Текст книги "О мостах и о тех, кто на них обитает. Роман-путеводитель"
![](/books_files/covers/thumbs_240/o-mostah-i-o-teh-kto-na-nih-obitaet-roman-putevoditel-291283.jpg)
Автор книги: Егор Авинкин
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
Данила сидел, не шевелясь, и вспоминал сегодняшний день. Действительно, более чем достаточно впечатлений для одного дня. Всё прошло как во сне, когда одна за другой следует невероятные сцены, но вместе они не вызывают отторжения и даже сомнения, наоборот, такие сны сопровождаются неизбежным чувством гармонии, которое нарушается лишь пробуждением. Первым делом он отогнал от себя мысль о том, что вот-вот ему предстоит услышать звон будильника. Ну уж нет. Париж был реален, это следовало признать. И вслед за этим следовало взять себя в руки. Он чувствовал, что мечтательный туман, окутывавший его на протяжении всего дня, постепенно начал отступать. Подступала лёгкая тревога, не тревога, даже, а беспокойство. Наступала минутка здравомыслия, и пора было задуматься о насущных вещах. Например, о финансовой стороне дела.
Любая мечта, имея перед собой малейшую, хотя бы теоретическую возможность сбыться – словом, мечта, представляющая из себя черновой набросок плана действий – неизбежно сталкивается с вопросом денег. Это сочетание идеализируемой цели с материальными способами её достижения не должно никого смущать – возможно, это единственно правильное сочетание, и два этих составляющих поодиночке не представляют собой никакой ценности – более того, в таком виде они могут быть опасны. Дорога ценна, покуда по ней идут ноги.
Данила достал деньги из всех своих потайных запасов и пересчитал. Беспокойство отступило, свернулось в клубок и с довольным видом замурчало, как наигравшийся котёнок. О деньгах можно было пока что не беспокоиться. Судя по подсчётам, основанным на сегодняшних расходах, денег должно было хватить ещё минимум на недели три вполне сносного существования в недешёвой французской столице. Нельзя было забывать о том, что у него не было обратного билета, но эта проблема пока что была далеко.
Деньги на поездку появились у Дани внезапно. Настолько, что в их появлении чувствовалось некое вмешательство судьбы, и именно это чувство убедило Даню, что деньги следует использовать именно так. У Дани была неплохая зарплата, он не чувствовал себя нуждающимся. Новая одежда покупалась исправно и в срок, носки не успевали обзавестись дырками, а рубашки – протёртыми манжетами и воротничками. Постоянно дорожающий бензин также не был проблемой, и бак его Пежо всегда был полон. Иногда хватало денег и на, как они с Катей говорили, «излишества». Раз в одну или две недели они могли позволить себе хороший ресторан – хотя он и чувствовал себя поначалу неловко, словно бы порываясь достать из кармана бумажник и продемонстрировать его официантам – «Честное слово, у меня есть деньги!» Иногда они могли арендовать кораблик, чтобы просто покататься по питерским каналам. Квартира их периодически оживлялась появлением какого-нибудь нового предмета интерьера, чья практическая ценность часто оказывалась под сомнением.
В этом-то и заключалась проблема. Даня совершенно не умел копить и откладывать, он жил в точном соответствии со своей зарплатой. Деньги не задерживались в его руках. Он бы попросту не смог собрать сумму, необходимую для поездки. Вернее, возможность «накопить» даже не приходила ему в голову, и именно поэтому мечта заочно объявлялась труднодостижимой. Робким попыткам Кати складывать деньги в шкатулку мешали разнообразные причины: концерт всемирно известной группы, новый гаджет из магазина электроники, да или просто друг попросил взаймы – Даня был тут как тут, широта души и определённая гордость не позволяли ему мелочно пересчитывать купюры. Париж продолжал оставаться в дымке неопределённости, но помог случай. Даню уволили.
