Текст книги "Пламя моей души"
![](/books_files/covers/thumbs_240/plamya-moey-dushi-252087.jpg)
Автор книги: Елена Счастная
Жанр: Техническая литература, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Леден сидел за столом уж больше для того, чтобы без присмотра ничего здесь не оставлять, чем для того, чтобы веселиться. И вовсе не нравилось ему то, что стрый быстро о смерти брата позабыл, да и других забыть пытался заставить. В том и не было ничего плохого: мёртвым в своем мире лучше живётся, коли в Яви живые не печалятся и слёз напрасных подолгу не льют. Но уход отца казался ему недобрым знаком, словно от этого всё только запуталось сильнее.
Не выдержала шума и Елица. В какой-то миг встала и собралась было уходить. Вскинулся на своём месте Чаян, вырвал руку из хватки Ледена, который попытался его удержать от глупостей. Все вокруг даже на миг замерли и притихли, ожидая, как сейчас что-то случится.
– Куда ты, Елица? – гаркнул он на всю гридницу. – Останься ещё, выкажи уважение нам и гостям нашим.
Княжна только взглядом его тяжёлым окинула, а после опустила его на княгиню, которая неподвижно сидела рядом и внимательно смотрела на сына.
– Я выказала его достаточно. На утренне, знать, свидимся.
Она вышла степенно из-за скамьи и к двери направилась. Чаян лишь взглядом её проводил. Еримир смотрел на него неодобрительно, но молчал. Хоть и понимал, верно, что дочь его княжича и вполовину так не привлекает, как Елица. Только на неё тот смотрел весь вечер и ждал хоть одного слова.
Княжна ушла, а Чаян сел на своё место. И после уж, как ни развлекал его разговорами и байками Знаслав, как ни улыбалась ему боярышня, когда удавалось ей перехватить его взгляд, а ничто не сумело вернуть ему живости и благого расположения духа.
Леден тоже, признаться, посматривал на пустующее место Елицы – и не понимал ещё, чего там увидеть желает. Благо его в Остёрске никто из девиц не ждал, а то было бы сейчас ему так же неловко и тяжко, как и брату.
Наутро, как поднялось светило над густыми дремучими лесами, над тёмными, что земля вала, стенами города, начали собираться люди на вечевом поле. И те, кому ответ держать придётся, кому стол княжеский теперь занимать, и просто посадские – посмотреть, послушать, а то и вмешаться, если понадобится. Шумно становилось, нарастала толкотня, каждый пытался подобраться ближе к серёдке, чтобы ничего не упустить. Пришли бояре и старосты, что прибыли в Остёрск к назначенному дню. Вышли к народу Леден с Чаяном, поднялись на помост, что срубили только накануне – он ещё пах стружкой и смолой. И от запаха этого, что сопровождал каждый раз изъявление людьми своей воли, становилось внутри так неспокойно, и вспоминалось снова, что умер недавно отец. Иначе долго ещё не пришлось бы стоять здесь, вдыхая дух сосновых оструганных стволов и людского нетерпения да любопытства.
Чаян, казалось, был спокоен, а может, просто вял после буйно проведённой ночи: когда Леден отправился к себе в горницу, он ещё сидел за столом вместе с Знаславом и ближней дружиной своей, уничтожая очередной бочонок браги. Плечи его нынче укрывало корзно из дорогой узорной ткани, привезённой когда-то из Ромейской империи знакомым купцом. Леден надел нынче такое же, только не чермное, а синее – такое ему больше подходит. Вставали рядом с ними, как на ратном поле – плечом к плечу – ближники. Для охраны тож, если кому побуянить захочется, хоть княжичи и сами за себя постоять могли.
Но даже Чаян потерял невозмутимость, загорелся, как появилась у помоста Елица с неизменной своей наперсницей, которая, кажется, с каждым днём всё строже становилась. Словно и правда девицу оберегала. Брат ловил взгляд её, да всё безуспешно. Не смотрела на него княжна, озиралась в толпе, разглядывала лица бояр, словно уже по ним прочитать хотела, кого они князем новым назовут. И вдруг на Ледена взор подняла. Прямо, ничуть не скрываясь – и он хотел бы понять, что кроется в нём, таком внимательном, открытом – и не мог.
