Текст книги "Ведуньи"
![](/books_files/covers/thumbs_240/veduni-219266.jpg)
Автор книги: Элизабет Ли
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Зубы
Джон сидит на корточках в темном углу возле своего тюфяка. В руках какая-то дощечка, под поношенной рубахой проступают костлявые плечи. Это он надеется прихлопнуть одну из тех мышей, что гнездятся в наших соломенных матрасах. Впрочем, охотой на мышей он обычно занимается, только если настроение у него особенно плохое.
– А я думала, ты пошел работу искать, – говорю я и ставлю ведро у стены, покрытой пятнами сажи и плесени, особенно наверху, где протекает крыша. Распрямившись, я потираю поясницу и перевожу дыхание. Да кинь я сейчас на тлеющие угли кусок бараньего жира, мать и этого не заметит, настолько она поглощена своим занятием. Даже в полумраке нашего жилища я хорошо вижу, как дрожат у нее руки, когда она, сидя за столом, растирает червей и пурпурные цветы, готовя к Майскому дню любовный напиток.
– А я ходил! – с отчаянием говорит Джон. – Ходил, искал, спрашивал, умолял. Вел себя так, как мужчине вообще себя вести не подобает. Только никто мне работы предложить не захотел. Никакой. Я только в зубы лишний раз получил.
– Опять с кем-то поскандалил?
Он продолжает сидеть, скорчившись в три погибели, и глаз от тюфяка не отрывает. Голос у него совсем тихий, чтоб ни одну мышку не спугнуть, но в каждом его слове яд.
– Я в каждую дверь стучался, спрашивал, не надо ли крышу починить, дров наколоть или хотя бы воды натаскать, хоть это и женская работа. А в ответ получал только оскорбления да оплеухи. Меня и негодяем, и мошенником, и лентяем называли, а этот тупоголовый пень, плетельщик сетей, заявил, что, даже если я ему заплачу, он меня и через порог не пустит, иначе, мол, у него весь дом насквозь провоняет, а потом взял да и опрокинул на меня котелок с водой. Так что единственное, что мне удалось «наработать», это рожу ему раскровянить да зубы выбить. Кровища у него из носу так и текла, он им хлюпал почище нашей Энни. Да и морда у него теперь не слишком привлекательно выглядит.
– Ты что, до смерти его избил? – Я просто в ужасе, и слова застревают у меня в глотке, а в голове одна только мысль: что с нами станется, если это правда?
Джон фыркает:
– Надо было бы, конечно, совсем его прибить, да только я не стал. Пусть еще поживет да подумает, стоит ли со мной такие шутки шутить.
Я понимаю, до чего мой брат унижен, понимаю, как больно его задевают те оскорбления, которые он каждый раз получает, когда ходит в деревню. Он ведь всегда чувствовал себя обязанным заменить отца, и сейчас ему особенно тяжело, потому что он оказался неспособен это сделать. Я помню, каким был Джон вскоре после того, как мама впервые рассказала мне, что означает моя отметина, и начала учить меня искусству травницы. Помню, как он, вытянув тощую ручонку, указывал на землю и говорил: «У меня тоже есть свой дружок – это барсук, он очень большой и накажет любого, кто захочет мне вред причинить, порвет его зубами да когтями».
Мать, шелестя юбкой, проходит мимо нас; в руках у нее целая груда маковых головок. Она садится за стол и начинает вытряхивать из них зернышки.
– Ну, хватит, Джон, – говорит она. – Я же тебе говорила, что в деревне ты свою судьбу не найдешь.
Но Джон смотрит на меня, и по щекам его текут слезы.
– Ну почему он меня-то не выбрал? – тихо спрашивает он.
Я проглатываю колючий комок, застрявший в горле; я очень сочувствую брату, но не могу позволить себе разделить его боль, потому что это ослабит меня. Только гнев дает мне те силы, в которых я так нуждаюсь.
А мать вдруг встает, вытирает руки подолом и спрашивает:
– Ну а их ты с собой прихватил?
– Кого? – спрашивает Джон.
– Зубы.