Его невзлюбила главная бухгалтерша. Нелюбовь эта была странна и даже фанатична, и, хотя размах её сложно было объяснить, её истоки поддавались анализу. Проблема заключалась в том, что Даню довольно часто недолюбливали женщины бальзаковского возраста. То ли несчастливые воспоминания о былых ухажёрах всплывали в их памяти, то ли просто зависть застилала им глаза, когда они видели его перемигивающимся с какой-нибудь молодой девчонкой. В результате он удостаивался презрительных взглядов и змеиного шипения чаще, чем заслуживал того на самом деле. Разумеется, не все женщины были такими, некоторые могли ласково посмеиваться над его выходками, и даже флиртовать – не выходя при этом за рамки игры или приличий. Однако тенденция сохранялась. Периодически он встречал женщин с первыми признаками увядания на лице, у которых его собственное существование вызывало полное отторжение, и проще было сбежать от конфронтации, чем пытаться миролюбиво заслужить доверие. Одной из таких дам была Яна Александровна, по должности – главный бухгалтер. Для краткости, да и просто потому что «так было принято», все называли её Яна Санна. Рыбий, непонимающий взгляд исподлобья, блеющий голос и нескладная тюленья фигура – во всем это сложно было заподозрить достойного врага. И это было огромной ошибкой. Первый год прошёл спокойно – видимо, тогда её неприязнь не превышала среднего, бытового уровня, с которым каждому из нас иногда приходится сталкиваться. Возможно, тогда Яна Санна полагала, что Даня здесь не задержится, и предпочитала не растрачивать яд понапрасну. Но поскольку даже он сам в то время не строил никаких далеко идущих планов и с трудом понимал, как ему поступать с собственной жизнью, то уж какой-то бухгалтерше и подавно не дано было предугадать его действия. Даня начал обустраивать вокруг себя зону комфорта – подружился, насколько это возможно, с коллегами – и с косноязычными механиками, и ослепительно-красивыми девушками, которые занимались тем, что стояли на входе и улыбались клиентам (название их должности настолько не соответствовало её сути, что совершенно не отложилось в памяти). Даня, как мог, валял дурака, острил и смешил людей вокруг себя. В то же время он был единственным, кто помнил даты дней рождений всех своих коллег, так что завкадрами могла и не заглядывать в свой специальный файл. Другими словами, Даня идеально вписался в коллектив и пользовался популярностью. Это лишь подогревало ненависть Яны Санны, и вскоре начались первые атаки – мелкие укусы, значение которых, однако, должен был понять любой более-менее проницательный человек. Мелкие замечания, придирки сначала по работе (неправильно заполненная ведомость), потом по внешнему виду (галстук, причёска и т.д.). К сожалению, Данила не был проницательным человеком и напрочь отказывался им становиться. Вслед за этим Яна Санна убедила саму себя, что Даня нечист на руку. Мало-помалу, она заронила сомнение в души многих коллег. Она придирчиво проверяла все его бумаги, сверяла суммы настолько тщательно, словно расследовала многомиллионное хищение, а не просто подписывала очередную бумажку из сотни тех, которые ей приносили каждый день. Для полного унижения она в присутствии Дани звонила его коллегам и уточняла, не завысил ли он указанные в документе суммы. Даня краснел и стискивал зубы. К тому времени он уже начал понимать её намерения. Он терпел по одной простой причине – один знакомый юрист объяснил ему, что таким образом самодурствующая бухгалтерша добивается, чтобы он уволился по собственному желанию, чтобы не платить ему выходное пособие. Даня решил не сдаваться и принял вызов. Он терпел унижения, он терпел подозрения в халатности и растрате. Следует заметить, что подобные условия парадоксальным образом сказались на его работе. Ранее рассеянный и легкомысленный, он смог мобилизоваться настолько, что с разумных точек зрения придраться к нему не было ни одного повода. Это лишь больше злило Яну Санну, её претензии становились всё абсурднее. Даня терпел это, хотя нервы сдавали, и общение с Катей в то время сопровождалось несколькими глупыми ссорами. Но победа всё же осталась на его стороне, хотя победой это можно было назвать относительно. Его всё же уволили по какому-то надуманному поводу, однако выплатили зарплату за четыре месяца. Осадок некоего предательства остался в душе, и чтобы поскорее вымарать его оттуда, Даня вспомнил о своей мечте. Мечте, теперь вполне осуществимой.
