Читать книгу "Змиева погибель. Книга 1. Обреченный венец."

Глава 2

О том, что отец, вронский князь Святослав Давидович, привез с войны знатного пленника, Апракса знала с самого начала. Родители говорили о нем в самый вечер возвращения войска, еще пока весь широкий княжий двор Вронска был полон шума, движения людей и лошадей, мелькания факелов. Мол, довез ли живым или нет, будет ли жить, да куда его поместить, князь все-таки, Рюрикович, не пес бродячий. В то время Апракса о нем не думала, посчитала частью отцовской военной добычи, отчасти опасной, и выбросила из головы. О худом думать не хотелось: все в семье бога благодарили, что отец вернулся жив и невредим. Святослав, человек еще не старый, крепкий и решительный, сам ходил в битвы, а ведь бывали случаи, когда и князья гибли на поле в борьбе за уделы, свои и чужие. В этот раз правда была на стороне рязанских князей и их вронского союзника: владимиро-суздальцы, расширяя свои владения на юг и восток, пытались захватывать рязанские волости, сажать там своих сборщиков дани. В начале лета случилось крупное столкновение, но бог дал победу рязанцам, а одного из князей-супротивников Святослав даже взял в полон. Его привезли уже в темноте и перенесли в поруб, чтобы держать под стражей. Пленник был в таком состоянии, что убежать никак не мог, но Святослав, заполучив такого орла, хотел быть твердо уверенным, что тот из рук не выскользнет. Апракса и сестры были в это время наверху, в тереме. Им очень хотелось поглядеть на вернувшуюся дружину, но мать запретила путаться под ногами и слушать разговоры несдержанных на язык гридей.

Повод вспомнить о пленнике выпал дня через два. После обедни Святослав сидел в горнице у жены, здесь же были все четыре дочери. Отрок доложил, что пришел отец Ивлой – осмотреть раненого полоняника.

– Скажи, чтобы провели, а после пусть к нам поднимется, – велела княгиня Варвара.

– Батюшка, а кто этот твой полоняник? – спросила Мария, старшая из четырех сестер. Юные девушки с трудом разбирались в родственных связях бесчисленных Рюриковичей, носивших одни и те же родовые имена. – Суздальский князь?

Старшая княжеская дочь славилась красотой: небольшого роста, стройная, с тонкими мягкими чертами продолговатого лица, с пушистыми темными бровями и карими глазами, она была первой любимицей всего Вронска. Зная об этом, держалась горделиво и на людей взирала свысока, как та царевна, что сидела в высоком тереме и ждала удальца, способного допрыгнуть до окошка. Все женщины терема ее обожали и осыпали разными ласковыми прозвищами: Марьяша – всех краше, Марюша – сама хороша, и прочее в этом роде.

– Нет, это князь плечеевский, Роман Глебович. Суздальским они не родня, они нам больше родня, хоть и дальняя, – стал рассказывать Святослав. – От Святослава Ярославича черниговского и они, и мы род ведем. Суздальские их под свою руку тянут, старый свой корень совсем они позабыли. А жаль, Роман-то и смел, и удал. Там, под Ждиборем, Ярослав владимирский его в засадном полку оставил. Поначалу-то им удача шла: прогнули наше чело, левое крыло продавили, до обоза добрались. И был там Юрий неревский, они с Романом двоюродные братья. А тут Глеб и велел наш засадный полк звать. Вылетели Игорь с Давидом из-за бора, ударили на владимирцев, смяли Юрьевы полки. Тогда уж Ярослав видит – худо дело, приказал за броды уходить, в свой стан. А Юрия Игорь с Давидом от бродов хотели отрезать: смяли бы первыми делом его, потом ударили бы на самого Ярослава и все войско их в реке перетопили бы. А тут Роман возьми и выйди нашим наперерез. Пока Ярослав за броды отходил, Романа наши окружили, стали кольцо сжимать. Ох там и рубка была! – Святослав покачал головой. – Как снопы валились друг на друга. Роман среди своих бился, потом пропал. Из людей его едва четверть осталась. Закричал кто-то, что-де Роман убит, ну тут и наши давай кричать: Роман убит! Я и сам было думать, что убит, а как стали искать – он лежит живой, отрок свой его перевязывает, говорит, из-под коня вытащил, а как сумел в одиночку того коня сдвинуть, и сам не знает. Так их и повезли вдвоем. Роман весь израненный, в себя пришел назавтра, только стонет, а головы поднять не может. И то – чудом выжил, я думал, тело мертвое довезу.