– Ты хочешь знать, не наклонился ли я, не подобрал ли эти зубы после того, как вышиб их у него, когда он лежал, извиваясь, в луже крови, а я стоял над ним и его кровь капала с моих разбитых кулаков?
– Вот именно.
– Нет, не наклонился и его зубы с собой не прихватил! – Голос Джона звенит от возмущения и обиды.
– Ну и какой от тебя прок? Вернулся домой с пустыми руками, хотя прекрасно знаешь, что я каждый зуб могу использовать, чтобы заклятье наложить. А то его и просто продать можно.
Раздается громкий треск, дощечка с силой ударяет об пол, и одной из мышей приходит конец.
– А ты? Что ты домой принесла?
Я вспоминаю тот ведьмин камень, который подарила сыну фермера. Этот камень мать тоже могла бы неплохо продать. Но я отвечаю ей совершенно спокойно:
– Воды.
Мать, скрестив руки на груди, недовольно вздергивает подбородок.
– Ну что ж, на воде мы день или два, может, продержимся. Только ведь водой не наешься.
– Я хотела принести крапивы, но…
– Мне от твоего «хотела» ни холодно ни жарко. Как и от тех зубов, которые он так и бросил без пользы на земле валяться. Через эту дверь к нам в дом не должно попадать ничего такого, что не могло бы в хозяйстве пригодиться, только за счет этого мы и живем. А вы, оба два, бездельники, ничего мне и предложить не можете.
Джон, взяв почти расплющенную окровавленную мышь за хвост, помахивает ею в воздухе.
– Вот, если угодно, может, для твоего варева сойдет.
– Еще одно слово, и я вырву твой ядовитый язычок. Больно умный стал. Только учти, Джон: остроумие нас не накормит.
– Я сейчас крапивы принесу, – говорю я.
– А ты могла бы и не только крапиву в дом приносить. От тебя куда больше требуется. Ты сама попросила, чтобы я научила тебя тому, для чего ты рождена. Вот и пора начать пользоваться тем даром, который тебе даден.
Ее слова пробивают меня прямо-таки насквозь. Они падают тяжело, как камни, придавливают меня своей тяжестью, не дают двинуться с места.
Мать не сводит с меня глаз. Голос ее звучит негромко, но в нем звенит лед:
– Нет, не хочешь? Ну, тогда принеси хоть какую-то пользу. В деревне сейчас все заняты – пируют и пьют, так что ты спокойно можешь пойти и поискать те зубы, которые твоему братцу принести полагалось.
Спорить с ней бесполезно. Да я и не стану. Лучше уж выполнить этот ее приказ, чем ждать, что еще она от меня потребует. Но до чего же мне не хочется туда идти!
– А что, сам Джон в деревню сходить не может?
– Сегодня Майский день, деревенские утратили бдительность, вот пусть Джон и посмотрит, где можно взять то, что плохо лежит. – Мать упорно смотрит мне прямо в глаза, словно хочет, чтобы я бросила ей вызов. – Может, какого ягненка высмотрит, которого в овин загнать забыли.
Я сдерживаюсь изо всех сил, хотя мне хочется броситься на нее, осыпать ее обвинениями и упреками в том, что это она превратила нас в изгоев, что «взять то, что плохо лежит», – это самая обыкновенная кража, и ей прекрасно известно, какое наказание за кражу грозит Джону, если его поймают. Впрочем, все подобные возражения ей известны. Так что произносить их вслух не имеет смысла.
– Значит, так: сейчас ты сходишь за крапивой, а когда стемнеет, пойдешь в деревню и принесешь то, что мне требуется, – говорит мать тоном, не допускающим возражений. – И уж постарайся, чтоб тебя не заметили.