Вернувшись в реальность, он вышел на балкон, вдохнул побольше местного воздуха, и затем вернулся в номер – записать в блог все сегодняшние наблюдения.
Глава 8
Круглосуточный травмпункт находился на улице Правды. Район этот располагается чуть в стороне от кипящей жизни города, и днём здесь тихо и спокойно, как в бабушкином шкафу, хотя и немного одиноко. Ночью же здесь становится жутковато от бесцветно-грязных стен с подслеповатыми окнами и чернеющими провалами дворов, похожих на беззубые пасти. Если здесь ночью оказывается прохожий, то он старается поскорее пройти эту улицу до конца, к шумной Владимирской площади, испытывая страх вовсе не за свой кошелёк или жизнь, а гораздо более странную его разновидность – абсурдную тревогу, шепчущую на ухо, что из-за угла сейчас донесётся цоканье исполинских копыт и простёртая медная длань торжествующе нацелится тебе в сердце – извечный кошмар многих петербуржцев, впитанный ими с детства. И даже белая ночь не спасает от него, а лишь усугубляет, привнося ещё больший градус иррациональности.
Впрочем, это подходящее место для такого заведения, как травмпункт. Сюда Катя привезла окровавленного Курта. Всю дорогу он причитал: «Ну что я сказал, это ведь в прошлом, сейчас мир, что я сказал?» – и при этом старался не испачкать кровью заднее сиденье Пежо. Лиза осталась в квартире, чтобы прибраться. Всё ещё клокочущего гневом Уткина подвергли остракизму в маленькой спальне, где он вскоре, несмотря ни на что, заснул. Остальные гости разбрелись, не прощаясь, справедливо полагая, что вечеринка на этом закончена. Помочь вызвались Катя и ещё один парень, присутствовавший при инциденте. Вдвоём они помогли шатающемуся Курту пройти несколько метров по тротуару к травмпункту и затем подняться наверх, к единственному кабинету, из-под двери которого выбивался жёлтый свет. На стук открыл коренастый врач с седоватой бородой, от которой явственно тянуло водкой. Он укоризненно посмотрел на посетителей, словно они пришли среди ночи в его собственный дом, но, увидев лицо Курта с разбитым носом и рассечённой бровью, по-отечески поманил его внутрь рукой, велев остальным дожидаться в коридоре. На робкие возражения Кати о том, что он не говорит по-русски, врач житейски ответил: «А чего мне с ним разговаривать, и так понятно». Дверь закрылась, они остались в коридоре вдвоём.
– Ну что ж, самое время познакомиться. Ты ведь Катерина?
– Обычно Катя, но можно и Катерина, – устало сказала она, – извини, а как тебя зовут? Я не расслышала в этой суете.
– А я Андрей. Можно Андрюха или Андрюшка. Очень приятно.
Он был на вечеринке, однако Катя там с ним почти не разговаривала. Почему-то так получалось, что они каждый раз оказывались в разных помещениях, Катя подсознательно старалась держаться поближе к Лизе, а Андрей находился преимущественно на кухне, общаясь с орудовавшими там девушками, либо сидел на ступеньках лестничной клетки и курил в окружении других гостей. С Катей они лишь изредка сталкивались в прихожей, спотыкаясь о разбросанную обувь, и улыбались друг другу, но не заговаривали, не имея подходящей темы.
