Читать книгу "Москва: мистика времени"

Напиши мне письмо…
Кропоткинский переулок, 5

Я блуждал в игрушечной чаще

И открыл лазоревый грот…

Неужели я настоящий

И действительно смерть придет?

О. Мандельштам

Оба создателя образа незабвенного Остапа Бендера – Илья Ильф и Евгений Петров – были и сами большие шутники, обожавшие розыгрыши. К тому же оба они, как и полагается истинным газетным корреспондентам, которые могут полагаться только на себя, были людьми весьма предприимчивыми.

На самом деле Петров – псевдоним, взятый по имени отца. Тот был учителем истории и вполне мог гордиться прожитой жизнью, ведь оба его сына – Валентин Катаев и Евгений Петров – стали уникальными писателями. Собственно, именно из-за того, что Валентин Катаев уже прославился своими сочинениями, Евгений и взял себе псевдоним, посмеиваясь:

– Да сколько же будет в литературе кататься Катаевых?

В Москву Петров приехал из Одессы в 1923 году. Поселился он в Кропоткинском переулке в небольшом домике № 5 (сейчас сохранился лишь участок, сам старенький дом снесен). Эту огромную, бестолковую, переполненную коммунальную квартиру позже он вместе в соавтором Ильей Ильфом описал в «Золотом теленке», назвав Вороньей слободкой. Но на самом деле название возникло задолго до появления культового романа. Один из современников писателя вспоминал:

«Такое название Евгений Петрович сперва дал своему реальному жилищу, а потом уже перенес его в роман вместе с похожим описанием обстановки и обитателей этой квартиры. Были в действительной «Вороньей слободке» в Кропоткинском и «ничья» бабушка, и «трудящийся Востока – бывший грузинский князь», и многие другие персонажи, описанные в романе».

Описание оказалось настолько ярким, что москвичи с тех пор так и звали свои легендарные коммуналки – Вороньими слободками. У Евгения Петрова была особая страсть: он всю жизнь коллекционировал конверты. На почтах он скупал их пачками. Но как достать конверты, погашенные иностранными штемпелями, тем более в 30-х годах ХХ века, когда Советская страна жила за железным занавесом? Гениальный «папа» Остапа пошел по стопам «сыночка»: придумал феноменальный ход. С разрешения Союза писателей он «переписывался» с кем-то из-за границы, а на самом деле отсылал письмо на. заведомо ложный адрес. Естественно, через пару месяцев конверт возвращался к самому Петрову с пометкой: адрес неверен. Зато на нем стояло множество различных штемпелей иностранных почт.

И вот однажды в апреле 1939 года Петров послал письмо в Новую Зеландию, столь любимую литераторами еще по культовому роману Жюля Верна «Дети капитана Гранта». Петров придумал город Хайдбердвилл, уверенный на сто процентов, что такого замысловатого названия просто не может быть. Придумал и улицу Ратбич, дом № 7. Затем сотворил самое главное имя адресата: Мэрилл Оджин Уэйзли. Немного зная английский язык, составил коротенькое послание:

«Дорогой Мэрилл! Прими искренние соболезнования в связи с кончиной дяди Пита. Прости, что долго не писал. Надеюсь, что с Ингрид все в порядке. Поцелуй от меня дочку. Она, наверно, уже совсем большая. Твой Евгений».

Письмо вернулось только в августе. Но это было не его, Петрова, письмо! Вскрыв неизвестный конверт, писатель прочел:

«Дорогой Евгений! Спасибо за соболезнования. Нелепая смерть дяди Пита выбила нас на полгода из колеи. Поэтому, надеюсь, ты простишь, что мы не сразу ответили. Мы с Ингрид часто вспоминаем те два дня, что ты провел с нами. Глория совсем большая и осенью пойдет во второй класс. Она до сих пор хранит мишку, которого ты привез ей из России. Твой друг Мэрилл».

