Текст книги "Дети гламурного рая. О моде, стиле и путешествиях"
![](/books_files/covers/thumbs_240/deti-glamurnogo-raya-o-mode-stile-i-puteshestviyah-231919.jpg)
Автор книги: Эдуард Лимонов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
О возрасте
В современном мире красивы только девочки
В Монтерчи (Ареццо, Италия), в кладбищенской часовне, есть фреска великого художника Пьеро делла Франческа «Мадонна дель Парто» – беременная Мадонна. Высокая, статная, с оголенной длинной шеей, переходящей в белые плечи, в голубом платье до пят, юная Мадонна холодна, таинственна и невозможно сексуальна. У нее одна разительная особенность: безволосые, голые глаза, то есть веки ее лишены ресниц. Есть нечто отдаленно китайское в этом чарующем лице, как в лицах определенного типа русских девушек. Моделью Пьеро вряд ли послужила наша соотечественница, вероятнее всего, он нашел ее в Ломбардии, населенной завоевавшими Северную Италию германцами и их потомками. К льняным волосикам Мадонны, заплетенным в косички, гладко уложенным по верх головы, на белых шнурах «приделан» темный почему-то нимб – как плоское блюдце. Голубое платье до пола, подобранное под грудью, расшнуровано в области живота, видна белая подкладка, правая рука лежит на животе. Ангелы распахивают, разводят двуполую занавесь в стороны. Мона Лиза, в сравнении с беременной Мадонной Пьеро делла Франческа, – просто торговка рыбой.
Пьеро делла Франческа умер в 1492 году, но его понимание красоты ультрасовременно. Мадонна высока, стройна, под платьем угадываются очертания фигуры, ноги Мадонны начинаются уже где-то под грудью. И этот удивительный, чарующий лик Божьей Матери, выносившей агитатора и революционера… Пьеро делла Франческа – особый художник. Он понимал крупный план и преимущества крупного плана. В наше время крупный план подзабыт и немоден. Человек и его лицо исчезли в массах. Современные фильмы бездарны, потому что они не разглядывают лиц. Так было не всегда. Интерес Пьеро делла Франческа к крупному плану возродил в XX веке кинематографист Пьер-Паоло Пазолини. В его фильмах – замечательно выразительные типажи, он не обращался к профессиональным актерам, но, например, весь фильм «Евангелие от Матфея» держится на замечательных изуверских лицах – и апостолов, и всех действующих лиц истории Распятого, на типажах, на носах, ушах, глазах. Лишенные современных костюмов, этих смешных тряпок, лица обретают некое величие. Самостийное, я бы сказал, величие.
Благодаря Пазолини, может быть, когда я прохожу мимо группы бомжей, то отмечаю их первозданные ужасные, или порочные, или робкие физиономии. В тюрьмах, где я сидел, я наблюдал немало удивительных лиц. К тому же лица имеют свойство меняться. Их преображает несчастье и полностью трансформирует огромное несчастье. Я наблюдал приговоренных к пожизненному заключению до и после приговора. Тяжелая могильная плита пожизненного заключения облагораживает и возвышает человека либо раздавливает его как червяка. Делает его загадочно-мрачным колоссом, на которого обычные люди смотрят снизу вверх, либо живым мертвецом с потухшими очами. Крупный план, таким образом, появлялся в эпохи, когда на Человека возлагались вдруг огромные надежды. Так было в эпоху Ренессанса и в шестидесятые годы XX века. Поскольку сейчас налицо девальвация Человека, потому немоден и крупный план. Что разглядывать Человека, если от него ничего и не ждешь?!
Беременной Мадонне Пьеро делла Франческа, этой холодной и свежей лилии, лет шестнадцать-семнадцать. Это, в сущности, забеременевшая от Духа Святого девочка. (Кстати, она не была женой плотника. Иосиф был «наггар». Это ущербный перевод сделал его плотником, а в Талмуде «наггар» – значит: «образованный человек, эрудит»). И в современном мире красивы только девочки. Пошлые журналы for men представляют нам раздутых до безобразия, сисястых и бокастых чудовищ в то время, как они – уже глубоко падшие вульгарные евы. А высшая красота и прелесть дочерей человеческих проявляется в их подростковом состоянии и держится недолго. Сборник тантрических текстов «Махамудра-Тилаке» рекомендует использовать в тантрических ритуалах девушек, которые, с западной точки зрения, относятся к категории подростков:
«Если не находится другой женщины, можно использовать женщину 20 лет, но не старше. Девушки свыше 20 лет лишены Тайной Силы».