Это был высокий брюнет с приятными, чуть насмешливыми чертами лица. Его даже можно было назвать симпатичным, и многие девушки были солидарны с этим мнением, не обделяя его вниманием. Одет он был в ярко-оранжевую футболку с расплывчатым узором, его левое ухо украшала серебряная серьга, а запястья – многочисленные цепочки, браслеты и феньки, позвякивающие и перекатывающиеся при движениях руками. Они определённо были его гордостью. Катя обратила внимание на то, как он, заметив на руке одной из девушек замысловатый кожаный ремешок, предложил ей поменяться и выбрать любой понравившийся из его коллекции. Девушка долго теребила украшения на его волосатых руках, и невооружённым взглядом было видно, что процесс занимал её куда больше результата. Андрей сопровождал это действо довольной, добродушной улыбкой и комментариями из разряда «Смотри, не продешеви!»
Он понравился Кате. Этому способствовала не только внешность, но и расслабленность в его поведении. От большинства присутствующих молодых людей его выгодно отличало чуть ленивое спокойствие и самоуверенность, которая, впрочем, ни для кого не была оскорбительной. В то время как остальные горячились в попытках привлечь к себе внимание женского пола, пытались как можно ярче проявить себя на фоне общества, и потому раздражали своей суетливостью, Андрей вёл себя так, что становилось понятно – он был вполне доволен собой, своим положением в обществе и в мире, и потому не делал попыток что-либо изменить. Это давало ему возможность относиться с уважением к другим, и к девушкам, и к парням – слушать, не перебивая, и говорить лишь тогда, когда есть что сказать. Видимо, благодаря этому качеству он и помог Лизе в улаживании конфликта, и вызвался помочь Кате отвезти Курта в больницу, в то время как остальные молодые люди сделали вид, что они слишком пьяные или слишком уставшие, или честно признались в своей лени. Катя и Андрей сопроводили Курта до машины, сам он прижимал к лицу кровавый ком туалетной бумаги. Катя всё ещё нервничала после увиденной сцены, но её спутник своими легкомысленными разговорами помог ей снять напряжение.
– Знаешь, Катерина, не обижайся, но по тебе видно, что ты не большой специалист по этим делам. Так что сообщаю, вполне себе типичная ситуация, никакой трагедии нет, всё идёт по плану.
Катерина, разумеется, обиделась.
– В чём это небольшой специалист?
– Ну, в пьяных дебошах. Извини, мне так показалось. У тебя вид такой… интеллигентный. Хотя я могу и ошибаться, и на самом деле ты знатная дебоширка и хулиганка. Тогда приношу свои извинения.
Андрей насмешливо склонил голову, всем своим видом намекая, что только что отвесил изысканный комплимент.
Катя рассмеялась.
– Так уж и быть, признаюсь, хулиганить мне ещё не приходилось. Да и выпиваю редко. Хотя настроение в последнее время такое, что, кажется, успею наверстать…
– Тогда мы очень удачно с тобой встретились. Я большой специалист, – скромно признался он.
– Ну надо же. И что, часто такое бывает?
– На травмпункт редко тянет, но просто так руками помахать – таких любителей полно. Пары алкоголя, знаешь ли… Ты не подумай, сам-то я не любитель, просто вижу такое часто.
– Само собой, – успокоившись после нервотрёпки, Катя незаметно для самой себя перешла на сарказм. – И как, из-за чего обычно дерутся специалисты этого дела?
– Да из-за глупостей. Кто-то не так на кого-то посмотрел, что-то не так сказал. Чем, разумеется, задел человеческое достоинство оппонента, – Андрей сделал неопределённый жест рукой, а именно пошевелил пальцами и легко махнул ладонью, при этом немного скривив лицо. По всей видимости, эта пантомима должна была изображать его отношение к описанной ситуации.
– Отдельный жанр – драка из-за девушки. Есть в этом что-то такое, знаешь… благородное, что ли? Правда, девушки обычно этого не ценят и уходят с третьим, пока первые двое дерутся.
– Да, мы так умеем… Хотя, честно говоря, откуда мне знать. Из-за меня никогда не дрались.