– Выходит, он за брата пострадал? – спросила Варя, третья дочь. – Мог бы уйти за эти броды, был бы невредим.

– «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих», – вспомнила Апракса, больше других сестер проводившая за чтением с отцом Ивлоем.

Отец Ивлой с детства обучал княжеских дочерей Евангелию – они даже сами умели читать, – но, кажется, впервые в жизни Апракса увидела, как человек на деле последовал велению Христа, готовый отдать жизнь за царство небесное.

И когда эта мысль дошла до ее сознания, Апракса застыла. В душе что-то дрогнуло и зазвенело: совсем рядом, под теремом, где они сидят, в подклете лежит… не Христос, но человек, не убоявшийся верной смерти ради уподобления Ему. О таких людях из Минеи1717
  Минея (Минеи-четьи) – книга, содержащая жития святых в порядке дней празднования их памяти.


[Закрыть] читают. Сам господь жизнь отдал за праведных и грешных, и кто собой жертвует ради людей, тот богу уподобляется...

– И где он? – нетерпеливо воскликнула Лаля, самая младшая. – В погребах глубоких? И он теперь будет там сидеть всегда? Тридцать лет и три года, как Илья Муромец?

– Не покорится мне – будет сидеть тридцать лет, – сурово ответил Святослав. – Пусть-ка бабка его приезжает, кланяется.

– Кто у них там дома-то остался, в Плечееве? – спросила боярыня Евланья, крестная Марии и Апраксы. – Не одна же бабка.

– Да почитай что и одна. Вроде есть у Романа младший брат, да тот совсем отрок, в походы не ходит. Выкуп взять – на волю отпустить, а он на другое лето опять на меня полки соберет.

– Возьми с него клятву крестную, чтобы не собирал, – посоветовала княгиня Варвара.

– Это дело ненадежное. Может, сам не станет против меня воевать, а брата пошлет. Да и клятва тоже… будто не бывало, что нарушали их?

Святослав подавил вздох: он и сам не знал, что делать с пленником. Он был не настолько жесток, чтобы желать тому смерти и тем более ей способствовать, но отпустить его означало приготовить себе новые беды. Даже жалел в глубине души, что Роман плечеевский не пал в сражении, – не было бы заботы.

– А все же жалко его, – помолчав, вздохнула боярыня Евланья. – Молодой ведь, вроде даже неженатый. Вот бабке-то его, Феофании, горе будет, говорят, он ей первый свет в окошке. Она их с братом вместо матери воспитала, женить вот только не успела.

Дочери, занятые шитьем в своем углу материной горницы, искоса переглянулись и с любопытством воззрились на родителей.

– Ишь, уже уши навострили! – Святослав усмехнулся. – Нет, деточки, тут вам жениха не ждать. Бабка его и раньше бы лучше умерла, чем с нами породнилась, а теперь и вовсе.

– Почему же, батюшка? – спросила Апракса.

– Плечеевского избоища она рязанским князьям, Владимировичам, вовек не простит.

– А что за избоище? – спросила Мария.

Святослав оглядел четыре обращенных к нему лица дочерей, румяных и миловидных, как полевые цветы. Дочерей князь Святослав любил, с тайной тревогой думал, что уже совсем скоро придется раздать их замуж, а будут ли мужья любить их, как должно? Как он любил Варвару, с юности наученный, что муж всегда должен быть на стороне жены, раз уж бог ему ее вручил. И простым-то людям не всегда по силам исполнять этот завет, а у князей на обычные домашние неурядицы накладывается порой старая родовая вражда.

Вот они сидят в ряд, как жемчужины в ларце: Мария, Апраксинья, Варвара-меньшая, и самая младшая, Евлалия, двенадцати лет, с минувшей весны она тоже носит девичий венец. Два сына умерли совсем маленькими, не подстриженными в первый раз, на конь не посаженными1818
  То есть моложе трех лет.