Я хорошо знаю дом, где живет плетельщик сетей, но в деревню мне идти ужасно не хочется. А если я откажусь, она ведь в наказание может заставить меня и людей грабить, нападая из-за зеленых изгородей или прямо на морском берегу. Я страшно зла на мать из-за того, что она вынуждает Джона осуществлять ее наглые безрассудные планы, и на себя тоже зла, потому что каждый раз молча эти планы выслушиваю. Ей еще повезло, думаю я, потому что я пока не вошла полностью в силу, хотя уже сейчас эта сила, бурлящая во мне, вызывает в моем воображении картины, связанные отнюдь не с примирением, и этих картин я страшусь. Но и корчась от страха, я уже предвкушаю, как будет моей волей наказан каждый, кто осмелится обидеть или нанести ущерб мне и моим близким. Каждый мальчишка, швырнувший в нас камнем или выкрикнувший оскорбление, каждый взрослый человек, посмевший с презрением отвернуться от Энни, когда она умоляла дать ей поесть, будет поставлен на колени и станет со слезами молить о пощаде, пока я буду решать, какой каре его лучше подвергнуть. И порой мне кажется – пусть всего лишь на мгновенье, – что среди этих людей должна оказаться и моя мать.
Собирайтесь и окружайте их!
Дэниел и Бетт стояли в укромном уголке, мирно беседуя и наблюдая за парами, танцующими под звуки скрипки. Осушив свой стакан до дна, Бетт слегка покачнулась и ухватилась одной рукой за Дэниела, а другой за мужа.
– Идем, сердце мое, – сказал ей Натаниэль. – Ты уже на ногах не стоишь. Оставь этого бедного парня в покое. Лучше потанцуй со мной.
Она хмуро на него глянула:
– А может, ему моя компания нравится?
Дэниел рассмеялся:
– Это точно!
– Ну, дорогая, твоя компания всем нам нравится, но есть ведь и другие девчонки, вот с ними-то ему сегодня и следует развлекаться. – И Натаниэль мотнул головой в сторону танцующих.
– Это да. Особенно с одной, – согласилась Бетт и подмигнула Дэниелу, обернувшись через плечо, потому что муж ласково повлек ее в сторону танцующих.
Посмотрев туда, Дэниел увидел, что Молли по-прежнему не сводит с него глаз. Светлые кудри красиво обрамляли ее разрумянившееся личико. Он залпом допил вино. Но светлые, яблочного цвета глаза Молли не влекли его. Он все время видел перед собой горящие ярким огнем глаза Сары, дочери ведьмы с чумного холма. Хотя, конечно, заметил, какая Молли хорошенькая и как все деревенские парни стремятся с ней потанцевать, поухаживать за ней. Возможно, Бетт права, подумал он. От него не убудет, если он один разок с ней потанцует.
Он уже шагнул навстречу Молли, когда веселую суматоху праздника разорвали чьи-то крики и женский плач; музыка внезапно смолкла, танцоры сперва неуклюже застыли на месте, а потом стали разворачиваться в ту сторону, откуда доносились крики. У Дэниела было такое ощущение, словно его ударили кулаком в живот. Перед ним снова возникли горящие глаза той молодой ведьмы. А что, если это ее приволок сюда Гэбриел, он ведь уверен, что это она и проклятье на него наслала, и ягненка украла? Теперь он сможет наказать ее на глазах у всей деревни.
От выпитого вина во рту был противный кислый вкус. Раздвигая локтями толпу, Дэниел пробрался мимо Майского дерева, украшенного лентами, мимо площадки для танцев на самый край луга, откуда как раз и доносились горестные вопли, да так и застыл, ничего не понимая.
Это оказалась вовсе не Сара, а Нелли Финч, жена плетельщика сетей. Это она рыдала и пронзительно вопила. Ее нарядная юбка была вся измазана кровью, но на ней самой Дэниел не заметил ни малейших повреждений. Значит, Саре пока ничто не грозит. Ему сразу стало легче; он и сам не понимал, почему так разволновался. Медленно развернувшись, Дэниел пошел прочь. Там и без него хватало желающих помочь Нелли. Среди них его отец и Гэбриел. Впрочем, Нелли уже немного успокоилась и попыталась что-то объяснить.
– Скорей! Помогите! Мой Сэмюэл весь израненный лежит! – выкрикивала она, цепляясь за рукав священника. – Тот дьявол с проклятого холма чуть не убил его! А может, и еще кто из их семейки!