– Ну это большое упущение. Я бы с удовольствием из-за тебя подрался, да только тут не с кем. Разве что с врачом. Курт уже точно не боец, хватит с него… Или знаешь что? У меня идея! Давай будем всем говорить, что это они из-за тебя подрались! Так сказать, честь прекрасной дамы и так далее… А из-за чего на самом деле – мы никому не скажем, – Андрей заговорщицки подмигнул Кате.
– Договорились, ловлю на слове. А если серьёзно, ты бы подрался из-за такого?
– Как эти двое? Да нет, вряд ли. В смысле, у меня конечно прадед на войне погиб, а прабабка почти всю блокаду в Ленинграде провела, ну так что же теперь, всем немцам морду бить? Да и потом, это ведь другие немцы. Война закончилась, мы победили. Только мы всё ещё продолжаем воевать, как будто нам не поверили. Все уже дальше живут, а мы всё воюем… Нет, не стал бы я драться, глупость какая-то. И вообще я драться не люблю. Вот был случай, когда я пьяного друга тащил домой, а из-за угла…
Имея большой опыт в другой области, а именно в вымученных разговорах и неловких паузах, Катя подсознательно готовилась к постепенному затуханию речи, снижению осмысленности реплик, которые вскоре сменяются смущёнными улыбками и, наконец, гнетущей тишиной между людьми, которым попросту нечего друг другу сказать. Это случалось с ней сплошь и рядом, и винить можно было либо её саму за собственную закрытость и недостаточное внимание к собеседнику, либо её собеседников за то, что их терпения не хватало на преодоление невидимого барьера, и они слишком рано сдавались, мысленно махнув рукой: «Какая-то она странная». Но сейчас ничего подобного Катя не ощущала. Андрей и не пытался поддерживать разговор, не искал её мнения и не требовал одобрения. Он всего лишь говорил, ловко находя подходящие моменты для пауз, в которые Катя могла уместить одну-две фразы, или просто мычание или кивок головой – не слишком ценные в информационном плане, но всё же они свидетельствовали о её приобщении к беседе. Во всяком случае, нечасто приходилось Кате почувствовать себя участницей диалога, может, и не приносящего особого удовольствия, но, во всяком случае, необременительного. Когда поток историй, подходивших к случаю, иссяк – Андрей рассказывал о похождениях своих друзей (а может, и самого себя), в которых все персонажи только и делали, что пили водку, дрались, попадали в милицию или в больницу, и при этом, благодаря дару рассказчика, оставались обаятельными и непосредственными – так вот, когда этот поток неизбежно иссяк, и оба замолчали, то Катя не испытала привычной неловкости.
Оглядев по привычке ногти, а затем сумрачный потолок над головой, Катя вспомнила о цели их визита и взглянула на дверь, из-за которой доносилось немецкое ойканье и гнусавый, успокаивающий бас доктора. Курт вышел в коридор, замотанный бинтом и с пятнами зелёнки на лице, и посмотрел на своих спутников с по-детски беспомощным видом. Андрей вскочил и начал успокаивающе приговаривать что-то вроде «До свадьбы заживёт», чего его собеседник, разумеется, не понимал. Кате же стало его просто жалко. Нельзя сказать с уверенностью про его прадедушку, но он сам приехал, не неся в душе зла, наоборот, открыв её нараспашку, словно проветривая комнату с застоявшимся, пыльным воздухом. Любопытство, наивность и широкая, искренняя улыбка – все эти детские качества привели его в незнакомую страну, известную лишь по страшным рассказам родственников, новостным выпускам сомнительного качества да русской литературе, всё ещё живой под яркими мягкими обложками. Однако Россия, в своих бесконечных несчастьях обозлившаяся и не доверяющая улыбчивым иностранцам, припомнила ему прегрешение прадеда и выдумала единственную возможную месть обгоревшему телу, лежавшему среди обломков самолёта посреди Таврического сада – наказать ни в чём не виноватого правнука. Чем вероломней преступление, тем бессмысленней наказание. Катя хотела утешить его, но не нашла подходящих слов.