[Закрыть], а теперь уж едва ли бог пошлет Варваре еще детей. Зато дочери, все четыре, – загляденье. Красавица Мария, с ее темными бровями, яркими губами маленького рта и царственным видом, по всеобщему убеждению, уродилась в Феофанию Музалон, княгиню греческую и тмутороканскую, чья кровь в ней текла. Варя-младшая была точным слепком с матери, причем с самого рождения, потому ее и окрестили тем же именем. Евлалия, младшая, красотой уступала всем сестрам, но ее это не заботило, и она, веселая и задорная, была любима не менее Марии. Апракса, с ее чуть желтоватой смуглостью лица, светло-русой косой, тонкими бровями и светло-серыми льдистыми глазами, была не похожа ни на кого в семье, но отличалась спокойным и твердым нравом, на ее благоразумие всегда можно было положиться. Ее высокий овальный лоб казался дорогим ларцом, в котором прячутся сокровища мысли, упорный дух искрится в глазах-самоцветах. Иной раз Святослав думал, что вторая дочь, пожалуй, скорее в Троицкий девичий монастырь запросится, чем замуж. Так что же – он не стал бы ее удерживать, и через несколько лет она, с ее умом и знатностью, стала бы матерью-игуменьей.

Об иных событиях вспоминать никто не любит. При детях о них не говорят. Но сейчас, помня, что в порубе лежит на соломе, между жизнью и смертью, один из пострадавшего рода, Святослав понял: нельзя дочерей держать в неведении всегда. Когда-нибудь они все равно на это горе наткнутся, как на косу, зарытую в сено, и как бы не покалечились по неведению.

– Лет сорок тому, – начал Святослав, не скрывая неохоты, – призвали князья рязанские, Глеб и Константин Владимировичи, князей суздальских и владимирских в Плечеев, на совет о мире. В ратном поле не дал бог рязанцам счастья, вот их бес и надоумил: хотим, дескать, помириться с вами, мы ж все Рюриковичи одних дедов внуки, все от Владимира Крестителя род ведем. Обещали от волостей суздальских отступиться, лишь бы им дали мир. Сидели в полевом стане, в шатрах, ниже Плечеева по Оке. Плечеевым владел тогда Роман Глебович, женатый на Феофании Ростиславне. На пиру, как все напились, ворвались отроки рязанские и суздальских князей с ближними дружинами перебили. Погиб там Ростислав владимирский и с ним сын его Всеволод, отрок. На месте смерти их Феофания поставила сперва церковь Святого Георгия – ее брат Всеволод по-крещеному был Георгий. А потом монастырь, и в нем первой игуменьей стала ее мать, княгиня Ростиславова Анна. Так этот монастырь и зовется: Георгиевский на Избоище. А Феофания весь род рязанский ненавидит, оттого и мужа, и сына, и внуков посылает против нас воевать. Она была мужа моложе, говорят, лет на пятнадцать, а с самой свадьбы так его в руки забрала, он у нее пикнуть не смел. Все по ее воле делал. Через ту вражду и погиб: в походе простудился и сгорел, даже до места не дойдя. И сын ее единственный, Глеб Романович, недолго пожил. Она осталась с двумя внуками на руках, Романом и Всеволодом. Сама их воспитала, они ее как мать почитают и из ее воли не выходят. Давно бы уж я с ними помирился, да бабка скорее кости сложит, чем позволит. Вот ведь упрямая клюшка! – в сердцах бросил Святослав. – Мужа сгубила, сына потеряла, вот могла бы и внука старшего лишиться. Попади та стрела не в коня, а самому Роману в бок, или задави его конь насмерть, сейчас бы тело мертвое к ней в Плечеев отослали.

– Она бы и второго внука мстить снарядила, – неодобрительно добавила княгиня Варвара. – Она кремень-баба: что не по ней, нипочем не смирится.

– Видно, так. И раз уж нет им от бога благословения, и последнего бы лишилась, осталась бы одна на пепелище, как ворона. Ох и упрямая же! – повторил Святослав.

– Нету ей, видать, счастья, – сказала боярыня Евланья. – И родом знатна, и умна, и собой, говорят, была недурна. Мой отец еще в молодых годах видел ее. А ни себе, ни людям счастья не дает. Гордыни в ней много. Ей бы, по стариковскому делу, давно в монастырь идти, бога молить о грехах своих, а она вишь, все воевать тянется. Внуков изведет, сама на́ конь сядет и в поле поскачет!