Услышав эти обвинения, толпа так и закипела. Дэниел и сам лишь усилием воли заставил себя мыслить здраво. Но ведь он собственными глазами видел, каким огнем вспыхнули глаза Сары, когда она почувствовала угрозу. Возможно, Сэм издевался над ней, а может, и напасть на нее пытался, и она ответила. Деревня такого не простит. Они ее убьют или изуродуют. Вот Гэбриелу и представилась та самая возможность, которой он так искал.
Толпа зашевелилась, задвигалась, загудела – примерно так начинает готовиться к атаке потревоженный пчелиный рой; люди негодовали: как это существо столь низкого происхождения осмелилось нанести ущерб уважаемому члену их общины! Уже вовсю звучали призывы отомстить – сжечь дом ведьмы вместе с ее отродьем, избить их всех до полусмерти и тому подобное. Кое-кто уже принес факелы. Особенно ярились мужчины, и каждый из них старался перекричать соседа, каждый чувствовал себя невероятно храбрым, каждый грозился наказать злодеев, трусливо прячущихся в своем логове, каждый считал своим долгом крикнуть женщинам, чтоб держались подальше. Значит, подумал Дэниел, деревенские объявили охоту. И сейчас он особенно нужен Саре. У нее нет иного защитника, кроме него. Он должен найти в себе достаточно сил и мужества и спасти ее. Зная, что от их фермы до чумного холма ближе, чем от луга, он бросился к дому.
Он понимал, что кобыла еще совсем плохо объезжена, кроме него, на ней еще никто верхом и не ездил, да и тропа эта для нее незнакома, и сумерки уже почти сгустились. Раньше он никогда бы не пошел на такой риск. Но сегодня это был единственный шанс спасти любимую девушку.
* * *
Кобыла, как назло, подчиняться не хотела. Пятилась, брыкалась и ухитрилась почти сбросить его на землю. Но он все же удержался и, вцепившись пальцами в ее влажную от пота гриву, стал тихо и нежно ее уговаривать, и она понемногу успокоилась. Время от времени, правда, она все же предпринимала попытки его сбросить, но уже не такие энергичные, хоть и выдувала из ноздрей клубы пара, заметные в остывшем вечернем воздухе. Дэниел понимал, что его план почти наверняка обречен на провал – лошадь все еще очень плохо его слушалась, да и что будет стоить его единственный голос против стольких враждебных голосов. И все равно он должен был попробовать спасти Сару.
Он вспомнил, как однажды вся деревня вот так же, собравшись в огромную толпу, устроила охоту на одного коробейника, который переспал с чужой женой. Дэниел тогда был еще ребенком, так что у него остались весьма смутные воспоминания о той ночи, когда люди, пылая яростью, кричали: «Собирайтесь и окружайте их!»; а потом они и впрямь окружили тот дом, держа в руках пылающие факелы, и вокруг запахло дымом и потом. Его отец тогда тоже был среди этой толпы. А Дэниелу впервые в жизни удалось почти почувствовать тот ужас, который испытывает человек, преследуемый разъяренной толпой; но он был еще слишком мал, чтобы предложить этому несчастному защиту. Зато теперь он уже взрослый.
Огни факелов мелькали среди деревьев, отмечая продвижение толпы к чумному холму. И Дэниелу стало ясно, что прямо по тропе, ведущей на холм, ему теперь не проехать. Но если деревенские успеют первыми добраться до дома Сары, они и ее, и всех ее родных в лепешку превратят своими кулаками. А может, и сделают с ними что-нибудь еще более страшное. Дэниел потянул лошадь за гриву и сжал ее бока коленями. Она тут же снова взбрыкнула, дернулась, замотала головой, сопротивляясь его попыткам подчинить ее себе. В отчаянии Дэниел заорал на нее сердито и с силой ударил каблуками в бока, и она вдруг подчинилась. Увы, сейчас было не время проявлять мягкость. Сейчас нужно было скакать прямиком через лес, и как можно быстрее.