Тайная Сила – это именно то, что есть в беременной от Духа Святого Мадонне Пьеро делла Франческа. Точнее, в той ломбардской девочке, которая позировала Пьеро для Мадонны. Тайная Сила включает в себя талант святости, прорицания, пророчества, кликушества, шаманства, зачатки безумия тоже. Шесть девственниц – служительниц храма богини Весты, шесть весталок, справляли ритуалы в круглом храме, находившемся внутри римского Форума. Они охраняли вечный огонь богини Очага. Весталки принимали обет девственности, нарушение его каралось свирепо: виновницу закапывали живьем. Как видим, человечество и отдельные его народы всегда стремились предохранить в своих девочках Тайную Силу.
Гумберт Гумберт, а точнее, творец Гумберта – господин Набоков, весьма старомодный господин, не совсем понял, что ему было нужно от Лолиты. Ему казалось, что ее юную плоть, тогда как в запахе американского чуингама присутствовала и на него всякий день дышала свежая наивная святость, экстаз святости. Обладание Лолитой давало ему ежедневное наслаждение заглядывать в головокружительную бездну девочки с Тайной Силой, обонять ее, осязать, обладать ею и профанировать. Ибо профанировать святость – высшее наслаждение! Однако загрязнить Лолиту просто плотскими совокуплениями было невозможно и никогда не будет возможно. Тайная Сила сама уходит из них в определенном возрасте, поскольку к тому времени грязнится их сияющая душа. Это неизбежно случается, но пусть это не будет причиной для уныния. Ведь они бывают!
Избегла профанации лишь Девственница Мария, Mater Dei. Потому ей и молятся толпы и целуют ее лик на иконах. В самой христианской церкви были долгое время противники Непорочного зачатия. Самым известным противником концепции Непорочности Девы Марии был святой Бернар Клервоский (1090–1153). После его смерти монах его же аббатства Клерво увидел святого во сне с темным пятном на груди – так его отметили Высшие Силы клеймом за то, что святой Бернар отвергал Непорочное зачатие.
Концепция Непорочного зачатия, так же как и Воскресение Христа, – две гигантские мечты человечества, связывающие нас с Божественным миром. Воскресение, правда, только единожды, и только для одного Сына человеческого, решает проблему смерти. В то время как концепция Непорочного зачатия возвеличивает девочку. Правда, одну девочку, и только однажды.
После смерти мы, «бедные души», вероятнее всего, попадем кто в Чистилище, где содержатся те, что виновны в простительных грехах. Там среди них ходит Девственница Мария, Mater Dei. И ободряет их. А кто-то попадет в Ад. Но Мадонна спасает даже виновных в смертных грехах – тех, кто пылает в Аду. Она ходит там меж сковород и пылающей смолы и прикасается к грешникам холодными пальчиками девочки-подростка. И боль исчезает. Говорят, дьяволу не нравится, что девочка Мария вмешивается в его дела. По крайней мере, средневековый хроникер донес до нас такие слова дьявола: «Я жалуюсь ежедневно Богу об этой несправедливости. Но он глух, когда дело касается Матери, и оставляет ее хозяином и хозяйкой Рая».
Надеюсь, она коснется холодными пальчиками и меня, грешного. Там, в раскаленных ущельях ада.
О вишнях
Вероятнее всего, по отцу я потомок украинских запорожских казаков, бежавших после разгрома Сечи на Дону. Отец мой, Вениамин Иванович Савенко, родился в городке Боброве Воронежской области, согласно историкам, где-то в этих местах родился отец Степана Разина Тимофей. Во времена восстания Болотникова в городке Боброве как-то располагалась его ставка. В XVI, XVII, да и в XVIII веках в тех местах проходила зыбкая граница Российского государства, отделяющая его от Дикого Поля. Украина тогда, если не ошибаюсь, лежала где-то к юго-западу. Когда я был юношей, я не придавал истории своих предков большого значения. Сейчас я все больше и больше думаю, что во мне течет кровь свободолюбивых и независимых мужиков, пришедших из Запорожской Сечи в верховья Дона. И по-новому звучит сегодня во мне гордое казачье: «С Дона выдачи нет!» – так они отвечали на требования посланных из Московии воевод выдать беглых.
В восемнадцать лет я работал в одной бригаде с семьей сварщиков Золотаренко. Их отца звали Захар. Он был историком-любителем и где-то в книгах раскопал моего будто бы предка полковника Запорожской Сечи Савенко. Как бы там ни было, человек из меня получился строптивый и непокорный. Впрочем, в этом виновна, может быть, и материнская кровь: Зыбины вышли из Нижегородской губернии, из мест вблизи сельца Григорово, где родился протопоп Аввакум. А может, я удался сразу в обе линии предков, и именно поэтому у меня такое количество врагов.
