Текст книги "Компромат на кардинала"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kompromat-na-kardinala-23477.jpg)
Автор книги: Елена Арсеньева
Жанр: Исторические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 12
ЗАТАКТ
Россия, Нижний Новгород, ноябрь 2000 года
Наблюдательная соседка оказалась совершенно права: убийца Никиты Львовича Леонтьева стрелял именно с балкона. Попал он туда с верхнего этажа, из пустой квартиры. То, что она пустует, было известно от подкупленного агента из риэлторской конторы «Волга-Ока». От этого же агента за немалую сумму были получены на один вечер ключи, хотя никакого труда не составляло открыть элементарный гаражный замок столь же обыкновенной отверткой. Но не хотелось поднимать лишнего скрежета, а к приходам незнакомых людей, желавших посмотреть пустующую квартиру с целью ее последующей покупки, в подъезде уже попривыкли, вряд ли кто сможет точно вспомнить, был там кто-то в вечер убийства или не был. Человек, стрелявший в Леонтьева, имел все шансы запутать следствие. Он аккуратно подобрал все гильзы, он не оставил в квартире никаких следов, пришел и ушел незамеченным. Если бы не глазастая соседка… Правда, о глазастой соседке убийца ничего не знал. На счастье Людмилы Михайловны! А впрочем, какой смысл был ее бояться? Видеть она никого не видела, а странная девушка могла разыскиваться лишь как соучастница либо свидетельница убийства, но никак не его исполнительница.
Свидетельницей девушка не была – убийца совершенно точно знал, что его никто не видел. Соучастницей – ну разве что невольной. Не подозревая о той участи, которая уготована Леонтьеву, она тем не менее так заморочила ему голову, что он ничего не видел и не слышал вокруг себя – курил на кухне в форточку, набираясь, надо полагать, храбрости перед последним и решительным штурмом этой хорошенькой сероглазой крепости в мини-платьице, даже не замечал шевеления на балконе, пока у самых его глаз не мелькнула смутная тень, а потом не вспыхнуло нечто – тут-то Леонтьев и простился с жизнью. Вряд ли даже успел понять, что его убивают! И уж тем паче не знал он, даже вообразить себе не мог, за что с ним это сделали!
Убийца ничего против Леонтьева лично не имел. Он и видел-то жертву раза два в жизни – а если точнее, именно два: в первый – когда тот вышел из «Рэмбо» с девушкой, ну и потом с балкона – лицом к лицу, в последний миг его жизни. В казино его вел напарник. Такая у него была задача: приятная и непыльная. Сиди себе в полутемном зале, потягивай винишко да знай смотри в оба глаза, чтобы клиент с девочкой не смылись куда-нибудь незаметно. А потом убедись, что они вошли в квартиру, и дай сигнал. А потом напарнику оставалось только пришпилить на дверь знак – и вся его работа! Как говорится, не бей лежачего, хотя именно он считался ответственным за операцию. Руководил ею тот, другой, приезжий человек, ну а здесь, на месте, отвечал за исполнение напарник убийцы. Стрелять же досталось тому, кто стрелял. Впрочем, ему было не привыкать стрелять в людей.
Исполнять заказы, стало быть.
Когда убийца Леонтьева (то есть в то время жертва была еще жива, но это роли не играет, это мелкие детали!) увидел знак, который должен был появиться на двери жертвы, в первую минуту он решил, что его наниматели спятили. Незаметно переглянувшись с напарником, он понял, что и тот придерживается того же самого мнения. В этом знаке, с их точки зрения, не было никакого высокого смысла. Убийцы Леонтьева, как и все наемные убийцы на свете, обожали некие высшие совпадения, которые потом позволили бы им подспудно оправдать себя на том суде, где рано или поздно придется предстать каждому. Но они столько раз отправляли на этот суд каких-то других людей, что не очень-то верили в возможность его над собой.
Ладно, бог с ним, с тем судом, если он и произойдет, то случится это еще очень не скоро, какой смысл беспокоиться об этом?