Как собрались наконец все, кто должен был, заговорил первым волхв из святилища Остёрского: давеча он требы принёс большие на капище Перуна, чтобы спросить его совета, кому из братьев должно стол княжеский отдать. Никого, кроме других волхвов, на обряд тот не допустили, и ждали теперь слова волховьего все, затаив дыхание. Порой его лишь хватало, чтобы решить судьбу одного из сыновей, как и случилось однажды с Знаславом и Светояром. Тогда и веча-то долго не было: узнали люди, что Перун огонь свой опустил на чашу старшего сына – так и порешили. Чего языками зря молоть?
Вышел вперёд, встал перед Леденом и Чаяном, повернувшись лицом к толпе, волхв Ёрш, не молодой, да ещё не совсем старый муж. По ним, жрецам Богов, не всегда и понять можно, сколько им лет накапало. Он качнул своим посохом с оловянными подвесками на сучковатом навершии, опираясь на него удобнее – и те тихо зазвенели, словно капель по весне.
– Справил я требу щедрую Перуну, – начал он размеренно и как будто задумчиво слишком. – Ждал, как опустит в одну из чаш огонь свой Громовержец. Жгли девять костров вокруг него, видели девять зарниц над лесом, с южной стороны. Девять кругов обошли по святилищу посолонь и девять раз обратились… И никакого ответа я не получил.
Толпа вздохнула, как одна большая грудь богатыря. Ощутимо разлилось в стороны разочарование людей, непонимание, как такое могло случиться. Ведь ни разу ещё не бывало такого, чтобы Перун не пожелал знак свой подать, выбрать того из достойных праправнуков. А тут… Как понять теперь?
Даже сам волхв, похоже, того не знал. Он стоял, вцепившись обеими руками в свой посох и молчал теперь, сказав, видно, всё. Но посадские вместе боярами таращились на него, словно ждали, что он ещё что-то поведает, развеет сомнения.
– Может, попутал ты что, Ёрш? – выкрикнул кто-то из толпы. – Может, был всё ж огонь, да ты решил, что выбор Перуна небе неугоден?
Волхв обернулся на зубоскала, но тот либо хорошо спрятался, либо и вовсе поспешил сбежать. Да его, верно, остановили бы.
– Раз Перун волю свою не изъявил, значит, нам решать теперь. По-людски, – нарушил повисшее на вечевом поле молчание воевода Забура. Голос его громкий и сочный – таким только приказы и отдавать – пронёсся над головами посадских, и те зашевелились наконец, сбрасывая оцепенение. – Я считаю, что старший сын Светояра должен стол княжеский занять. Уж это право никто из Богов не может оспорить.
Неуверенный одобрительный гомон прокатился по толпе. Сложно сказать что-то против Богами данного права первому сыну место отцовское перенимать. И казалось уже, что вот оно, решение – принято. Погалдят люди, и тем всё закончится, как бояре поддержат воеводу. Но рокот десятков голосов стих, а вместо него раздался вдалеке тихий раскат грома от надвигающейся грозы. Сизые, точно ворохи журавлиных перьев, тучи нависли над лесом и поползли, захватывая ясный с утра небосклон кусок за куском, словно пожирая.
– Это ли не знак Перуна? – вскинул руку к небу Ёрш. – Он согласие свое даёт на то, чтобы старший сын Светояра княжил!
Люди позадирали головы, наблюдая за медленным наступлением темноты, что тащили вслед за собой набрякшие от готового пролиться дождя тучи. Послышались отдельные выкрики в поддержку слов волхва. Но многие и молчали. Да Чаян всё равно приосанился, затоптался в ожидании и на Ледена покосился.
В тягость было стоять здесь неведомо зачем. Только взгляд один ещё держал его от того, чтобы не оборвать вече, отказавшись от всего своим словом. Смотрела на него Елица. То и дело касался её взор кожи – ощутимо, до странности ласково. Словно жалела она его, что ли? Но сейчас жалость её не раздражала, не злила, а будто придавала сил оставаться на месте и ждать решения, как того требовал закон.
– А может, это гнев его? – выкрикнул кто-то из толпы. – Может, не хочет Перун, чтобы Чаян князем стал – вот и злится?