Отец мой украинского языка не знал, бабка моя, Вера Борисенко, также по-украински не говорила. Я учился в русской школе города Харькова, но украинский язык нам ввели уже со второго класса. Благодаря этой инициативе тогдашних украинских властей я неплохо знаю украинский язык, без проблем читаю, понимаю и когда-то писал по-украински без проблем. Правда, практики украинского у меня в последующие годы не было. Нет и сейчас. А в моем аттестате зрелости по украинскому языку и литературе стоят «пятерки», в то время как по русской литературе – «тройка». Справедливость в отношениях между мной и моей учительницей русского языка (это была высокомерная молодая женщина с большими пружинами белых волос, приколотыми к голове, похожая на немку) восторжествовала через многие годы после окончания мною средней школы № 8 города Харькова: я стал самым известным русским писателем. Если учительница жива, ей должно быть до слез обидно. Учительница украинского – небольшого роста улыбчивая тетка в костюме (юбка и пиджак), с волосами, выкрашенными в красно-абрикосовый цвет. У нее были абрикосовая помада на губах и очки на носу. Она сумела распознать во мне талант, или я так хорошо учился по украинской «мове», теперь уже затрудняюсь понять, но так вышло. Забавно, что уже тогда, в школе, две учительницы языков символизировали для меня: высокомерная блондинка в пружинах-буклях – Россию, а близорукая, вдвое старше «России», с абрикосовыми улыбками, курящая на переменах, в костюме тетка – Украину. Заметьте – обе державы женские, а вот эСэСэСэР был еще как мужской.
Когда были лета, я ни в какие пионерлагеря не ездил. Мы жили на такой тогда окраине города, что деревни начинались сразу за кладбищем. Зимой там было не пройти из-за снега, весной и осенью из-за грязи, но уже в апреле, если устанавливалась сухая погода, там было классно. Через кладбище, через деревню Тюренка дорога вела к реке. Я либо ездил туда на велосипеде, либо ходил в шортах из вельвета, босиком и с голой грудью. Бунин назвал Харьков «большим южным городом», но это не совсем так. Большой южный город – это Ростов-на-Дону, но Харьков отстоит от Москвы по прямой на восемьсот километров, и потому весна и лето наступают там раньше, а осень позже. Итого набирается лишний месяц теплого времени. Я плелся там по этим дорогам вблизи деревни Тюренка, среди пчел, коров, всяческих пташек и к концу лета обычно бывал цвета темного саманного кирпича. Здоровья, которое у меня еще есть, я набрался там, в буйных зарослях бурьяна, в оврагах, идя через поля, взбираясь на холмы.
Харьков, конечно, не очень-то и Украина во всех смыслах. Там не очень украинская природа. Настоящую Украину в Сумской области, с хуторами, где деды в соломенных брылях ездят на неспешных повозках, где волы, как во времена Овидия, влекут в сенокос огромные холмы сена, где над гречишными полями гудят личными моторами спокойные пчелы, – такую Украину мне удалось увидеть только в возрасте десяти, кажется, лет. Одна из студенток – соседок по квартире – оказалась дочерью третьего, что ли, секретаря Сумского обкома партии, и, поехав на каникулы к родным, она взяла меня с собой, да не в Сумы, а в Богом забытую стопроцентную деревню, населенную дедами, старухами, дивчинами и парубками. У меня дух захватывало от той природы, от гигантских вареников с вишнями и картохой, от древнего меда, который тебе подавали в тарелке и ты должен был хлебать его ложкой, в то время как злорадный дед сидит и щурится, да еще и подсовывает тебе ноздреватый горячий хлеб. Дед тебя испытывает, сколько ты съешь. А если съешь, он тебя добьет варениками с вишнями, – бац на стол дымящуюся тарелку! Вишня еще в большей степени символ Украины, чем сакура – японская вишня – символ Японии. Черешня – это не то, она пресно-сладкая, а вот вишня – ох, глубок ее вкус, благороден! Слезаешь с дерева, кожа вся подрана, губы – черно-красно-синие, довольный собой подросток-мальчик… А студентку, кажется, звали Нина, фамилия, кажется, Крившич. Я был в нее тогда влюблен, мальчик десяти лет.