Прочтя такой ответ, Петров смутился. Не может же быть подобных совпадений! Он никогда не знал никакого семейства Уэйзли, не был в Новой Зеландии и уж конечно не дарил никакой девочке Глории никаких мишек! Да он же всех их придумал – и город, и семейство! Может, это чья-то шутка?! Петров еще раз внимательно осмотрел конверт. Он был настоящий! Как и штемпель «Новая Зеландия, почта Хайд-бердвилл». И адрес отправителя, и имя, полностью выдуманные, оказались реальны! Но главное, как он мог быть с ним знаком?!

Петров перевернул конверт и наконец понял, что там еще что-то есть. Оказалось, фотография. На обороте подпись: «Высылаю фото, которое я тогда сделал, но ты, торопясь, не смог забрать». И дата: «9 октября 1938 года». С фотографии на писателя смотрел он сам, обнимавшийся с каким-то мужчиной крепкого телосложения. У Петрова дыхание перехватило. Да что же это такое?! Он не знает этого человека, а 9 октября прошлого года он был…

И тут писателю вообще чуть не стало плохо. Он вспомнил, что именно в этот день загремел в больницу в бессознательном состоянии. У него отказали легкие, и врачи несколько дней боролись за его жизнь. Так что же выходит, в это время его дух (или фантом – называйте как хотите) попал в Новую Зеландию, общался там с этим самым Мэриллом?! Не потому ли в памяти писателя всплыли его координаты, когда он думал, что просто придумывает их?!

Все это было слишком невероятно, чтобы забыть о странном письме и оставить все как есть. Петров написал второе послание Мэриллу. Но 1 сентября развернулась Вторая мировая война, и ответа не пришло. Ну а потом началась Великая Отечественная война. Евгений Петров, несмотря на белый билет, добился назначения военным корреспондентом. Он часто летал на фронт и передовую. 2 июля 1942 года самолет, на котором он вылетел на линию фронта, пропал. Вероятно, он был сбит фашистами. Евгению Петрову было всего-то 39 лет.

Ну а в Москве на квартиру Петровых принесли письмо из. Новой Зеландии. Вдова писателя не говорила по-английски, и ей перевели текст. Сначала шло взволнованное приветствие Мэрилла, потом его восхищение мужеством советских людей, сражающихся с фашистскими завоевателями. А в конце старый друг Петрова вспоминал, что когда писатель гостил у них, то бесстрашно влез в холодное озеро.

«Я испугался, когда ты стал купаться, – писал Мэрилл. – Вода была очень холодной, но ты сказал, что тебе суждено разбиться в самолете, а не утонуть. Прошу тебя, будь аккуратнее – летай по возможности меньше…»

Получается, Евгений Петров, а вернее, мистическая составляющая его подсознания заранее знала, как погибнет писатель…

Недаром его друзья вспоминали, что, садясь в самолет, он всегда становился хмурым и замкнутым. Это он-то, который в обычной жизни постоянно шутил…

Мистика старой открытки
Моховая улица, 26; Пречистенка, 5

А посреди толпы задумчивый, брадатый

Уже стоял гравер – друг меднохвойных доск…

О. Мандельштам

Каждые Времена собирают свои коллекции. Раньше москвичи – Третьяковы, Рябушинские, Морозовы – собирали картины и скульптуры. Для этого в их просторных особняках хватало места. Ну а если нет, так они специальную пристроечку возводили, как говаривал Павел Михайлович Третьяков, – флигелек. Ну а как коллекция разрасталась – могли и целый музей для нее построить.

После революции, понятно, все изменилось. Коллекционирование было признано буржуазным пережитком. За такое можно было и в лагеря попасть. Но, конечно, страсть пересиливала, коллекции все равно собирались – только уже по-тихому, таясь, озираясь. Ну а поскольку «большие» предметы – картины, мебель, скульптуры – требовали площадей, то основная масса коллекционеров перешла на «малогабаритные» собрания – марки, монеты, спичечные коробки и прочая. Среди них оказались и филокартисты. Не знаете, кто это? А это те, кто с истинной страстью собирает открытки.