Притихшего Курта усадили на заднее сиденье. Андрей сел спереди, нашёл невесть откуда взявшийся в бардачке диск «Короля и шута» и включил, стараясь развеселить немца. Всю дорогу Андрей ехал спиной вперёд, повернувшись к Курту и стараясь уговорить его подпевать, показывая собой пример. Оперировал он фразами, произнесёнными по-английски и с ужасным акцентом, в котором особенно выделялось настырное «з» вместо английского «th». Катя вдруг с удивлением поняла, что Андрей почти не говорит по-английски и оперирует теперь минимальным словарным запасом, почерпнутым скорее из текстов песен, чем из учебника. Его же самого это совершенно не смущало и полное отсутствие грамматики он успешно заменял своим энтузиазмом. Курт смотрел по сторонам, что-то мычал и иногда с опаской ощупывал распухший нос, словно он был чужим.
Дверь им открыла Лиза, успевшая примерить на себя образ уставшей матери, встречающей загулявшегося допоздна сына. Она проводила Курта до его комнаты, затем вернулась в прихожую к Кате и Андрею и предложила им тоже переночевать, однако нотки радушия в её голосе практически не ощущались. Катя покачала головой и уже начала было разворачиваться по направлению к выходу, но в процессе не очень ловко остановилась, посмотрев на Андрея. Тот смотрел себе под ноги.
– Тебя подвезти? – спросила она его, и тут же сообразила, что Андрей ещё не изъявлял желания уйти.
Он словно бы спохватился, замялся, кинув быстрый взгляд сначала на Катю, потом на Лизу, и пробормотал:
– Конечно! Ну если тебе удобно… Мне на Петроградку. В принципе, недалеко.
Катя поспешно кивнула в направлении пола, боясь поднять глаза на Лизу. Затем вышла из квартиры, спиной чувствуя мерещившиеся ей многозначительные улыбки, и вызвала лифт. Лиза вышла проводить их на лестничную клетку и успела в уже скрипуче-закрывающиеся двери лифта ободряюще подмигнуть Кате. Андрей сделал вид, что не видел этого, рассматривая табло с кнопками.
На улице стояла ночь, пронзённая янтарным светом фонарей. Свет отражался в пустых оконных стёклах и в смоченных дождём улицах, подчёркивая рельеф асфальта. И хотя окружающий город и нельзя было назвать абсолютно пустым – то проезжала на большой скорости машина, то появлялась в арке чья-то фигура и исчезала в другой арке – но всё же чувствовалось, что некие бесплотные силы переводят дух после дневного нашествия людей и вновь овладевают принадлежащим им по праву городом.
Они вышли на Литейный проспект. Оглядевшись вокруг, Катя поняла, что на Дровяной не поедет. С тех пор, как уехал Даня, стало казаться что из квартиры этой выкачали весь воздух, и что голова в ней вот-вот взорвётся в невыносимой тишине вакуума. Сейчас там пусто, мерно дышит темнота, а из окна, на самом дне августовской ночи видна белая женская фигура – памятник в сквере напротив. На подоконнике отражаются синие и красные огоньки от бензоколонки в створе улицы, за Пряжкой. Да проезжает иногда по улице малолитражка, которая словно бы заблудилась и теперь ищет свой дом. Нет, ехать можно было только к родителям на Васильевский.
– Слушай, ты извини, что я вот так, – едва сев в машину, начала Катя. – Вдруг ты хотел остаться… Я просто машинально, думаю, подвезти…
– Кать, да ты чего, за что извинять-то? – искренне удивился Андрей. – Наоборот, здорово, что ты меня до дома подвезёшь. Мне уж действительно домой пора, на работу скоро.
– И когда тебе на работу?
– Классика, к девяти.