– И верно, – поддакнули с другой стороны, – какой из него князь? Когда он жену свою любую убьёт, коли дитя родить той надо будет?
Чаян стиснул зубы едва не до скрипа. Вперёд шагнул уже вступаться за себя самого, но смолчал покамест.
– А я согласен с людьми, – выступил среди бояр ещё один муж, высокий, седоголовый Проскей.
– Что же? – взъелся тут же воевода. – Ледена на княжение предложишь? Так он, кажись, не лучше будет, коли о наследниках говорить. И вовсе пуст, что кувшин старый – никого зачать не может.
– Проклятие снять бы. Да как?.. – рассудил о своём Ёрш.
Тут и Ледена в груди раскалённой кочергой царапнуло. Стоят, судят, что на торгу, какого жеребца лучше взять, да всё изъяны находят, чтобы цену сбить. Он встал рядом с братом. Тот повернулся к нему, тая злой огонёк в глазах, и вдруг ко всем обратился:
– Всем ведомо, что проклятие на нас, это верно, – И люди притихли совсем. – Да мы снимем его, как Сердце Лады отыщется. А то, что скоро это случится, в том и сомнений нет никаких. Когда это немочь бездетная какому князю править мешала? Наука та не между ног болтается, а здесь, – он постучал себя пальцем по виску. – А уж остальное приложится. И решится как-то. Что Леден в силе полной, годами молод, что я. Так что вы уж прекратите в штаны нам заглядывать, кто что может. Я отступаться не собираюсь. У меня и невеста есть достойная – любому о такой только и мечтать!
– Я дочь свою за тебя, душегуба, не отдам, пока ты неделю свою не скинешь! – хмыкнул громко Еримир, проталкиваясь к Чаяну ближе. – Хоть и не ты в том виноват, а всё равно. Вот как станешь мужик мужиком, там и решим всё.
А у самого лицо так и залоснилось от удовольствия – оттого, что дочь его за невесту принял. Видоков, вон, много, попробуй теперь на попятный пойти.
– А я не о твоей дочери говорю, Еримир, – безмятежно улыбнулся братец. – Уж прости. Княжну Елицу я в жёны возьму, как всё наладится, как истечёт срок её вдовства.
И нельзя было сказать, что никто такого не ожидал. Особливо княгиня, что на высоком стуле с резной спинкой восседала: уж так побелело её лицо, и губы сжались гневно. А всё равно рты люди пораскрывали – и все, как один, вытаращились на Елицу, которая от вести такой только за повой, вокруг шеи обёрнутый схватилась.
– Я согласия своего тебе не давала, – сказала она твёрдо, но не повышая голоса. – Как и права за меня решать.
– Сама понимаешь, что так всем лучше будет, – мягко проговорил Чаян, ничуть не смущаясь. – И я доли себе другой не желаю. И жены другой, кроме тебя. Так перед всем людом и говорю!
Леден прикрыл веки на миг – только потом заметил – так ударило его где-то в груди. Изнутри да до хруста рёбер. А как распахнул он глаза снова – столкнулся с взглядом материнским. И черты её вдруг смягчились. Она покачала головой, укоряя Чаяна за опрометчивость и поспешность, но яриться вдруг перестала. Смолчала и Елица, потупив взор да слушая тихие слова наперсницы, что та говорила сейчас размеренно, склонившись к её уху.
– У Ледена, я знаю, тоже невеста есть, – встала вдруг княгиня, и все повернули головы к ней. – Боярышня из княжества Велеборского. Вышемила Чтиборовна. Дева во всём достойная. И любит его, ждёт, как вернётся за ней.
И только подивиться осталось, откуда она всё это разузнала. Да большого труда на то не надобно, если уж сильно хочется выведать. Уж тем паче о сыновьях. Да только раздражение внутри качнулось от того, что и от себя она приукрасила. Неведомо зачем: видно, невестами бояр не задобришь.
– Мы не обручены ещё, – буркнул Леден, совладав с пересохшим, словно кусок тряпки, языком и резкой, как взмах клинка, вспышкой гнева.
– Ну и что? – улыбнулась Любогнева обезоруживающе. – С отцом её уговориться легко можно. А как только закончишь дело свое великое, так сватов заслать в Логост недолго.