Для таких коллекций много места не требовалось – альбомчик к альбомчику можно поставить на книжную полочку. Правда, и тут хватало подводных камней и опасений. Ведь все «буржуазное», ясно, попало под запрет, в том числе и дореволюционные открытки. Да и то – к чему они девчонкам в алых косыночках, плюющим семечки на лавочках московских бульваров, или парням в красных рубашоночках, орущим по вечерам после работы матерные частушки? Дореволюционные открытки – ведь сохраненные воспоминания о дамах-красавицах в элегантных платьях, о праздновании Рождества с рождественской звездой, о праздниках именин с цветами и шампанским. Весь этот ушедший мир с его ценностями и красотой был объявлен бывшим. Ну а его открытые письма, некогда радовавшие людей, опасными. За хранение их можно было и в ЧК попасть.

Но люди хранили. Во избежание возможных репрессий отклеивали марки царских времен, заклеивали чистыми листиками бумаги адреса и текст на обороте «Со светлым Днем Пасхи!», «Со Святым Рождеством!», дабы никто не мог уличить их в том, что член семьи был когда-то «их сиятельством» или «штабс-ротмистром» и даже просто проживал в доме «их благородия господина такого-то».

^{Открытка с домом Пашкова}

Впрочем, со временем появились и открытки советских времен. Сначала агитационные, репродукции дозволенных картин, потом потихоньку – изображения детишек, цветов, сельских колхозных пейзажей и городских улиц, переименованных в честь героев нового времени.

История, о которой пойдет речь, касалась именно такой открытки, изображающей знаменитый дом на Моховой – бывший дом Пашкова, ну а в советские времена – ставший одним из зданий Библиотеки имени В.И. Ленина.

История этого дома легендарна и загадочна. Вкратце дело обстояло так. Особняк был построен на одном из самых сильных и мистических мест Москвы. Недаром же в романе М. Булгакова Воланд со своей свитой отдыхали именно на террасе этого старинного дома, откуда вся Москва им являлась как на ладони. Но вот во времена «темные» – века эдак с XIII или XIV – земля эта именовалась Ваганьковским холмом, а потом и Старо-Ваганьковским и принадлежала царскому дому. Ибо именно сюда выходили тайные ходы, прорытые из Кремля на случай осады. Тут же и находились меняльные дворы, где за определенный взнос в царскую казну меняли «заморскую денгу» на отечественную – московскую. Ну а в тайных подвалах подземных ходов располагались секретные схроны – сундуки с царскими запасами.

Словом, место было секретное, потаенное, вполне мистическое. Обо всем этом можно прочесть в книге «Москва мистическая». Здесь же просто упоминание – для осознания места и времени. Даже если взглянуть попристальнее на само название улицы – Моховая, есть о чем призадуматься и чему удивиться. Конечно, историки уверяют, что здесь продавали сухой мох, который раньше использовался в строительных работах для заделки щелей и мелких дырок. Вот и стала улица зваться Моховой. Но мы посмотрим производные от слова «мох». Мохнатый – так называли черта, дабы не поминать нечистого. Мошить – закладывать мхом щели, но и скрывать, набрасывать пелену, утаивать. Моховать – заделывать дыры, но и. колдовать. Забавно получается – моховать на Моховой. Нет, недаром Воланд облюбовал это местечко…

Однако и другие чувствовали волхвование Моховой. Недаром ее, как и весь Старо-Ваганьковский холм, окружили церквями сплошным кольцом. Пусть непонятные, неземные Силы окажутся заперты понадежнее.

В 1783 году весь огромный земельный участок, практически весь Старо-Ваганьковский холм, купил отставной капитан-поручик лейб-гвардейского Семеновского полка Петр Егорович Пашков. Был он из военной семьи, но сказочно разбогател отнюдь не на военном поприще, а на винных откупах. Говорят, стал первым водочным королем России. Связи имел огромные, вот и сумел прикупить на вечное пользование землю в самом престижном районе Москвы.