Беспокоиться же следовало вот о чем: оказалось, что девчонка не должна была уйти от Леонтьева живой! Что за нелепость такая? Зачем убивать свидетельницу, которая никого не видела? Нет же, приказ был недвусмыслен: найти и обезвредить, прямо как в кино. Какой от нее вред, от этой глазастой психопатки, одетой в платьишко с декольте до пупка? Однако приказ был однозначен. И мальчишку, о котором было сообщено, тоже предстояло убрать. Ну, там дело терпело, исполнители еще даже не видели его в лицо, а вот насчет девушки все было сказано вполне определенно.
Да ладно, впервой, что ли? Рано или поздно все помрем, чего дергаться-то? Хуже было другое. Хуже было то, что денег им пока не дали за сделанную работу. А они и так сидели на полном подсосе. Значит, деньги предстояло как-то добыть. Как? Ну, видимо, старым дедовским способом: выйти на проезжую дорогу с кистенем и грабануть первого же встречного прохожего-проезжего.
Неохота было почему-то. Словно бы предчувствия какие-то нелепые томили убийцу Леонтьева! Ну не хотелось ему пылить по мелочам!
Как позднее выяснилось, «предчувствия его не обманули». В некой опере так поют, однако убийца Леонтьева и знать-то об этом не знал. Просто подумал: не обманули, мол, предчувствия, да и шабаш!
Глава 13
ТВИСТ-ПОВОРОТ
Франция, Париж, ноябрь 2000 года
Где-то в мире вовсю летали самолеты, однако аэропорт Шарль де Голль жил по своим законам.
Близился вечер, Тоня весь день ничего не ела, однако не чувствовала голода. Напряжение, владевшее ею, было слишком сильным, порою невыносимым. Смуглый дьявол куда-то исчез с глаз долой, однако она чувствовала его присутствие всей кожей, ощущала его взгляд, словно какое-то клеймо, подобное, к примеру, той лилии, которую всю жизнь носила на левом плече зловредная и обворожительная миледи Винтер.
Правда, какой-какой, но уж обворожительной сейчас Тоня никак не была и не могла быть. Костюм помялся, некогда элегантное пальто, которое она таскала переброшенным через руку, выглядело тусклой тряпкой, туфли начали немилосердно жать, а тоненький кашемировый свитерок, надетый по дурацкой привычке на голое тело, вдруг вздумал колоться. Вдобавок в аэропорту из-за огромного количества скопившегося народу сделалось ужасно жарко. Слава богу, что Тоня всегда носила в сумочке маленький флакончик с любимыми духами «Burbery week-end», и теперь она то и дело опускала руку в сумку, открывала флакончик и осторожно касалась благоухающим пальцем то кончиков ушей, то шеи, то висков, то затылка, стараясь делать это, конечно, незаметно.
Увы, незаметно получалось не всегда. Уже дважды, воровато обернувшись – не видит ли кто ее манипуляций? – Тоня почти наткнулась на торопливо отведенный взгляд высокого парня в серой щегольской куртке и зеленоватом клетчатом шарфе. Конечно, все туристы более или менее прибарахлились и приоделись в благословенной Франции, стране магазинов, однако этот светлоглазый был до того хорошо одет, что Тоня даже всерьез задумалась, а русский ли он вообще-то. Новые скоробогачи не выглядят так изысканно, однако тип лица у этого блондина был явно славянский. Может, какой-нибудь белоэмигрант, вернее, потомок таковых?
Парень держался особняком, хотя жаждущие отправки в Москву русские уже не то чтобы подружились, а почти сроднились. Женщины болтали о детях и мужьях, косметике и тряпках, мужчины осторожно прощупывали деловые связи, пара-тройка туристических малышей носилась туда-сюда по залу ожидания с таким визгом, что даже у зомбированно-вежливых сотрудников аэропорта порою проскальзывала на лицах откровенная классово-национальная вражда.
Молодой человек в серой куртке смотрел на вновь образованную человеческую общность с выражением отстраненным, порою что-то черкая тоненькой изящной ручкой в маленьком блокноте, и Тоня вдруг поняла, что его отстраненность – просто маска, на самом же деле он пристально наблюдает за происходящим, прислушивается к каждому долетающему до него слову, а самые интересные свои наблюдения записывает.