Кобыла приплясывала, испуганно тараща глаза, когда мимо скользила лисица, или под копытом с треском ломалась ветка, или над головой пролетала летучая мышь. Но Дэниел, прильнув к гриве, упорно понукал лошадь. Пение толпы, затянувшей какой-то гимн, глухо разносилось в ночи. Сейчас они были впереди Дэниела, но кобыла скакала все быстрее, гулко стуча копытами по земле. У Дэниела уже ветер свистел в ушах, но он все погонял перепуганное животное, ибо ему все время виделось одно и то же: Сара в руках у деревенских мужиков, разогретых гневом и выпивкой. Господи, всего один взгляд, и она полностью завладела его душой, заставляя его, дурака, сейчас выступать в роли предателя, что, вполне возможно, в итоге приведет его к гибели. Уж, по крайней мере, в деревне к нему совершенно точно станут отныне относиться с еще большей подозрительностью. Однако же он и не подумал остановиться или повернуть назад.
Он старался держаться опушки, чтобы, оставаясь незамеченным, все же хорошо видеть впереди огни медленно движущейся толпы. Справа от него был густой лес, сплетение древесных стволов и кустов подлеска, слева – еле видимая во тьме тропа. Толпу он пока не догнал, но проехать мимо нее по тропе не мог. Он не успеет! Они раньше до нее доберутся!
Каждый стук копыта, каждая задетая ветка, каждый промельк тропы все больше сближали его с толпой. Он отчетливо чувствовал запах дикого чеснока и поломанных копытами папоротников.
Наконец огни показались на тропе. Сквозь черную паутину ветвей Дэниел видел не лица людей, а какие-то отдельные детали: чью-то бороду, чью-то покачивающуюся шляпу. В проблесках огня глаза людей, казалось, горели зверским голодом. Дэниел обнял кобылу за шею и прильнул к ее гриве. Нет, они, конечно же, его заметят! Конечно же, они его услышат!
Вдруг он уловил справа от себя какой-то тихий жалобный то ли плач, то ли стон и, повернувшись, увидел, точно вспыхнувшее и промелькнувшее виденье, обнаженную, мягкую и белую, задницу магистрата Томпсона и его шляпу, по-прежнему украшенную цветочками, а за ним бледное личико маленькой Филлис Росс, прижатой спиной к дереву. В том, чтобы в Майский день наткнуться в лесу на парочку любовников, не было ничего необычного, но Дэниел мгновенно понял: Филлис-то вовсе ничего этого и не хотела. Он на мгновение перехватил ее умоляющий взгляд; глаза ее были полны слез. Ребенок, маленький щеночек, которому нужна помощь! Нужно остановиться, вмешаться! В любой другой день он бы, не колеблясь, так и поступил, но сегодня ему пришлось выбирать, и он выбрал Сару. Он не мог опоздать. А Филлис придется подождать другого спасителя.
Какая-то ветка хлестнула его по лицу и рассекла бровь. Боль была такой резкой, что у него перехватило дыхание, кроме того, ветка сбила у него с головы шляпу, и она, крутясь, покатилась по земле. Осторожно обогнув последнюю группу деревенских жителей, Дэниел пересек тропу и, ринувшись наискосок, вскоре обогнал медленно движущуюся толпу, но продолжал понукать свою кобылу, пока не добрался до полуразрушенной чумной деревни, пытаясь в темноте определить, в котором же доме живет Сара. Смаргивая кровь, стекавшую из рассеченной брови, он вглядывался в пустые окна домов.
Разумеется, он никогда ее дома вблизи не видел. Среди множества развалюх был только один дом с более-менее уцелевшей крышей, но и он наполовину врос в землю и словно присел, прижавшись к склону холма и готовясь вот-вот рухнуть. Никаких животных во дворе не было. Ничто не указывало на то, что здесь вообще кто-то живет. А между тем нижняя часть холма уже вся была покрыта светлячками огней: толпа с факелами все приближалась. И Дэниел, подавив страх перед неприкаянными душами тех, что некогда обитали в этих заброшенных лачугах, а теперь, лишенные плоти, наверняка проплывали сквозь пустые дверные и оконные проемы, паря над землей, в которую зарыты тела сотен людей, спрыгнул с седла, пробежал через заросший сорняками двор и принялся барабанить в дверь, моля Бога, чтобы этот дом оказался именно тем, который ему нужен. Наконец дверь отворилась, и на пороге показалась хрупкая женская фигурка. Однако он никак не ожидал услышать такой свистящий надтреснутый голос:
– Нечасто к нам настоящие джентльмены заглядывают, да еще и на коне, – сказала женщина. – Хорошая у вас лошадка, сэр. Вы за любовным напитком приехали? У меня как раз такой имеется, один глоток – и любая девушка слаще меда покажется. – Она внимательно оглядела Дэниела. – Ну, или мальчик, если кому мальчики больше по вкусу. – Она протянула ему плошку с какой-то вязкой серой кашицей, от которой исходил горьковато-сладкий запах.