^{Дом Пашкова}

Выкупив участок, приказал все имеющиеся постройки снести и заново выстроить парадный и роскошный дворец, дабы поразить всю Москву немереным богатством. Действительно, денег на постройку не жалел. В архитекторы взял великого Василия Баженова, строившего в самом Кремле государев дворец, да не потрафившего Екатерине Великой не столь своими постройками, сколь вечными стремлениями отразить в этих постройках масонское видение мира, начиная от особых знаков масонства и кончая мистическими символами мироздания.

Правда, к тому времени, когда Пашков пригласил Баженова выстроить свой дворец, архитектор уже был не в чести – грянула «царицынская катастрофа» – Екатерина повелела снести построенный дворец в Царицыне. Но Пашков от архитектора не отказался, напротив, пообещал громадное жалованье. Не потому ли обиженный на монаршую власть Баженов развернул дворец Пашкова задом к Кремлю?..

Как бы там ни было, великолепнейший белоснежный дворец был готов в самые кратчайшие по тем временам сроки – Пашков справил новоселье уже в 1786 году. Вся Москва сбегалась посмотреть на новое чудо света. Действительно, дворец был невероятно красив, а вокруг него разбит волшебный сад, куда запустили ярких разноцветных птиц, свезенных из иноземных стран. Еще были выкопаны пруды «на аглицкий манер» с лебедями и двумя бассейнами. И весь город сходился на том, что прекрасней этого дома-дворца и быть не может.

Однако счастья в «прекрасных» стенах не было. Видно, гений места, восхитившись белоснежной постройкой, характера не сменил и в обещаниях обманул. Баженов, грезивший о прощении императрицы, которое она бы дала, увидев столь прекрасный дворец, в своих ожиданиях обманулся. Его авторство так и не признали официально. И до сих пор идут споры – кто же автор блистательного классицистического Пашкова дома. К тому же никакого особого гонорара архитектор не получил от прижимистого заказчика. Сам же Пашков, несмотря на все неимоверное богатство и красоту своего дворца, радости тоже не испытал. Вскоре его разбил паралич, вынудив передвигаться на коляске. Пашков перестал выходить, дворец сделался замком, в котором жизнь замкнулась в четырех стенах. Ну а поскольку Пашков никого не принимал, то даже год его смерти не удалось установить. То ли он скончался через четыре года после постройки дворца, то ли прожил в замке добровольным привидением до 1800 года. Словом, Пашков дом похоронил своего хозяина заживо…

Мрачная история из мрачных времен… Но кто бы знал, что и история научного ХХ столетия – века атома, нейтрино и первых компьютеров – окажется не светлее? Однако вернемся из прошлых времен XIX столетия в год 1947-й к одному из московских коллекционеров. Фамилия у него была как раз Пашков. Не потому ли он и занялся коллекционированием изображений Пашкова дома, долгое время до революции называвшегося Музеем Румянцева (тоже коллекционера, подарившего коллекцию городу), а в послевоенные годы ставшего главной библиотекой Страны Советов.

Были у коллекционера Пашкова разные изображения старинного распрекраснейшего особняка Москвы. Ведь наш Пашков работал в типографии «Московский рабочий» на Петровке, 17. Там, в типографском киоске, он мог прикупать себе разные издания. Но особое предпочтение отдавал наш собиратель открыткам. Ну а после войны как раз «Московский рабочий» и начал печатать на открытках изображения Москвы как столицы государства, победившего фашизм. Сыскался и другой грандиозный повод – празднование 800-летия самой Москвы. Так появились изображения Красной площади, центральной улицы Горького и знаменитого здания Моссовета (бывшего дворца московского генерал-губернатора – того самого здания, о котором уже шла речь, но будет разговор и дальше). Но восторг нашего коллекционера вызвала плотная открыточка с эмблемкой «800 лет Москвы», датированная 1947 годом – «Москва. Здание Государственной библиотеки им. В.И. Ленина (б. Румянцевский музей). Гравюра на дереве художника М.И. Полякова». Цена 40 копеек. Тираж всего-то 50 тысяч. Редкость по временам, когда открыток издавалось хоть и мало, зато тиражи их зашкаливали за миллионы.

