообразовываться с мнением большинства избирателей. Не столько даже с мнением, сколько с чувствами… нет, с высшими инстинктами… Одним словом, вообще… я тогда ясно выразил, что я понимаю под обязанностями министра…
– А я, – начал было Ольдгет Ист, но ему помешал лакей, подавший на блюде серо-зеленый конверт.
– Никто не терял письма?
– Как будто никто.
Старый депутат взял конверт и, порывшись в кармане, достал очки.
– «Членам Палаты Общин», – прочел он и поверх очков оглядел окружавшую его кучку.
– Какой-нибудь каталог, – пожал плечами толстый депутат из Западного Брондсбери.
– Не похоже, – ответил Ольдгет Ист, взвешивая письмо в руке.
– Значит, какое-нибудь объявление, – продолжал Брондсбери. – Я получаю их каждое утро: «Не зажигайте свечей с двух концов» или что-либо в этом роде. На прошлой неделе какой-то тип прислал мне…
Старый депутат вскрыл конверт. Прочтя первые строки, он густо покраснел:
– Будь я проклят!
И стал читать вслух:
«Граждане.
Совет министров собирается провести меру, которая отдаст в руки злейшего из современных правительств горячих патриотов, самоотверженно работающих для освобождения своей страны. Министра, от которого зависит внесение этого законопроекта в Палате, мы предупредили, что, если он не возьмет обратно билля, мы вынуждены будем его убить.
Нам чрезвычайно досадно было бы прибегать к такому крайнему средству, так как мы знаем, что министр этот вообще честный и неплохой человек. Поэтому обращаемся к депутатам старейшего в мире Парламента с просьбой употребить все свое влияние и убедить министра не настаивать на проведении билля.
Будь мы обыкновенными убийцами или жалкими анархистами, мы легко могли бы взорвать это здание и похоронить под его обломками многочисленных депутатов уважаемого Собрания. Чтобы вы могли убедиться, что наши угрозы не шутка, мы просим вас взглянуть под стол у стены в этой комнате. Там вы найдете адскую машину достаточной силы для того, чтобы разрушить значительную часть этого здания.
Четыре Справедливых Человека ».
Приписка: «Мы вынули запал из адской машины, так что она не представляет опасности».
Прежде, чем письмо было дочитано до конца, лица слушателей побледнели.
Тон письма был столь спокоен и убедителен, что глаза всех невольно направились в сторону стола у стены.
Там было что-то черное и четырехугольное. Толпа законодателей в испуге отпрянула назад. На мгновение она застыла на месте, затем в страхе бросилась к дверям.
– Что это была за штука? – тревожно спросил премьер-министр, и спешно вызванный из Скотленд-Ярда эксперт по взрывным снарядам покачал головой.
– Именно то, что названо в письме, – серьезно произнес он. – Адская машина с вынутым запалом.
– И…
– …достаточной силы для того, чтобы взорвать всю Палату, сэр.
Премьер-министр взволнованно зашагал по кабинету, бормоча:
– Дело становится серьезным… очень серьезным… – И вслух произнес: – Мы сказали уже так много, что нечего теперь скрывать. Передайте в газеты подробное сообщение о случившемся. Если найдете нужным, можете сообщить им также копию письма.
Он нажал кнопку звонка и приказал бесшумно вошедшему секретарю:
– Напишите начальнику полиции, чтобы он предложил тысячу фунтов в награду тому, кто выдаст автора письма, и тысячу фунтов и полную безопасность сообщникам, если они добровольно явятся в полицию.
Секретарь ушел, но эксперт из Скотленд-Ярда остался.
– Ваши люди установили, каким образом машина была внесена в Палату?
– Нет, сэр. Полицейские посты были немедленно сняты, каждый полицейский допрошен отдельно. Никто из них не видел, чтобы посторонний человек входил либо выходил из Палаты.
Премьер-министр задумчиво пошевелил губами:
– Благодарю вас.
Эксперт откланялся и ушел.
На террасе Ольдгет Ист и красноречивый депутат пожинали лавры.
– Я стоял совсем рядом, – сказал депутат. – У меня мороз пробегает по коже, когда я вспоминаю об этом.
– Я спросил лакея, – говорил Ольдгет Ист осаждавшей его группе, – когда он подал письмо: «Где вы его нашли?» Он ответил: «На полу». Я думал, что это обычное объявление, и не хотел вскрывать, но кто-то…
– Это я, – вмешался депутат из Брондсбери. – Я сказал…
– Да, я помню, – любезно поклонился в его сторону Ольдгет Ист. – Прочтя первые строчки, я сказал: «Спаси нас, Боже!»
– Вы сказали: «Будь я проклят!» – поправил депутат из Брондсбери.
– Да, да, я сказал что-то кстати, – согласился Ольдгет Ист.
Три кресла, оставленные в партере в Мюзик-Холле на Оксфорд-стрит, были заняты одно за другим. В половине восьмого пришел скромно одетый Манфред, в восемь – Пойккерт, имевший вид почтенного дельца, в половине девятого – Гонзалес на безукоризненном английском языке потребовавший программу и севший между двумя сообщниками.
Когда в ответ на патриотическую песенку галерея и задние ряды разразились оглушительными рукоплесканиями, Манфред, улыбаясь, наклонился к Леону:
– Я читал в вечерних газетах.
Леон кивнул головой:
– Я едва не попался. Когда я вошел, кто-то заметил: «А я думал, что Бэскеу нет в Лондоне». Ко мне чуть не подошли и не заговорили.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?