В Киев я попал в 1964 году. У меня был отпуск, я работал сталеваром цеха точного литья завода «Серп и молот» и летом поехал в Киев, а оттуда в Ригу. Сегодня думаю: а почему я не поехал в Москву? Загадка. Пробыл я в Киеве (никаких родственников, это в Риге у меня жила тетка) всего один день. И Киев мне не понравился. Люди там оказались какие-то сытые и важные, они выглядели замедленными. В Харькове люди бегали быстро, интеллектуально старая столица Украины опережала Киев, а поскольку мы не были столицей, у нас было на много меньше чиновников. Помню почему-то киевские каштаны. Постоял я там на откосе над Днепром, да и уехал. Не мой оказался город.
Украина меня волнует. Из детства дуют теплые дымки от печей ее изб, потягивает тихо влажной полынью после дождя, раздается щелканье бича над волами – «цоб-цобэ!», пахнет коровами. Почему-то индустриальная часть воспоминаний об Украине приходит неохотно и позже – огромные харьковские заводы, вдоль заборов которых шагать устанешь, на некоторых из них я работал. Иногда мне снится сон, как я шагаю через завод «Серп и молот» на третью смену, в руке авоська с завтраком, льет дождь. Иду коротким путем, мой транзит вспарывает цеха, и вот подхожу к нашему. Пробираюсь по горе железного лома и вижу, как в брюхе цеха сидят мои брательники-работяги в брезентовых робах, словно рыцари. Остывает яркий, воссияв на всю темноту, ковш. Только что залили опоки алым металлом. Бригадир Бондаренко пьет молоко. Я радостно вздыхаю – не опоздал. И просыпаюсь.
О смерти
Уже шесть лет прошло после того, как я написал «Книгу мертвых», думаю я, сидя за столом на конспиративной квартире. За высоким окном, в верхней половине которого видно серое московское небо, температура минус 22 градуса.
Конспиративной квартирой я называю помещение, где я живу последние месяцы, скорее в шутку. Поскольку какая может быть соблюдена конспирация, если я, лидер радикальной политической организации, нахожусь под колпаком у российских спец служб?
Впрочем, я не об этом. Я о «Книге мертвых». Издатель Константин Тублин («Лимбус-пресс») время от времени подбивает меня написать продолжение «Книги мертвых»: «Ведь уже столько людей умерли вокруг вас, Эдуард!» Тублин выступает адвокатом Дьявола, думаю я. Писать о мертвых – грустный бизнес. Однако я вынужден согласиться с ним: близкие и знакомые мрут вокруг меня с большой скоростью. В феврале 2003-го погибла моя жена Наташа Медведева. Хотя мы и расстались с ней в 1995-м, развестись, однако, не удосужились, и потому я стал «вдовец», таково мое официальное именование по отношению к браку, мой матримониальный статус, так, кажется? В марте следующего, 2004 года умер мой отец, в возрасте восьмидесяти шести лет. Когда умирают такие близкие люди, то целые пласты жизни ложатся на глубокое дно, в прошлое, становятся верхним слоем Истории.
Я, наверное, бесчувственный человек, ибо, признаюсь, не почувствовал должным образом этих двух смертей: жены, с которой прожил тринадцать лет, и отца – человека, давшего мне жизнь.
Вот как это выглядело.
Смерть, точнее, известие о смерти – это не грустно, это странно…
4 февраля 2003 года, шесть утра. Саратовский централ, третий корпус, где сидят тяжелостатейники, камера с зелеными стенами, красной дверью, зеленым старым, каменным, в трещинах полом. Койки покрашены в синий цвет. Лампочка под сводчатым потолком. Черно-белый телевизор на полке под окном, затянутым решетками, включен, но без звука. Я стою уже в тулупчике, готовый к выходу на «суд-допрос». Мне предстоит противная долгая церемония медосмотра, потом несколько обысков, на мне несколько раз защелкнут наручники, прежде чем я доберусь до Саратовского областного суда, где вот уже восемь месяцев судят меня и пятерых моих товарищей.
За несколько дней до этого утра, 31 января, прокурор Вербин запросил для меня сначала в сумме 25 лет тюремного заключения по четырем статьям, но, принимая во внимание мой возраст, престарелых родителей и так далее, остановился на 14 годах строгого режима.
Я стою, жду. Слышен лязг ключей с нижних этажей. Он все ближе. Выкликаются фамилии, открываются двери, закрываются двери.