С трепетом приобрел Пашков это «открытое письмо» в местном типографском киоске и принес домой. А надо сказать, что жил он на Пречистенке в домишке, ютившемся во дворе старинного дома № 5, построенного еще в XVIII веке – тогда же, когда и сам знаменитый дом Пашкова. Правда, дом ТОГО Пашкова блистательно возвышался над городом, а дом нашего Пашкова уже готов был разрушиться. Но что коллекционеру до потеков на стенах, если в его руках истинное сокровище – новая открытка.

Она и вправду была хороша. Картон плотный. Печать отменная, глубокая. Четкость редкостная – каждую линию видно. Конечно, гравюра была черно-белой. Но цвета угадывались, «прочитываясь» на раз. Прекрасный белоснежный Пашков дворец возвышался на холме. К нему вела анфилада гранитных лестниц – округлая, словно приглашающая подняться и войти. Над самим зданием символом времен трепетал алый флаг Победы. По тротуару у здания шли прохожие. Они о чем-то переговаривались, весело оглядываясь друг на друга. Они были радостны и счастливы – люди, победившие в ужасающей войне. И как приметы будущей – еще более счастливой и обеспеченной жизни по мостовой ехали автомобили. Один. Второй. Третий…

Коллекционер Пашков ахнул. Третьим был пугающий «черный воронок». Тот самый, в котором к москвичам являлись ночные гости, увозившие в неизвестность вновь открытых «врагов народа». И Пашкову вдруг абсолютно четко представилось, что «воронок» этот заворачивает на его улицу Пречистенку и вдруг въезжает во двор его дома № 5. Еще секунда – и раздается стук в ЕГО дверь.

Господи, спаси! Уж лет двадцать Пашков, как истинный советский человек, не произносил никаких молитв. Да и 1947 год не столь страшен, как приснопамятный 1937 год, будь он проклят! Но руки у коллекционера задрожали, ноги сами понесли его к стулу, на который он и упал в холодном поту.

Ну будь бы он сам – один. Но ведь жена милая – Любушка. И сынок Ромушка. Они же станут семьей «врага народа». Им же все в жизни будет закрыто, если от него не отрекутся. А не отрекутся – так и их ждет лагерь…

Пашков провел рукой по вспотевшему лбу. Что это он?! Это же открытка! Простая открытка! С чего он взял, что она – вещая?! Надо успокоиться и лечь спать. Скорее всего, он просто устал – переработал. Вот и мерещатся ужасы…

Наутро придя на работу, Пашков застал в типографии создателя гравюры – художника Полякова. И уж не ясно, с каких глаз, но старый печатник вдруг кинулся к нему, потащил в укромный закуток на лестнице и зашептал жарко, уговаривая:

– Товарищ! Мил мой человек! Убери, будь другом, «воронок» с картинки! Ну чего людей пугать?! Ведь краса-то какая – белоснежный дом! И люди веселые – впереди же праздник. 800 лет столице нашей! А тут…

Пашков замялся, закашлялся. Он же и не знал толком этого художника – а ну как тот прямиком побежит в органы?! Пропал тогда и сам Пашков, и семья его, да и в типографии начнутся чистки. Как же – не углядели, не выявили «врага народа» с его смутными речами!

Но Поляков только пятерню запустил в свои черные волосы:

– Да оно, конечно, батя… Но ведь я не сам. Опытные товарищи из Союза художников подсказали, что выгравировать-то. Да и тираж ведь издан!

– А мы переиздадим! Допечатаем! Она же быстро разойдется, эта открыточка. Всего-то 50 тысяч на всю страну. Да ее уже через пару недель и не станет. Раскупят. А ты убери «воронок» и по новой приноси!

– Ты что, не понимаешь, батя? – прошептал Поляков. – Это ж по новой Комиссию проходить надо. Цензурировать. Печати «к дозволению» получать.