Четыре девушки невольно фыркнули от смеха, вообразив это несуразное зрелище: старая старуха под шеломом и в седле, с саблей в руке скачущая по чисту полю.

– Экая поляница! – прошептала Апраксе сестра Лаля.

Даже Лаля, младшая, была смущена и подавлена известием, что ее деды так подло обошлись с суздальскими князьями и их союзниками. Тень того позора они ощущали на себе, как брызги грязи, как дурной запах.

– Что же Феофания внуков-то не женит? – спросила княгиня Варвара. – Про младшего не знаю, а этот, что у нас, ведь не отрок, да, Давидович?

– Какой отрок, борода у него. Видать, от упрямства и злобы своей и не женит. Придет молодая княгиня, а старуху вон.

– Туда б ей и дорога! Вот бы бог послал Роману жену добрую. Он сидит, уж с бородой, а все старуху упрямую слушает, как дитя. А ей и думать уже не о чем, кроме своих давних обид. Женился бы он на деве молодой, чтобы умягчила его сердце, отвратила от вражды.

– Да уж его наглая смертушка чуть в мужья не взяла, – мрачно закончил Святослав. – Сидит теперь в порубе, как зверь лесной. Выпущу его – опять будет моей крови искать.

Дочери слушали его с вытаращенными глазами: мерещился волчий оскал в темноте подземелья, навевая жуть. Княгиня Варвара вздохнула.

– Так и что же – это до скончания века тянуться будет? – в тишине спросила Апракса. – Суздальские князья рязанским мстят, теперь вот плечеевский князь у тебя в полоне, за него будут мстить. Неужели никак нельзя это остановить? Ведь может…

Она запнулась, не смея сказать то, что подумала. Братьев у нее нет, но если бы кто-то так подло и предательски убил ее отца, она бы тоже всю жизнь ненавидела убийц, завещала эту ненависть сыновьям и внукам.

Но как же, тут же испугалась она собственных мыслей. Ведь, отправляя мужа, сына, внука на войну ради мести, так легко потерять его и тем дать оставшимся новый повод для мести!

Да и кто же мстит? Только язычники, бесовы поклонники. Христиане прощают… Но Феофания плечеевская за сорок лет не простила рязанским князьям и их союзникам гибели отца и брата. А она, Апракса, разве простила бы?

Тут пришел отец Ивлой. Монах вронского Никольского монастыря, он прожил уже лет семьдесят, но, как говорила княгиня Варвара, он будто живой водой умывается: лицо с приятными правильными чертами оставалось почти гладким, только у глаз виднелось несколько тонких морщин. Боярыня Евланья как-то обмолвилась, что в молодые годы отец Ивлой был очень хорош собой: она видела его еще девочкой, когда он только вернулся с Афона, где прожил лет десять. Сейчас он был совсем седым, и красили его не столько черты, сколько разлитое в этих чертах выражение какой-то голубиной чистоты, тишины и мира. Годы его выдавала только легкая дрожь рук. Пальцы правой когда-то очень давно были изувечены, как будто их зверь какой грыз, а уцелевшее неправильно срослось. С Афона отец Ивлой вернулся искусным врачевателем. Из-за руки он многого не мог делать сам, и ему помогал какой-нибудь из молодых братьев или послушников. Сегодня это был брат Иларион, богатырь с виду; Апракса из терема слышала снизу его громкий голос, из-за которого даже кроткий отец Ивлой порой звал его братом Иерихоном.