Может, это писатель? Им как бы по долгу службы полагается фиксировать свои впечатления. Да, этот парень куда более походил на писателя, чем та компания разномастных и разноплеменных фантастов, с которыми Тоня вволю наобщалась в опасном городе Нанте, где остался приснопамятный musee des Beaux Art. Один из них – русский, между прочим, еще молодой, но уже дико знаменитый, более похожий на добродушного шкипера с этой его щекастой бородатой физиономией и трубкой, распространявшей аромат совершенно дивного табака, и сейчас находился в поле ее зрения, однако руки его вольготно лежали на подлокотниках кресла и не были заняты никакими блокнотиками и карандашиками. С другой стороны, ну чего тут фиксировать фантасту, они же сидят в аэропорту Шарль де Голль, а не на пересадочной станции космолетов на каком-нибудь Альдебаране или альфе Кассиопеи! Знаменитый фантаст оставался видимо безучастным к происходящему, однако, когда все возбудились после переноса вылета на завтра и принялись бузить, требуя на расправу самое высшее начальство «Эр Франс», он охотно принял участие в общем оре, внезапно перекрыв его трубным гласом:
– «Эр Франс» – бэд компани! «Эр Франс» – бэд компани! – а потом столь же внезапно погрузился в прежнюю трубочную нирвану.
Тоня нарочно посмотрела, как будет вести себя блондин. Он не орал. Он спрятал ручку и блокнотик в карман, потом вскочил на транспортер, оказавшись таким образом выше всех орущих, и поднял руку. Уже несколько испуганные собственной смелостью (ввиду импровизированного митинга начали прогуливаться два ажана) старые и новые русские радостно уставились на самостийного лидера, который вежливо и обстоятельно, с мягкими, убедительными интонациями разъяснил, что переживать не о чем. Компания-де обязана устроить всех на ночь, причем, если до места ночлега предстоит добираться, то «Эр Франс» оплатит пассажирам и проезд, пусть даже и на такси, туда и обратно. Эта бэд компани также никуда не денется и накормит всех ужином и завтраком.
На лицах пассажиров выразилась гамма самых разнообразных чувств. С одной стороны, погано, что придется вернуться домой фактически на сутки позднее. С другой стороны, велико искушение на халяву скатать в Париж еще раз. С третьей стороны, особо востроглазые успели заметить, что некоторые рейсы все-таки отправляются! В аэропорту стало заметно свободнее: теперь держали только дальнее восточное направление. Улетели англичане, немцы, чехи и венгры. Самое ужасное состояло в том, что улетели даже хохлы!
А ведь на днях в Париже с официальным дружественным визитом побывал российский президент! Говорят, лакомился в каком-то обалденном ресторане на Елисейских Полях жареной свиной ножкой… И подложить после этого такую свинью русским?! Ну что это со стороны французов, как не саботаж, не дискриминация по отношению к русским?! Реванш за Москву и Березину, что ли?!
Блондин тем временем на очень недурном французском заговорил с маленькой точеной брюнеткой, представительницей «Эр Франс». Судя по карточке, пришпиленной к карманчику, ее звали Моник Блонди. Мадам Моник была так разъярена русским бунтом, что даже не замечала: верхняя пуговка ее форменного жакета расстегнулась, и в вырезе был виден кружевной бежевый лифчик, в котором трепетала маленькая, но весьма симпатичная грудь. Блондин, ведя беседу, с серьезным видом смотрел то ли на лифчик, то ли на его содержимое. Что характерно, туда же пялились все стоящие вокруг мужики, а также некоторые дамы, любительницы бежевого белья. Тоня носила только белое, но почему-то тоже таращилась на грудь мадам Моник.
Вдруг соблазнительница сказала нечто, от чего блондин встрепенулся.
– Товарищи, – произнес он вроде бы негромко, однако его почему-то все сразу услышали и доверчиво повернулись к нему, – мадам Моник говорит, что над Москвой завис колоссальный грозовой фронт, который нельзя преодолеть, но можно облететь. Здесь и сейчас совершил посадку самолет «Люфтганзы», который идет в Нижний Новгород. На борту есть свободные места. А среди нас есть люди, которые намерены были через Москву добираться в Нижний. К примеру, я, потом вот этот господин, – он кивком указал за заволжца, о котором Тоня, признаться, успела уже подзабыть, – вот девушка, – он в упор взглянул на Тоню, и она почему-то растерялась от улыбки, которая блеснула в светлых прищуренных глазах. – Ну и другие еще, наверное? А возможно, кто-то не захочет остаться в Париже и пожелает добраться до Москвы через Нижний? Разницу в сумме берет на себя «Эр Франс». Правда, вылет через два часа, мы будем на месте рано утром, учитывая время в пути и разницу во времени, а все поезда отправляются на Москву только поздним вечером, так что даже не знаю…
Заволжец решительно вынул из кармана паспорт и билет:
– Где менять-то?