Обернувшись на телевизор, я внезапно вижу лицо Наташи Медведевой. Подхожу и поворачиваю ручку громкости. «В ночь со 2-го на 3 февраля умерла певица и писательница Наталья Медведева, жена Эдуарда Лимонова, находящегося сейчас…» – говорит диктор НТВ. Одновременно я слышу лязг и стук дверей, стремительно приближающийся ко мне. И легкое дуновение, вызванное тем, что перевернута страница Истории. И некоторое удовлетворение от того, что судьба моей подруги оказалась достойно-трагической. Стук ключей в дверь. Хриплый голос невыспавшегося «разводного» с примесью саратовской «Примы»:
– Савенко? Суд-допрос!
И дверь уже хрустит средневековыми замками. Сейчас мне не до мертвой Наташи будет. Подумаю о ней, когда посадят в «стакан», там никто не помешает.
В «стакан» я попал не скоро, часа через два. Конвойные запоздали, потом ждали медсестру. Затем мне посочувствовал конвоир Гриша, он видел «Новости» по НТВ, а уже сидя в темноте «стакана», растирая закоченевшие от холода ноги, я получил приветствие от Цыганка. Его повезли в тот же суд, что и меня, – в Саратовский областной, опять после побега.
– Как ты, Эдик?
– Нормально, – ответил я.
У него пожизненное, чего я ему о Наташе буду?
В «стакане» я подумал, что никаких сомнений нет: смерть ее, Наташи, связана с этими четырнадцатью годами, которые мне запросил прокурор. Иначе чего бы она так угадала умереть через два дня после речи прокурора Вербина? Ну, ясно, мы не жили уже вместе, но между нами всегда оставалась связь уважения и придирчивой ревности. Кто честнее, кто трагичнее – так мы особо соревновались. И я ее всегда задирал: и в «Анатомии героя», и в книге «В плену у мертвецов», вышедшей к тому времени, – она читала, там есть жутко неприятная для нее сцена нашего свидания в «Лефортово». Она кричала надсадно адвокату Беляку в телефонную трубку, задыхаясь от злости и срываясь на плач: «Да как он мог! Да он что?» – и, безумная, угрожала мне чуть ли не кулаками своего сожителя.
Вечером молчаливые сокамерники посмотрели со мной более подробный репортаж по НТВ о смерти Наташи. Когда сказали, что она умерла во сне, меня оставили последние сомнения: Наташа умерла от овердозы героина намеренно.
Последние годы были для нее неудачными – не осуществились мечты о славе, не приняли ее музыку. Сожитель. ох, этот ее сожитель, за ним волочилась репутация наркомана.
Когда-то я сказал ей, что смерть от героина – самая легкая из возможных. У нее всегда было мрачное мировоззрение, несмотря на взрывную веселость. И узнав вечером 31 января, что прокурор запросил мне 14 лет, не веря, что мне удастся уйти из плена мертвецов, она получила еще целое ведро мрачного дегтя в собственную свою трагичность и решила не жить. Я довольно часто вижу ее во сне. Могла ли она еще жить? Ну, могла, только зачем? Она прекрасна в формате своей жизни: подлинная, трагическая, пропащая. Темная дочь России.
Отец мой умер от старости. И от того, что уже не хотел жить. Решительно отказался жить, лежал, предоставляя матери ухаживать за собой. Она водила его в туалет и надорвала спину, подымая его, если он падал. Видимых причин его смерти не обнаружено. Он достиг каких-то целей, не видных нам, и больше ничего не хотел. Ему надоело. Он терпеливо дождался моего освобождения и прожил после этого еще девять месяцев, даже выпил рюмку в день своего восьмидесятишестилетия и мирно скончался днем, во сне. Только чаще задышал и умер. Это было еще до оранжевой революции в Украине. Меня на похороны отца не допустила украинская сторона. Еще 25 июля 2003 года при попытке пересечения российско-украинской границы на автомобиле меня задержали украинские пограничники и поставили мне в паспорте штамп, что мне запрещен въезд в Украину до 26 июля 2008 года. Так что отца моего сожгли без меня, в каком-то крематории для бедных.
После оранжевой революции новая украинская власть добавила мне еще год наказания. Через российское посольство в Киеве я узнал (видел копию документа из Министерства иностранных дел Украины), что в августе 2004 года мне добавили год запрещения въезда на территорию Украины и что сейчас (шел март 2005-го) «нет оснований для пересмотра этого запрещения».
Так что оранжевая или синяя – все они одинаково бесчеловечны. Если бы у меня была танковая дивизия, я бы покатил к матери, сминая их проклятые границы, через Белгород в Харьков. И чтоб они разбегались, как вороны. И российские, и украинские.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?