Катя скептически посмотрела на часы. Они показывали без десяти четыре. Андрей проследил за её взглядом и рассмеялся:
– Ну, значит, к десяти. Подождут, и вообще, сколько можно… Ой, смотри, небоскрёб.
Уже сонная Катя не сразу сообразила, что он имел в виду, но, посмотрев прямо перед собой через ветровое стекло, смогла убедиться в его правоте. Посреди дороги высился тёмный прямоугольный силуэт, высотой превышающий все соседние дома и по краям слегка подсвеченный светящимися точками. Кате понадобилось около двух-трёх секунд на то, чтобы рациональное начало в ней одержало победу.
– Это не небоскрёб, это Литейный мост развели! Слушай, а наши мосты тоже уже развели?
– Я полагаю, есть только один способ это проверить – озорно протянул Андрей.
Катя круто развернулась (даже не поняв, нарушила ли она правила или нет) и через метров сто свернула на улицу Пестеля. Машина летела вперёд, прямо к изящному силуэту Пантелеймоновской церкви, рёв двигателя отражался от покрытых щербатой штукатуркой стен, а Андрей гнул своё:
– А всё-таки жалко, что не небоскрёб. Представь, было бы смешно – выходим, а тут небоскрёб построили…
Они переехали Фонтанку, обогнули сумрачную махину Летнего сада и уже отсюда увидели, что опоздали. Подъехав ближе и припарковавшись, они вышли из машины. Створка Троицкого моста стояла почти вертикально, фонарные столбы были похожи на голые ветки, а у её подножия дежурили мрачные полицейские.
– Ну вот мы и приехали, – протянул Андрей, – мне как раз на тот берег надо.
Катя покопалась в бардачке и нашла то, что искала. Даня предусмотрительно запасся расписанием разводки мостов. Документ этот настолько важен для петербургских водителей, что встречается у них почти так же часто, как карта города.
– Смотри, Троицкий сведут через два часа, – сказала Катя.
– Понятненько… А тебе куда нужно?
– Мне на Ваську. Вот, могу успеть на Шмидта, его сейчас на полчаса будут сводить.
– Ну ладно, езжай тогда, не буду больше задерживать, – развёл руками Андрей.
– А ты как? Что, так здесь и останешься?
– Да что такого? По Марсову полю прогуляюсь, у огня погреюсь. Время быстро пролетит.
– А за мостом… тебе далеко?
Андрей пожал плечами.
– Да нет, минут пятнадцать пешком. Я на Каменноостровском живу, в доме Бенуа, слышала о таком? Там во дворе ещё кино часто снимают, – объяснил Андрей, и извиняющимся тоном добавил, – Я там комнату в коммуналке снимаю.
– И хорошее кино? – невпопад спросила Катя, просто чтобы что-то сказать.
Андрей рассмеялся.
– Да я не знаю, сериалы какие-то. Ладно, езжай, а то на мост опоздаешь. Спасибо, что подвезла.
– И тебе спасибо, – машинально ответила Катя и села в машину. Андрей помахал рукой, и она тронулась с места.
Мост Лейтенанта Шмидта дождался её и пропустил на другой берег. Он уже несколько лет назывался Благовещенским, и хотя название было недурно, да и больше подходило мосту, первым встречающему корабли из Финского залива, всё же Лейтенант Шмидт осел в памяти Кати с детства, и она никак не могла заставить себя называть его по-другому, подтверждая своё василеостровское происхождение.
С моста она свернула налево и поехала по пустынной набережной, к золотому куполу храма, в соседнем здании с которым находилась её родная квартира. Памятник Крузенштерну на набережной, с сурово скрещенными руками на груди словно проводил машину глазами, спрашивая при этом «Почему так поздно?». Катя махнула на него рукой и завернула во двор своего дома. Через минуту она уже была дома, прошла на цыпочках через кухню, чтобы не разбудить родителей, и повалилась на диван.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?