– Вот как дело завершу, там и видно станет, – не желая покупаться на её ласковый голос и непрошенную заботу, бросил он.
Люди заговорили тихо и озадаченно, вновь не одобряя его резкий тон и неуверенность, с которой он о собственной невесте говорил. Да и пусть их! Лгать, как Чаян, не спросив желания той, кого в жёны взять хочешь, он не собирался. Хоть и права матушка: Вышемила, верно, ждёт его.
Елица подняла на него взгляд и опустила вновь, а после вдруг развернулась и пошла прочь средь расступающейся перед ней толпы. Чаян шагнул было за ней – остановить! – да одумался вовремя. Сверкнуло вдруг ярко совсем близко, где-то у стены Остёрска. Грохнуло, словно огромными жестянками друг о друга, прямо над головами людей – и они все пригнулись, робея от гнева Перуна.
– Никого из братьев мы на стол сажать не будем! – перекрикивая последние стихаюшие раскаты, вступил вдруг в спор Велизар, боярин Остёрский, надзирающий за многими делами в посаде. – Никто из них не годится пока для этого. Пусть сначала со своими жизнями разберутся, Сердце вернут, а там снова вече соберём.
– И что же, до тех пор княжество бесхозное будет? – пророкотал Забура. – Хочешь, чтобы и к нам косляки носы сунули? У нас и так особо грабить нечего. А то и последнее растащат, как крысы.
– Почему же? – тот развёл руками. – Пусть Знаслав княжение принимает. Он их наследник, раз сами они не в силах…
Бояре расступились, открывая взору посадских стрыя, который всё это время молчал почему-то. Ни за одного братича не выступил, ни за другого. Тот и взгляд вскинул, как будто только заметил, что на вече находится, посмотрел наперво на Чаяна, а после и на Ледена – и лицо его вдруг поменялось. Не стало доброго и шебутного брата отца, а остался только боярин, суровый нравом и словом крепкий – а Светоярычам чужой будто бы.
– И то верно! – на удивление дружно поддержали предложение Велизара остальные мужи, грянули почти одновременно.
Только Забура посмурнел пуще неба грозового, с которого уже посыпались первые тяжёлые, словно камешки, капли.
– Точно! Пусть стрый их княжит! Он мужик толковый! – заголосили в толпе один за другим.
И у Чаяна даже плечи опустились. Тут уж возражай, негодуй, сколь угодно, а против такого единодушия людского не попрёшь.
Начали расходиться люди, как окрепчал ливень: а что, дело-то решённое, больше не о чем говорить. Поспешили спуститься с помоста и бояре, пряча глаза от братьев, да между собой тихо переговариваясь. Увели, прикрывая растянутой над её головой холстиной, княгиню челядинки подручные, самые ближние. Мать тоже ничем больше увещевать мужей нарочитых стала. Остались только Леден и Чаян последними. Да Знаслав, внезапно, пусть и на время, ставший князем. Брат долго смотрел на него, не замечая, как намокает, тяжелеет под дождём его плащ дорогой. А после отвернулся и тоже к детинцу пошёл, не оборачиваясь и не говоря больше ничего.
– Вы находите Сердце поскорей, – бросил стрый ему, как тот мимо проходил. – Тогда всё на места встанет.
Да Чаян только плечом дёрнул.
– Вот спасибо тебе, стрый, – хмыкнул Леден. – Как хорошо всё для тебя получилось…
Он направился было вслед за братом, да Знаслав за локоть его поймал, посмотрел в глаза серьёзно и долго.
– Я того не желал. Так народ решил, – проговорил так, словно камнями закидал.
Леден высвободился и спустился со скользкого помоста, но отправился не в терем, а в святилище Перуна, что недалеко от него стояло – самое главное в Остёрске. То и дело протирая глаза от дождя, он прошёл через ворота высокие, резные, украшенные щитами и встал перед изваянием мужа оружного, с окладистой бородой да в шапке с богатым меховым околышем. Обвёл взглядом две каменные чаши, что стояли по обе стороны от него – одна, уже наполовину наполненная дождевой водой, и правда была чистая, не тронутая огнём. А во второй – чернела смытой со стенок её сажей лужа. И то была чаша, предназначенная для Ледена.