Тоня машинально последовала за ним. А больше никто не пожелал отправиться к кассам и переоформлять билеты.
Что? Лететь через Жмеринку в Европу? Упустить возможность переспать в хорошем отеле, отведав яств шведского стола и обобрав проклятых капиталистов? Вместо этого очутиться в этой богом забытой «столице реформ»? Нет уж. Все хотели только в Москву, в Москву, в Москву, словно чеховские три сестры!
Тоня, которая уже отдала билет решительной мадам Моник, вдруг засомневалась. Конечно, перспектива заманчивая, но откуда этот блондин вообще знает, что ей надо не в Москву, а в Нижний? Откуда?! Может быть, конечно, случайно оказался рядом, когда они с заволжцем братались по поводу внезапно обнаруженного землячества. А вдруг… вдруг этот блондин – не настоящий блондин, а один из подручных дьявола, который прежде таскался за Тоней будто привязанный, а теперь его что-то не видать. Небось смекнул, что Тоня его заприметила-таки в Нанте, потом взяла на заметку здесь – и решил обезопаситься, послав с нею вместе подсадную утку?
Или коршуна, это уж как угодно. В роли утки, вернее, курицы есть все шансы выступить Тоне. Она расслабится, заснет – сил-то больше нет, целый день на ногах, да в каком напряжении! – а коршун ка-ак тюкнет ее втихаря своим клювом…
Не лучше ли не менять шило на мыло, а терпеливо ждать отправки рейса в Москву?
Ну да. А ночью в парижском отеле, куда отвезут всех, в том числе и дьявола, под покровом темноты этот злой гений…
Тоня лихорадочно огляделась. Нет, дьявола не видать. Может, пошел покушать? Может, он даже и не знает про внезапно выпавший из гиперпространства рейс в Нижний? Может, удастся от него улизнуть? А блондин, очень может статься, существует сам по себе, а вовсе не является пособником врага рода человеческого? Ну не может, не может ведь так обалденно улыбаться плохой человек…
Впрочем, насчет улыбок обольщаться не стоит! Вспомнить хотя бы Сережу, Альдемаро из Лерина (учителя танцев). Когда он дает себе труд взглянуть на самую неуклюжую из своих учениц (Тоню Ладейникову, стало быть) и улыбнуться ей – из чисто педагогических побуждений, конечно, чтобы приободрить! – у Тони начинается натуральная дрожь в коленках. Невероятные Сережины глаза смотрят, кажется, в самую душу. Ох уж этот его взгляд: темный – глаза-то цвета горького шоколада! – и в то же время свет излучающий. Чудится, какие-то сверкающие, звенящие нити протягиваются в эти мгновения между ним и Тоней, у нее сладко сжимается сердце, и приходится силой напоминать себе о Катьке, о Витале, о том, сколько лет вообще пролегло между Сережей и ею, да между ними препятствий больше, чем было между Ромео и Джульеттой. К тому же пусть бог спасет женщину, которая бросит свою жизнь к ногам этого юного Казановы! Но все-таки словно бы никого не остается в этот миг меж ними, время останавливается. Сердчишко колотится в мгновенной, дурацкой надежде: «А вдруг он?..» А он вдруг переводит взор на другую трепещущую дурочку, и ты видишь, что в глазах его тот же светлый пламень, и та же нежность, и тот же тайный, сокровенный смысл, и понимаешь, что Сергей просто не умеет смотреть на женщин иначе. Казанова – он и есть Казанова!
Тоня тряхнула головой, отгоняя долгоиграющее Сережино очарование, и задумалась: к чему это все вдруг вспомнилось? Ах да, она размышляла, верить ли взгляду блондина.
Однозначно – нет. Пусть он даже и чист, как ангел, а все-таки доверяй, но проверяй. Хватит с нее и дьяволов, и ангелов. В самолете надо умудриться сесть от него подальше и не спать, пусть даже придется ломать себе для этого пальцы, как обстояло дело с персонажем какого-то романа – кстати, фантастического! – давным-давно читанного Тоней. Не спать! А в аэропорту сразу хватать такси и мчаться к Витале. Может, загадочный блондин утратит Тонин след и отвяжется?