Апракса помнила отца Ивлоя, сколько саму себя. Если кто-то в семье хворал и с хворью не справлялась обычная женская мудрость, посылали в Никольский монастырь. Еще пока она была девочкой, отец Ивлой подолгу сидел с ней, рассказывая о разных чудесах. «Имя твое, по-гречески – Эвпраксия, сие значит делающая добро, добродеятельница, – говорил он, и Апраксе это очень нравилось. – Через доброделание всякий крещеный уподобляется богу. Мы, христиане, созданы во Иисусе Христе на добрые дела, кои бог предназначил нам исполнять. Кто делает доброе, тот и богу угодит, и приготовится к царствию небесному. Если душа совершает добрые дела, то Дух Святый обитает в ней. Тебя, дочка, само твое имя укрепляет, не отступайся от него, держись доброделания…»

Добродеятельница! Слово было непривычное, значительное, за ним крылось нечто могучее, источающее свет. Апракса слушала и думала, иногда поглядывая на дрожащую изувеченную руку отца Ивлоя: должно быть, бесы хотели отгрызть ему руку, чтобы не дать делать добрые дела. Понимая, что он и ее тянет на дорогу этой борьбы, Апракса чувствовала и воодушевление, и страх. Доброделание – верный путь к спасению; но путь в царство святых не может быть легким. Протянешь руку с хлебом к голодному, а он и вцепится зубами тебе в пальцы… Поначалу она даже боялась подавать милостыню у собора, когда с матерью ходила на пение1919
  Пением в Древней Руси называлась церковная служба.


[Закрыть]. Ни разу никто не пытался ее укусить, но эти опасения с годами не ушли совсем. Бес не так прост, он хоть всю жизнь будет удобный случай сторожить…

Святослав встал навстречу старому иноку, попросил благословить, потом и княгиня с дочерьми. Старца усадили, спросили, как там пленник.

– Ничего, бог милостив, оправится, – рассказывал инок. – Раны я ему перевязал, хоть он крови потерял много, но калекой не останется. Голова болит, поднять не может, но это от ушиба, череп вроде цел, не треснул. Трещины в ребрах, пусть лежит смирно, они и заживут. Руку ему свой отрок вправил, что сейчас за ним ходит. Полежит, оправится, и будет опять молодец молодцом. Счастье, что быстро его из-под коня вытащили. Пока падал, мог бы и шею свернуть.

Святослав слушал его с облегчением: умри Роман у него в порубе, потом скажут, удавил или голодом уморил. Им, внукам рязанских князей, всякое лыко в строку. Но и с некоторой противоречивой досадой: когда Роман оправится и снова станет молодцом, придется решать, что с ним делать.

На другой день Апракса, стоя на высоком крыльце, снова увидела входящего во двор отца Ивлоя и сразу вспомнила о пленнике. Издали поклонилась старому иноку и, прячась за столбом, проследила, как тот прошел к двери в подклет. Она хорошо знала подклет: там хранились бочки с квашеной капустой и прочие такие припасы. В дальнем углу пряталась лестница еще ниже – в поруб, и к ней девушки не приближались. Иногда там сидел какой-нибудь разбойник, душегуб, и казалось, от самой дубовой, окованной железом крышки над лестницей веет злом. И сейчас там, в этом обиталище разбойников, лежит Роман плечеевский? Снова вспомнился Христос, казненный заодно с двумя разбойниками, и то, как Роман пострадал из-за готовности отдать жизнь за братьев… Апраксу потрясало это сходство, неведомый Роман не уходил из мыслей. Она не знала даже, как он выглядит, и видела кого-то похожего на архангелов с храмовой росписи: юноша с прекрасным лицом с суровым взглядом, с пышными рыжевато-золотистыми волосами, с копьем в руке…

Апракса и дальше мысленно следила за иноком: вот отец Ивлой спускается по ступеням – выемкам, вырубленным в толстом бревне, – как оглядывается, пока глаза привыкнут к темноте. Апракса была бы рада оказаться сейчас вместе с ним и тоже посмотреть на пленника. Но ей оставалось стоять на крыльце и лишь гадать, как же Роман там устроен – не положили же раненого на каменный пол с гнилой соломой? Но хотя бы свечу ему дали, или он лежит в темноте, как покойник? Апракса содрогнулась, и отчего-то ей стало неловко. Пусть Роман и враг отца, но не по-христиански было бы оставить его, раненого, в темноте подземелья только за то, что он был храбр на поле битвы. «Положит душу свою за друзей своих…» Эти слова часто всплывали в памяти Апраксы, и каждый раз она содрогалась, как будто Михаил Архангел со стен собора касался ее души огненным крылом.