Глава 3
Буйствовал нынче ветер за окном, гонял сорванные с ветвей листья, шелестел травой и поскрипывал где-то чуть расшатавшейся кровлей. Зимава ворочалась на неудобной лавке, хоть всегда застилала её челядинка мягко. И всё что-то трепыхалось в груди, словно птица или зверёк какой. Ан нет – сердце собственное, встревоженное, неспокойное. И выл всё Стрибогов внук во дворе, плакал, бился в закрытый волок и свистел, отыскав где-то маленькую щель.
Страшно было перед отъездом. Как будто не с сыном встретиться собиралась, а на бой шла. Но она должна была увидеть Радана, попытаться вернуть его. Ведь столько дней прошло – как вечность целая. Пора прекращать всё то, до чего сама довела. Избавляться от власти княжичей – загостились. Так скоро люд начнёт кого из них за правителя держать. А вот о ней забудут, да и возможность снова стать княгиней при князе правящем стала настолько прозрачной, неощутимой, что и не разглядишь. Яснее ясного было теперь, что Чаян Елицу в жёны взять хочет. Только самая ленивая челядинка о том, верно, не болтала. Да и сама не глухая и не слепая тоже – уж видела, как смотрит княжич на девушку: с ожиданием, словно обещание между ними какое-то. Может, и чаял о многом он из того, что сам себе выдумал, но не просто так к ней тянулся, значит, сердце того требовало. А Зимаву изнутри это раздирало, словно крюками острыми: ожидание встречи с ним и понимание, что в своей постели он хотел бы видеть другую.
И пока лежала Зимава, размышляя, не могла признаться себе, чего же не хватает ей – так сильно. Или кого? И только отпираться и обманывать кого-то – дело бестолковое. Лишь вспомнила Чаяна – и пробежала тут же нетерпеливая, жаркая дрожь по телу – как бы ни злилась, а ведь его и не достаёт. Вот же княжич проклятый! Впустила его не только в город, а и в жизнь свою – накрепко засел. Теперь как прогнать? Да только так хотелось рук его повсюду: на груди, спине, бёдрах. Пальцев длинных, что скользили по коже с нажимом, оставляя тлеющий след, как борозды в душе – каждый раз. Зимава вздохнула тихо, запрокидывая голову – и провела ладонью по животу поверх рубахи, чувствуя, как наливается он тяжестью. Приподняла подол, ясно видя перед собой лицо Чаяна: серые глаза сияющие неуёмной жаждой жизни, волнистые русые пряди, непослушные, падающие на лоб, обрамляющие скулы. Пальцы будто сами собой скользнули между бёдер…
– Не спишь, чтоль? – шепнула Оляна, которую Зимава попросила сегодня остаться в горнице с ней.
Та быстро убрала руку и повернулась набок, прикусывая край покрывала, чтобы сдержать стон разочарования. Подруга приподнялась на своей лавке, посмотрела сквозь темноту, сверкая белками глаз.
– Не сплю. Как уснёшь тут?
Оляна снова легла, протяжно вздохнув.
– Увидишься с Раданом – полегчает, а там, верно, скоро и вовсе вернут его тебе. Не кручинься, – сонно растягивая слова, попыталась она успокоить. – Уж думается мне, Чаян не станет лютовать и дитю вредить.
Зимава только усмехнулась тихо. Коли княжичу понадобится – и отыграется он на Радане – не остановится. Если княжество захочет всё ж при себе оставить или брату своему милостью отдать – им тогда да Елице, которая, верно, старшего Светоярыча окрутила совсем, он только помеха.
– Ты не знаешь Чаяна, – возразила Зимава чуть погодя, думая, что Оляна уже и не слышит – заснула.
Но та шевельнулась внезапно, словно вздрогнула.
– А ты знаешь как будто. Уж прости, а то, что ложе с ним делила, ничуть тебя к нему ближе не сделало. Как был сам по себе, так и…
– Да знаю я.