О, вот отличная идея! Надо обеспечить свою безопасность в Нижнем тем, что позвонить Витале. Пусть встречает ее, желательно вместе с Катькой. И они поедут ни на каком не на такси – Виталик не даст деньгами швыряться, – а на рейсовом автобусе, в массе иных-прочих людей. Ангелу будет к ней не подойти. Авось и обойдется все, как оно обходилось до сих пор.
В самом деле, ежели обошлось дважды, почему бы не продолжить традицию в третий раз?!
И Тоня отправилась обеспечивать свою безопасность – звонить бывшему мужу. Неподалеку от автоматов она снова увидела дьявола, который прижимал к уху мобильник и что-то говорил. Тоня попыталась поймать хоть слово, но дьявол тараторил с поистине адской скоростью: ее итальянский был слабоват для таких изысков. К тому же она опасалась подходить слишком близко и вслушиваться: дьявол ее пока что не заметил, не стоит попадаться ему на глаза и впредь.
Может, и в самом деле все обойдется?
Глава 14
РОКК-ПОВОРОТ
Из дневника Федора Ромадина, 1779 год
Продолжение записи от 12 декабря
Антонелла… Ее зовут Антонелла. Среди сонма прекрасных имен я пропустил прекраснейшее, не смог его угадать, а значит, никогда не сядет на мою трепетную ладонь эта самосветная птица – счастье!
– Я ждала тебя раньше. Теодолинда давно спит, она сегодня рано улеглась. Где ж был ты?
– Ну, я…
В его заминке мне почудилась насмешка судьбы. Этот неведомый Серджио опоздал на свидание, увлекшись, может быть, другой, тогда как я отдал бы жизнь, чтобы хоть на миг оказаться рядом с недоступной для меня Антонеллой!
– Нет, не говори, – ее ладонь прижалась к его губам и была тотчас покрыта поцелуями.
Господи, я видел каждое их движение так отчетливо, словно все вокруг освещало солнце, а не луна! Или это был свет любви, струившийся из необыкновенных глаз Антонеллы и озаряющий все вокруг?
– Нет, не говори. Я не хочу принуждать тебя лгать. Ты был у… него?
Голос ее дрогнул. Так дрожит голос у женщины, если она с трудом сдерживает слезы. Вот когда я пожалел, что еще не перенял обычая италианцев носить при себе для всякого случая кинжал! С каким наслаждением я вонзил бы его в грудь ветреного Серджио, не ведающего своего счастия!
– Антонелла, bella, belissima, умоляю тебя… Твои слезы разрывают мне сердце! Этот человек мой духовный отец, моя мать, умирая, поручила меня ему. Я ему обязан всем, всем. Даже встречей с тобою! Ты вспомни, ведь я впервые увидал тебя на мессе, которую служил отец Филиппо. И с тех пор…
– И с тех пор он понял, что я стою на пути к тому будущему, кое уготовано тебе по воле твоей матери и твоего духовного отца. Думаешь, я не знаю, что он оговаривает меня пред тобою?!
В голосе прекрасной девушки звенело исступление, а в голосе Серджио – негодование:
– Неправда! Это неправда! Ревность застит тебе разум, Антонелла. Никогда отец мой не позволил ни единого грубого слова о тебе. Он благословляет мою любовь к тебе, как все, что дорого мне, как мои картины и офорты. Да знаешь ли, что он сказал? Он хочет подарить мне все офорты Пиранези, собранные им за многие годы. Он хочет, чтобы они украсили стены моего дома… нашего с тобой дома!
– Я не понимаю. Нашего дома?
– Да! Отец Филиппо сказал сегодня, что понял свою ошибку. Я еще не готов жить в мире только лишь духовных радостей, земная суть моя довлеет надо мною. И он смирился с этим. Он готов благословить наш союз!
– Нет, я не верю. Почему вдруг?.. Что произошло?!