– Где Сара?
Она шагнула к нему, и только тут Дэниел догадался, что эта худая растрепанная женщина с ввалившимися щеками и есть мать Сары. На него смотрели те же грозные глаза.
– Для моей Сары ты любовного напитка не получишь!
– Нет, я… Они идут за ней!
– Почему? Зачем идут? Кто идет?
– Люди. Целая толпа. И все страшно разгневаны. Говорят, она на Сэма Финча напала. Да вы посмотрите!
И он указал ей на цепочку огней, змейкой вьющуюся по тропе от подножия холма вверх. Впрочем, она уже и сама увидела их и все поняла.
– Глупый парень, так им Джон нужен, а не Сара, – сказала она, бросив плошку с месивом на землю и захлопнув хлипкую дверь, ведущую в дом.
А Дэниел все никак не мог понять, что значат ее слова. Так, может, Саре ничего не грозит?
– Но где все-таки Сара?
Ее мать уже решительно шагала куда-то в сторону леса. В морском бризе отчетливо чувствовался запах дыма.
– Сара в деревне. А ты для начала скажи этим людям с факелами, чтобы они подальше от моих дверей держались.
– А если Сара сейчас вернется?
– Это неважно. Ты к этому времени уже успеешь их развернуть, гончих псов этих. – Женщина вдруг охнула и бегом бросилась к лесу: – Ох… Энни!
Толпа приближалась. Теперь Дэниел уже хорошо слышал и топот ног, и громкие крики. В первых рядах шли взрослые мужчины; почти каждый из них хоть раз да бросил в его сторону издевательское замечание, а большинство и вовсе не желали его замечать. Они и сейчас его еще не заметили, он еще успеет уйти. Убежать в деревню. Отыскать там Сару… А потом останется лишь надеяться, что у нее еще будет какой-то дом, в который она сможет вернуться…
На мгновение Дэниел прижался лицом к теплой влажной шее кобылы, потом влез на кучу какого-то мусора – видимо, останки свинарника, принадлежавшего тем, кто жил здесь раньше, – и снова вскочил в седло. Оглянуться он не посмел; ему казалось, что духи прежних обитателей этих домов внимательно следят за каждым его движением. И он медленно поехал навстречу толпе.
* * *
Запах горящего жира и дыма напрочь забил даже запахи моря, приносимые ветром. Оказавшись перед толпой злобно скалящихся людей и пляшущими огнями факелов, кобыла всхрапнула, попятилась и чуть не сбросила Дэниела на землю. Он обнял ее за шею, шепча ласковые слова и пытаясь успокоить. Мужчины, шедшие впереди, остановились и даже слегка отшатнулись, опасаясь удара копытом. Ну что ж, во всяком случае, внимание их он к себе привлек.
Дэниел выпрямился. Открыл было рот, но слова не шли. Впрочем, через несколько мгновений он все же обрел голос, который, как ни странно, звучал с какой-то незнакомой уверенностью и был более звучен, чем обычно:
– Этот дом пуст!
– А с чего это ты, сосунок, вдруг вздумал скакать верхом к дому ведьмы? – Это спросил, конечно же, Гэбриел.
Дэниел спокойно смерил его взглядом. Он чувствовал себя правым, а оттого и сильным.
– Да вот понадобилось. Но, как я уже сказал, этот дом пуст.