– А зато переиздание! Сам знаешь, так только в особых случаях делают.

– Где же я его возьму, случай такой?

– А тут уж я постараюсь. – Пашков нервно облизнул губы. Плохая привычка, а никак не отделаешься. – Я ж в Трудовом комитете. Я ж старейший печатник. И член партии. Мы от народных масс бумагу напишем. Что очень нравится картинка. Что дух советского патриотизма и все такое. Ты только флаг сделай поболе, и чтоб он колыхался. Праздник ведь! Не хочется о плохом-то думать!

– Ну ладно… Я погляжу…

Поляков вздохнул, оглянулся – не подслушал ли кто – и пошел вниз по лестнице. А Пашков остался, тяжело дыша. И все думал: чего это он завелся? Зачем с такой просьбой высунулся? Надо быть как все. Тише воды ниже травы. Высунувшуюся голову-то уж точно в «воронке» пригнут…

Но видно, в просьбе старого типографского рабочего-коллекционера была высшая надобность. Уже через пару месяцев вышла другая открытка. На ней все то же самое. Только среди машин «черного монстра» нет. А Пашков дом – такой же красавец.

И вот надо же, в тот день, а вернее, в ту ночь, когда печатник Пашков принес домой эту новую «исправленную» открытку, во дворе его дома № 5 раздалось урчание мотора. Пашков выглянул и ахнул в ужасе. «Воронок» – машина органов! Сердце упало куда-то вниз и, наверное, покатилось по полу. За кем?! Неужели за ним?!

Но вышедший из машины особист обошел «воронок» и ткнул ногой по колесу.

– Менять надо! – послышалось во дворе.

Сколько же людей замерли у окон, не зажигая света?! Сколько сердец застучало в ужасе?!

А из машины тем временем выскочил второй – парень помоложе.

– Щас сделаем, Ефим Ефимович! Сей миг! И поедем. Сей миг!

Парень вытащил запаску и начал сноровисто менять колесо.

Сколько невидимых людей за окнами облегченно вздохнули. Не за мной! И вообще ни за кем! Просто остановились. Колесо поменять. Господи Святый – просто колесо поменять!..

Уже через полчаса, как машина уехала, дом засыпал. В радости. Не сейчас! Не сегодня! Можно поспать. И только Пашков, непонятно почему вытащивший из комода свою новую открытку, то ли молился на нее, то ли вспоминал со счастливой улыбкой художника Полякова. Кто знает, может, и правда просьба старого коллекционера и труд художника-гравера сделали невозможное – отвели беду от жильцов дома на Пречистенке?! Кто знает? Неисповедимы же пути Господни.

Ну а современные коллекционеры и сейчас гоняются за редким тиражом «допечатки» той легендарной открытки. Белый дворец возвышается над легендарной Моховой. По мостовой неспешно идут люди, наверное думая о предстоящем празднике города. И машин мало – всего два роскошных вместительных и по-старому громоздких, но таких красивых автомобиля.

Вот такую историю рассказал старый филокартист. Конечно, открытки – всего лишь малая часть быта. Не картины, не книги антикварные. Но и у них есть свои легенды.

P. S. Михаил Иванович Поляков (1903–1978) – известный советский художник-гравер, мастер книжной иллюстрации. На его творчество оказал сильное влияние наш великий гравер Владимир Фаворский.

Поляков работал в разных жанрах и техниках (писал и маслом, и гуашью). Но предпочтение отдавал все же гравюре и ксилографии. Здесь у него был высочайший уровень профессионального мастерства и собственный стиль. Больше всего Поляков любил работать в книжной графике. Он иллюстрировал произведения А.С. Пушкина, В.А. Жуковского, И.-В. Гёте, В. Гюго, Г. Гейне, Ф. Вийона и др. При жизни ему принесли известность два альбома – «Максим Горький» и «Пушкинские сюжеты» (рубеж 40–50-х годов ХХ века).

Сейчас его творчество подзабыто. А ведь хороший был человек и замечательный художник. Может, вспомним?