Вот и хотела она вызволить Радана из власти остёрцев – потому как надежды ни на Елицу, ни на княжичей, милость их, уже давно не осталось. Опасный план предложил Эрвар. Да все они были у него один другого опаснее. И Ледена убить, сговорившись с зуличанами, которым, признаться, оба княжича поперёк горла стояли теперь, он придумал – жаль только, ничего не вышло. И теперь вот – Радана выкрасть да снова в стенах городских укрыться, а там уж никого не пускать. А с воеводой Буяром можно и в детинце справиться. А там вече решит Радана малолетнего на стол княжеский возвесть – предательница Елица тут никому не нужна. Уж больно близко с остёрцами знается последнее время.
Всё казалось просто, если вот так размышлять, лёжа в темноте и пытаясь разглядеть свод бревенчатый над головой. Складно, как и должно быть. А всё равно – страшно.
Зимава заморгала часто, чувствуя, как режет глаза бессонная ночь. Встала с лавки своей и, нашарив платок в ближайшем сундуке, вышла из горницы, а там – в переход между теремами. Княжеский сейчас почти пустовал: Буяр не хотел занимать никаких покоев – спал в дружинной избе вместе со своими кметями. Хоть и гридней в хоромах оставил: чтобы слушали и смотрели за теми, кто ещё недавно был здесь хозяевами.
Тёплая ночь, звёздная настолько, что небо казалось почти белым, обхватила ласково за плечи, тронула распущенные по плечам волосы, бросила паутинкой в лицо спутанные от метаний по подушке пряди. Обдали сверчки почти ощутимыми кожей трелями, тревожа в душе что-то глубинное, из детства самого. Как бывало, сбегала Зимава с подругами вот такими ночами из дома – гулять и звёзды смотреть, разлегшись в траве на лугу за околицей.
– Что же тревожит тебя, Зимава? – долетел со спины голос будто бы из сна.
Она так и подумала поначалу, решив, что случайно задремала, оперевшись на перила резные. И хотела было даже на этот вопрос сама себе ответить, но за ним прозвучали и шаги тихие. Скользнула по спине тяжёлая широкая ладонь – и рядом встал Эрвар. Там, где привычно было его видеть всегда.
– Чего не спишь? – она удивилась вяло – на другое и сил уже не хватало.
– Ты не спишь, и я не сплю, – просто ответил он.
Зимава подняла на него взгляд, рассматривая суровое, грубо высеченное лицо. Белые пряди выбритых с одной стороны головы волос падали густым чубом на другую: своих шрамов он не скрывал. Показывал нарочно. Чёрное небо в небрежно брошенной по нему муке звёзд делало глаза варяга и вовсе глубоко синими, отражаясь в них. Как море северное, верно. Таким Зимава представляла его себе, хоть и не видела никогда. Она подняла руку и провела кончиками пальцев по длинному рубцу вдоль виска Эрвара. Он резким движением поймал её руку.
– Я не княжич твой, Зимава. Молодой, глупый. Со мной играть не надо, – взглянул искоса.
– Я не играю, – она вывернула запястье, высвобождаясь. – Понять хочу просто…
– Что? – варяг нахмурился.
– Почему ты служишь мне? И убивать решаешься, хоть никто мне не угрожает?
Он ничего отвечать не стал. Подтянул к себе ближе и обхватил рукой за талию. Впечатались его губы крепким поцелуем, выпили дыхание – до помутнения в без того шалой уже голове. Натянулись волосы, когда намотал их Эрвар на кулак. Потянул вниз и по шее губами прошёлся, языком между ключиц. А ладонь его с талии спустилась, смяли пальцы округлости, сильно, до боли. И отпустили.
– Не девчонка ты, Зимава, – проговорил он, касаясь губами уха. – Всё понимаешь. Убью за тебя любого, глотки вырывать стану голыми руками, если скажешь.
– И ничего взамен не попросишь? – просипела она, чувствуя мягкие поглаживания ниже спины.
А волосы-то он ещё не выпустил, так и держал, заставляя запрокинуть голову. И обдавал горячим дыханием кожу шеи.
– Просить не стану. Я брать привык. Когда нужно.