Гэбриел хмуро молчал. В тишине было слышно, как трещат и шипят факелы, как разочарованно ворчит разогретая праведным гневом толпа. Не на такой исход они рассчитывали. Дэниел заметил в толпе своего отца. На его лице отражались, сменяя друг друга, самые разнообразные чувства, и оно показалось Дэниелу похожим на пшеничное поле на ветру.
– Не верьте ему! – вдруг крикнул Гэбриел. – Давайте сами весь дом обыщем!
– Обыскивайте, только время зря потратите. Да и с какой стати мне вам лгать?
Толпа загудела. Похоже, там сколько людей, столько и мнений, подумал Дэниел, изо всех сил стараясь держаться прямо и сохранять достоинство. Он крепко держался за гриву лошади, опасаясь, что она может снова поддаться панике и взбрыкнуть, а то и сбросить его на землю. Лишь понимание того, что он обязан защитить дом Сары, помогало ему подавить охватившую его дрожь.
– По справедливости наказать бы их надо! – крикнул кто-то. – Бедняга Сэм, может, уже при смерти.
– А может, и умер!
Пьяные от вина и жажды мести голоса звучали вразнобой, создавая дикую какофонию. Дэниел еще крепче обнял кобылу за шею, заметив, что она нервно прядает ушами и готова в любую минуту сорваться с места.
– Справедливости хотите? – громко спросил он, отчаянно пытаясь сообразить, что же ему говорить дальше. И с удивлением понял, что они вдруг притихли и готовы его слушать. – Так я вам скажу, кто и впрямь справедливого наказания заслуживает. Это магистрат Томпсон. Найдите его – и свое получите.
– Мы свое получим, когда ударом на удар ответим, – заявил Гэбриел.
Сердце у Дэниела билось так, словно хотело выскочить из груди. Он чувствовал, что ему их не убедить. Толпа уже вновь зашевелилась и стала придвигаться к дому.
– Погодите! – раздался в задних рядах чей-то голос, не особенно громкий, но странным образом исполненный значимости. Присмотревшись поверх голов, Дэниел увидел преподобного Уолша.
– Мастер Тейлор прав, – продолжал священник. – Справедливость праведные люди восстанавливают с помощью закона, а не кулаков.
Возразить Уолшу осмелился только Гэбриел:
– Око за око – разве не так учит нас Господь?
– А по-твоему, у тебя в деревне больше власти, чем у мирового судьи? – спросил священник.
Гэбриел собрался было ответить, но Дэниел не дал ему даже рот открыть.
– Я знаю, где сейчас наш магистрат, – сказал он. – Я только что мимо него в лесу проехал.
Люди примолкли, с интересом на него глядя. В воздухе запахло скандалом. Для здешних жителей имелась только одна причина, чтобы в Майский день в лесу прятаться: любовные утехи. Впрочем, этой фривольной традиции предпочитала следовать молодежь, а магистрат каких-то два месяца назад отпраздновал свой шестидесятый день рождения, закатив по этому случаю пир. Господи, думал Дэниел, хоть бы они поспешили, хоть бы успели найти Томпсона и спасти Филлис, пока с ней беда не случилась! Впрочем, она уже и так пала жертвой старого сластолюбца-насильника.
Преподобный Уолш, перехватив отчаянный взгляд юноши, обратился к толпе:
– Здравый смысл должен восторжествовать! Веди нас, молодой человек.
Дэниел так крепко вцепился в гриву кобылы, что та заплясала на месте. Но все обошлось.
– Мне придется сперва отвести эту лошадь обратно в конюшню, преподобный отец. Но если вы войдете в лес прямо здесь и направитесь в сторону деревни, то непременно наткнетесь на магистрата Томпсона.
Священник нахлобучил свою шляпу и встал во главе толпы. А Дэниел, стукнув каблуками в бока строптивой кобылы, галопом понесся с холма. В ушах у него свистел ветер, холодя лицо и мешая дышать; он по-прежнему судорожно цеплялся за гриву; пальцы от напряжения прямо-таки огнем горели. Но дом Сары был спасен. А ее он успеет отыскать раньше, чем все вернутся в деревню. Если, конечно, останется жив после такой скачки. И после того, как деревенские, узнав, что это он предупредил ведьму и ее дочь, обрушат на него всю свою ярость.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?