– Отец Филиппо сказал, что нынче ночью ему было видение. Он отпустит меня – если я сам этого пожелаю. Он еще сказал, что напоследок откроет мне некую тайну, которую заповедало ему…
Юноша не договорил. Мне почудилось, будто некий сгусток тьмы вдруг отделился от непроглядного скопления теней в конце проулка и набросился на Серджио.
Через мгновение, проморгавшись от изумления, я понял, что это были люди. Четверо в масках!
Антонелла испустила крик, но в ту же минуту чья-то грубая рука с такой силой оттолкнула ее от решетки, что девушка упала наземь и осталась недвижима и безгласна.
Лунный свет померк в глазах моих, сменившись тысячей солнц, взорвавшихся в приступе неистовой ярости. Кто этот негодяй, посмевший причинить ей боль, быть может, лишивший ее жизни?! Коли так, и он не проживет лишнего мгновения!
Я бросился в драку, вспомнив, как ходили на дворовых кончанские мужики у нас в Красивом, как бились стенка на стенку, как я стаивал то в одной, то в другой стенке, дабы испытать удары двух первейших в округе кулачных бойцов: батюшкина повара Силуяна и кузнеца Пахома. Бывал я ими бит неоднократно, однако же и от них успел кое-чему научиться, Пахом даже сказал мне о прошлый год, потирая ушибленное мною крутое плечо и болезненно морщась:
– Ну, ты силен, молодой. Таково хорошо, что не в глаз вдарил, не то ослепнуть бы мне в одночасье! Однако же помни: когда правой бьешь, левой не позабывай прикрываться. Было, было, так и подмывало меня влепить тебе в зубы, пока ты размахивался, да пожалел я тебя: ну кому ты щербатым нужен будешь, а, Федор Ильич?
Что скрывать: уроки великодушного Пахома были мною в ту ночь позабыты. Не о защите думал я, когда вломился в драку с напором медведя, поднятого среди зимы из берлоги и проворно стряхивающих со своих боков наглых выжлецов2929
Охотничьих псов.
[Закрыть]!
Римляне оказались на диво мелки доблестью. Правда сказать, они и не были готовы к столь яростному и единодушному отпору. Не стану скрывать: Серджио, вырвавшись из рук супротивника и уложив его мастерским тычком под горло, отчего тот захрипел и смирно прилег под оградою, и потом держался геройски. Он даже выхватил стилет, который, правда, был тут же вышиблен из его рук и со звоном отлетел куда-то в сторону, и продолжал драться врукопашную. Он не наносил ударов зубодробительных, зато причинял разбойникам чувствительную боль.
Я уложил одного и другого из тех, кто, не разобрав, откуда ветер дует, ринулся на меня в горячке боя, а потом повернулся к своему невольному сподвижнику. И вовремя, не то ему туго пришлось бы. Тот самый злодей, коего Серджио послал отдохнуть под оградою, успел очухаться, подняться на ноги и изготовиться к броску. В лунном свете сверкнуло лезвие, чудилось, выпрыгнувшее из его рукава, но тут я вступил в схватку.
Надобно сказать, потомки удалых гладиаторов не перевелись еще в Риме. Кинжал либо стилет перелетел в левую руку этого задиры, а правой он принялся бить меня по чем ни попадя. Дважды кулаки наши встретились в воздухе, и диво, что мы не раздробили друг другу костяшки пальцев. Мои, во всяком случае, все раскровавлены и ноют весьма чувствительно до сих пор. От души надеюсь, что и ему была причинена боль не меньшая, а то и большая!
В конце концов мне надоело махаться с ним, всякую минуту ожидая, что искушение быстро разделаться с врагом возобладает над благородством и кинжал будет пущен в ход, нанеся мне коварную рану. Я врезал ему в живот… он согнулся вдвое, однако не упал, а резво кинулся в глубину проулка, хриплым, сдавленным голосом выкрикивая проклятия, которые мне ни малого вреда не причинили, однако оказали оживляющее воздействие на его поверженных противников, словно команда к отступлению. Побитые кое-как поднялись и кинулись наутек. Мы с Серджио порывались их преследовать, но не могли прежде не взглянуть на Антонеллу, которая уже пришла в себя и взывала нежным голоском о помощи к Святой Мадонне, поскольку в такую глухую пору некого было больше молить о наказании злодеев.