Он выпустил Зимаву из объятий, вовсе не ласковых, но волнующих, наполняющих душу смятением. А мысли – воспоминаниями о том, что случилось всего раз, как стала она невестой Бориле. Как поймал её в хоромах Велеборских уехавший с ней из отчего дома вместе с некоторыми соратниками молодой варяг. И обнимал, помнится, так же крепко, целовал неистово и уговаривал бросить всё – уехать с ним. Да она тогда уже княгиней себя считала. И о том, что тяга такая у Эрвара к ней – не знала вовсе. Растерялась, разозлилась дюже и приказала больше не касаться себя – иначе мужу будущему всё расскажет, а там и выгонит тот его взашей.
А теперь иначе всё выглядело. Единственным верным ей человеком остался варяг. И за него только и приходилось цепляться. А Чаян поплатится ещё за то, что так легкомысленно с ней поступил. За то, что быстро променял одну юбку на другую.
Эрвар просто стоял теперь рядом с ней, словно ничего только что не случилось, и казалось, что мысли все её знает наперёд. И все – поддерживает. Только как начало затягиваться молчание и прохлада ночи пробралась под одежду, варяг вздохнул:
– Иди спать, Зимава. Завтра с утра в путь.
Она тут же повернулась и пошла к себе. А там лишь голову донесла до подушки, как уснула. Да утро пришло скоро.
Загомонили кмети во дворе, заверещали, громко переговариваясь, отроки и конюшата. Загромыхало что-то – и Зимава открыла воспалённые глаза, которые тут же заслезились. Оляна уж поднялась, оказывается – а она и не услышала.
Скоро и выходить время пришло: ждали её одну. А она всё стояла в горнице своей да с повоем справиться не могла: казалось, что не так повязывает, неудобно, криво, а то и вовсе не той стороной. Подруга стояла за её плечом, не вмешиваясь, но всё равно раздражая. Но сборы всё ж были окончены – и Зимава спустилась во двор.
За ночь ветер нагнал туч, и текли они по небу теперь непроглядным кудлатым туманом, что спускал свои щупальца, казалось, к самой стене детинца да путался в кудреватых кронах сосен вдалеке. Как бы не было дождя…
Вышла провожать сестру Вышемила, отчего-то печалясь сильно. Да она, как Леден уехал, и вовсе потускнела, словно застыла в ожидании его возвращения. И больно было видеть её такой, зная, что младший Светоярыч никогда не сможет подарить ей того тепла, которое она заслуживала. А сестрица глупая, восторженная, только страдать будет, что не любит он её так как она – его. Вообще не любит.
Зимава обхватила личико Вышемилы ладонями, погладила по щекам, заглядывая в безмятежные глаза её, словно пасмурной дымкой теперь заволоченные.
– Хоть ты возвращайся скорее, – пролепетала сестрица. – А то без тебя, без него мне здесь совсем худо будет.
Тут же в груди словно шипом укололо. И сейчас не могла обойтись без того, чтобы Ледена помянуть!
– Да что ж ты… – заговорила она с укором, но постаралась злобу в голосе унять. – Что он сделал такого, что ты маешься о нём постоянно?
Приподняла лицо её, чтобы на неё посмотрела сызнова – и вдруг – поняла всё. Всё до единой мысли сестриной, нехитрой. И то, как зарделись щёки Вышемилы, лишь выдало её пуще.
– Люб он мне, – выдохнула девчонка. – Вся ему принадлежу. Вся без остатка. Потому и жду. Вернётся ко мне обязательно – обещал. Но как вытерпеть?
– Стало быть, подол уж задрала перед ним, – Зимава покачала головой, почти задыхаясь от гнева, но сдерживаясь. – Ну и глупа же ты.
– Не глупее тебя, – запальчиво фыркнула та.
И даже рука зачесалась пощёчину ей дать хорошую. Но не на людях же.
– Отец не рад будет, – она поразмыслила чуть. – Вернусь – и домой поедешь, как миленькая. В Логост. Хватит, нагостилась на свою и мою голову.
Она повернулась и пошла прочь, оставив Вышемилу давиться подкатившими слезами. Потеснила в повозке Оляну, которая вместе с ней ехала, и скоро покинула детинец, окружённая кметями Доброги и воинами Эрвара.
Давно уж она не выезжала из детинца так далеко. Даже отец с матерью сами наведывались в Велеборск – к Бориле, да и погостить по-родственному. А она, оказывается, всё это время город и не покидала. Кружили заботы домашние да вокруг Радана, который рос так быстро. А как случилось посажение на коня – так и вовсе не заметила, как зимы одна за другой вьюжили.