Но каков же он, Роман? Темнота подклета скрывала плечеевского князя и от мысленного взора. Отец сказал, что он еще молод, но не отрок – с бородой. Наверное, он человек особенный, невольно думалось Апраксе, если в таких молодых годах он сумел стать грозным противником для более старших и опытных. Но сейчас он не витязь на коне. Насколько ему худо? Он в сознании или лежит без чувств? Никому сейчас нет до него дела, никто не хочет о нем позаботиться, и она сама не понимала, почему мысленно взяла этот чужой долг на себя. Но разве чужой? А как же заповедь милосердия и христианской любви? Можно дождаться отца Ивлоя и спросить у него. Но сделать так Апракса не решилась: люди подумают, что она суется в чужие дела, а состоятельной девице это неприлично. Она ушла в терем, села шить, но еще долго прислушивалась, не подавая вида: не зайдет ли инок и сегодня рассказать про пленника? Но князь не посылал за отцом Ивлоем, и тот не зашел.

Глава 3

На другое утро Апраксе подумалось: не пойти ли на крыльцо постоять? Подождать, пока отец Ивлой выйдет, и спросить, как там пленник, – в этом же нет ничего неподобающего? Не по-христиански было бы оставаться равнодушной, когда вот здесь, под полом, в подклете, может быть, умирает...

– А вон отец Ивлой! – Мысли Апраксы прервал звонкий голосок Лали, смотревшей в оконце. – Он к тому плечеевскому пришел, да, матушка?

– Ох, да! – спохватилась княгиня Варвара. – Я и забыла про него. Как он там – жив?

– Надо попросить отца Ивлоя к нам, – подсказала Апракса.

Княгиня послала отрока, и через какое-то время старого инока ввели в горницу. Апракса взглянула в его ясное лицо с такой жадностью, как будто это был сам пленный князь, как будто ждала увидеть в его чертах отражение того, с кем он только что говорил. Княгиня стала расспрашивать, Апракса слушала, опустив на колени шитье. Отец Ивлой заново промыл и перевязал раны князя Романа, и его беспокоило, что у пленника обнаружилась лихорадка.

– Как он устроен? – с беспокойством спросила Апракса. – Что у него за постель? Хорошо ли укрыт? Там, в подклете, холодно, поди?

– Соломы ему принесли много, овчиной укрыт, – ответил инок. – Само собой, под землей ему худо лежать, как бы его лихорадка и вовсе под землей не оставила.

– Матушка, может, мы можем его получше устроить? – взмолилась Апракса. – Дать ему постельник хороший – он же хоть и пленник, а князь! Нам дальняя родня! Если лихорадка – надо же ему хоть каких зелий послать, пусть Мамышиха сделает, а, матушка? Одеяло дать получше... и еды... Чем его кормят?

– От челяди носят, – ответила княгиня. – Хлеба, каши, чего там еще...

– Матушка, прикажи дать ему чего получше! От нашего стола – мы же не обеднеем, а ему на пользу пойдет. Больной же! Он же князь – негоже ему всякими поскребками от челяди питаться!

– Ох, Апракся, что это ты растревожилась? – Мария широко раскрыла свои большие блестящие глаза. – Отцу виднее, как его держать! А ты ему палаты царские хочешь в порубе устроить!

– Отец не хочет, чтобы он там сгинул. Правда же, матушка? Если он там богу душу отдаст, нас обвинят, скажут, нарочно уморили! Опозорят нас. Скажи отцу. Он не хочет ему смерти... Роману плечеевскому.

– Апракся у нас, как в стари́не2020
  Старина – былина.


[Закрыть] про Илью Муромца! – засмеялась Варя. – Помнишь, нам Мамышиха сказывала? Его князь Владимир Красно Солнышко заточил в погреба глубокие, велел не кормить, а его дочь Апракса-королевична велел дать ему и еды, и перин пуховых, и питья медового...

– Помню, и когда пришел Калин-царь, тут-то и был бы конец князю Владимиру, тут-то он и заплакал слезами горючими, что, мол, нету в живых Ильи Муромца, некому постоять за Киев-град! – подхватила Апракса. – А дочь ему и говорит: да ведь жив Илья Муромец в погребах глубоких! А если бы не она, худо бы всем пришлось!

– Мне та стари́на не понравилась! – надменно сказала Лаля. – Апракса-королевична Илью от смерти спасла, Киев-город от разорения, и что? Он на ней даже не женился!