Увидев, что Серджио невредим (разорванная одежда и всклокоченные волосы в счет не идут), она едва не обезумела от радости и принялась на все лады изъявлять свою любовь к нему. Серджио не отставал от нее в своей пылкости. Глядя на этих двух детей, цепляющихся друг за друга, я едва не облился слезами – умиления и зависти враз. Но тут мои влюбленные оторвались друг от друга и обратили на меня равно восторженные взоры и восклицания.
Матушка Пресвятая Богородица! Чего мне только не привелось выслушать! Особенно усердствовал Серджио, который с одного взгляда распознал во мне умелого драчуна. Впрочем, и я называл его бойцом доблестным и стойким. Спросил, кто могли быть негодяи, которых мы только что разогнали, но не получил ответа. При этом дивные очи Антонеллы, кои были устремлены на меня с таким выражением, что я ощущал себя не просто человеком хорошим, но отличным, самым лучшим, первейшим в мире героем – небось даже почище Александра Македонского и Ганнибала! – померкли. Она явно хотела что-то сказать, но удержалась лишь в последний миг. Впрочем, Серджио (да и я, немало слышавший из их беседы) понял, что имела в виду красавица.
– Ты не права! – пылко возопил Серджио. – Отец Филиппо не мог иметь отношения к этой предательской заварушке. Ведь banditti3030
Разбойники (ит.) .
[Закрыть] стремились причинить вред прежде всего мне, а он никогда не смог бы этого сделать, поскольку любит меня как родного сына!
Антонелла на миг потупилась, признавая свое поражение, но затем вновь воздела взор и принялась благодарить меня с той непосредственной нежностию, коя в устах женщины любой другой национальности казалась бы почти бесстыдной, однако у римлянки воспринимается как самое естественное проявление чувств.
– Знайте же, – сказала она мне с мрачной решимостью, – что ежели бы мой возлюбленный погиб, я бы немедленно наложила на себя руки, и адский пламень не напугал бы меня!
Я пробормотал какие-то общие фразы, думая при этом только об одном: ах, кабы мне такую любовь! Кабы ради меня было сие сказано! Да я заложил бы душу врагу рода человеческого за то, чтобы оказаться на месте Серджио!
Однако немота сковала уста мои. Казалось, сражаясь плечом к плечу с молодым римлянином против его недругов, я принял на себя некие моральные обязательства, побуждающие меня накрепко запереть сердце и уста. Они оба, и Антонелла, и Серджио, видели во мне токмо благородного защитника, поборовшего разбойников. Ну как я мог явиться пред ними в образе ином, открыть чувства свои, которые этим прекраснодушным детям показались бы гнусными и даже кощунственными?!
Словом, я молчал как рыба, как пень, как мертвец, лишь изредка делая на устах улыбку, и не удивлюсь, если б красавица моя (увы, я даже мысленно не имею никакого права называть ее так!) в конце концов сочла бы меня за придурковатого, а выражаясь на италианском наречии, за полного stupido3131
Глупца (ит.) .
[Закрыть]. Успеть окончательно разувериться в моих умственных способностях помешал, однако, истошный вопль, раздавшийся из приотворенного окна того дома, возле коего происходило описываемое действие:
– Антонелла! Антонелла! Где ты?!
– О мадонна! Проснулась Теодолинда! – в ужасе выдохнула Антонелла и, на миг припав с прощальным поцелуем к Серджио, который, конечно же, очутился тут как тут близ решетки, исчезла в полной таинственных теней глубине садика.
Чтобы удержаться и не ринуться вслед за нею (она ведь унесла с собой мое сердце, ну мыслимо ли телу без сердца жить?!), я стал озираться и нашел-таки, что искал: тот самый нож, который разбойники выбили из рук Серджио. Подобрал, вручил ему. Это был длинный и узкий стилет, которым, как мне кажется, довольно трудно нанести рану болезненную, однако при известной ловкости можно столь удачно чиркнуть по горлу, что противник даже и не поймет, как настигла его гибель. Я обратил внимание на его причудливую рукоять с завитком по низу, который при надобности мог защитить стиснувшие его пальцы от брызг вражеской крови да и вообще позволял стиснуть рукоять как можно крепче.
Серджио молча принял стилет, молча спрятал его. И мы с моим соперником-другом остались стоять лицом к лицу, совершенно не представляя, что делать с нашим знакомством дальше.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?