И вот теперь поездка эта в удобной повозке, на скамье, усиленной мягко шкурами, казалась чем-то настолько необычным, что только по сторонам головой вертеть и остаётся. Ехал рядом верхом Эрвар, не смотрел почти на Зимаву, да она всё равно его взор ощущала. И в эти мгновения начинал вдруг гореть на губах поцелуй вчерашний. Неловко становилось и томно в груди, словно непотребная тайна какая теперь их связала. Такого даже с Чаяном она не испытывала. Там всё было так, как должно, как хотела она и представляла себе. А тут – не знаешь, что и делать теперь, куда глаза прятать от него, ведь кажется, что все непременно замечают её смятение.
А потому всё ярче пыталась она представить себе встречу с сыном долгожданную. Верно, он вырос хорошо за эти седмицы. Так было без него тоскливо, всё казалось, что выбежит откуда, раздастся во дворе или в хоромах его звонкий голос. Да после гибели отца он, конечно, сник сильно, всё поверить не мог. А после… после его просто забрали, словно оторвали часть души.
Хотелось добраться до Калиногоста поскорей. И путь туда лежал недалёкий, а казалось, что дни тянутся больно уж долго. В других весях, где останавливаться приходилось, немногие узнавали в Зимаве княгиню – да то и хорошо было. Любопытства людского она и не вытерпела бы теперь.
Как ни пыталась она время торопить, а показались очертания изб Калиногоста через столько дней, сколько нужно. Тогда бы Зимава и сама не отказалась на облучок сесть и скорее припустить до погоста, но пришлось терпеть, как с должной степенностью все доберутся до дома старосты местного Алкуна, который гостей, названных Чаяном, уж ждал, верно, давно.
Оказались глазастыми калиногостцы: как остановилась повозка у большой старостовой избы, он уж на пороге сеней встречал – доложили. Разулыбался, вышел к калитке самой, открыл ворота вместе с одним из своих отпрысков, в котором почудился даже на миг Радан – Зимава аж вздрогнула.
Помог Эрвар сойти на землю – а староста уж тут как тут. И жена-то его уже из избы выглядывает, поправляет платок, чтобы перед княгиней не совестно было за небрежный вид.
– Здрава будь, княгиня, – Алкун поклонился даже почти в пояс, хоть и почтительность его слегка нарушал любопытный взгляд, которым он то и дело одаривал.
– Поздорову, – та едва кивнула, уже выглядывая поверх его плеча и сжимая крепко руку Эрвара, который рядом стоял. – Сына моего уже привезли?
Мужик только руками развёл растерянно и оглянулся на своих домочадцев, что едва не толпились, готовясь приветствовать гостью.
– Дык не привезли ещё. Чаян Светоярыч сказал, что скоро. Но то когда было… Как он сам со своими людьми здесь останавливался. Может, задержало что…
Зимава даже шаг назад сделала, и первая мысль, что в голове тяжёлой после дороги качнулась: обманул Чаян. Посмеяться решил за всё, что она во зло Елице сделала. Какой бы уговор между ними ни был, а ни к чему это княжича не обязывало, если уж по совести-то рассудить.
Эрвар только ладонь её большим пальцем погладил, успокаивая.
– А давно сами княжичи тут были? – обратился к Алкуну.
– Да уж почти две седмицы как. Да до Остёрска от нас ближе, чем до Велеборска, – он потёр бороду. – Ты не переживай, княгиня. Со дня на день приедут. До гостинных изб тебя и людей твоих проводим: там уж всё готово. А пока проходи, раздели с нами хлеб-соль.
Зимава улыбнулась напряжённо, не желая обижать старосту невежливостью или пренебрежением. Прошла за ним, как снова он к избе повернул. Эрвар мягко погладил по плечу, так и оставаясь подле неё.
– Я воинов отправлю, прошарят дорогу на пути к Остёрску, – проговорил тихо, чуть к ней склонившись. – Там и прознаем, собирается ли Чаян вообще сына твоего сюда везти. А то вдруг недоброе что задумал.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?