Все в горнице засмеялись.

– Зачем тогда она его спасала, а он и не подумал даже посвататься? – без смущения продолжала Лаля. – Уехал к себе в чисто поле, а об Апраксе ему и мысли нет!

– Не годился Илья ей в женихи! – снисходительно пояснила Мария. – Она – дочь князя великого киевского, а Илья кто? Его родители – оратаи простые, сами пашню пахали! Куда ему жениться на Владимирововой дочери?

– Так и зачем она его спасала, раз он все равно не жених? Я думала, та Апракса сама о себе хотела позаботиться, коли отец не думал ее замуж отдавать.

– Но ведь без Ильи Калина-царя некому одолеть было бы! – напомнила княгиня Варвара.

– А откуда Апракса это знала? Она что – дар прозрения имела в себе? Сказала бы отцу: мол, не томи Илью в погребах, он с Калином-царем воевать пригодится. Она же не сказала ничего, сама тайком все сделала.

– Ой, Лалька, не все же, как ты, только о женихах и думают! – воскликнула Апракса. – И не потому, что Калин-царь. Она хотела... милосердие явить. – Апракса взглянула на отца Ивлоя, ожидая поддержки. – Она же просто... из христианской любви. А уж бог ее за то наградил, что было кому постоять за них. Да, правда, отче?

– Правда, дочка! – Инок кивнул. – Господь сказал: «так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне»2121
  Мф. 25: 40.


[Закрыть]. В каждом страждущем сам бог. Как ты к нему, так и бог к тебе. Кто был милостив, тот и господом помилован будет. Господь князю Роману страдание послал, скорбью телесной и душевной его наградил. Кто пожелает скорбь его облегчить, тот часть ее на себя возьмет, а с нею и часть избрания божия.

– Вот, – с несколько растерянным торжеством сказала Апракса: она поняла, что отец Ивлой ее поддержал, но не совсем поняла про избрание.

– Попроси отца, чтобы разрешил тебе о больном позаботиться, а тем и своей, и его душе пользу принести, – улыбнулся ей инок. – Ты – добродеятельница, кому, как не тебе? И помолись о нем – уж это всякий о всяком всегда может сделать.

Слова инока убедили княгиню Варвару.

– Хорошо, скажи Федотовне, пусть на поварне найдет ему чего получше, а потом подает, что нам готовят. И Мамышихе вели, пусть она ему травок подберет, каких знает.

Апракса послала Лалю искать Мамышиху, их няньку, а сама вышла вместе со стариком, проводила его до ворот и побежала в поварню к Федотовне. Проследила, как ключница со служанками нашла хороший постельник, подушки, одеяла, посуду и отнесла все это в подклет. Стерегущим пленника отрокам Федотовна сослалась на приказ княгини, но Апракса знала: это ее заслуга, а не матери и не ключницы. Ей вовсе не хотелось, чтобы Роман знал, кому обязан. Федотовна будет держать язык на привязи: было бы неприлично говорить о княжеской дочери с посторонним мужчиной. Пусть Роман с благодарностью помолится за Святослава с семейством – и довольно. Апраксе даже приятно было, что ее имя не упоминалось: тайность ее доброделания придавала ему особую ценность, оно стало как драгоценный перстень, хранимый в запертом ларчике. Тайна между нею и богом упала бы в цене, стань она известна всем.

Прав был отец Ивлой: попечение о других вознаграждается! Весь день Апракса была весела и счастлива, сама не зная почему. Как будто из ее обыденной жизни растворились ворота в какой-то широкий светлый край, и сама она стала не просто второй по старшинству дочкой Святослава вронского, а кем-то намного большим. Когда пошли к вечерне, она тайком помолилась особо за здравие болящего Романа и поставила свечку за него Николаю Милостивому. И долго стояла перед изображением Михаила Архангела: больше человеческого роста, юноша в красном, расшитом золотом платье, в сапогах с жемчугом, в синем плаще, с копьем, в золоте длинных кудрей, взирал на нее сверху грозными очами, и у Апраксы было такое чувство, будто сам архангел поручает ей заботы о Романе плечеевском. Ушла из церкви с греющим душу, радостным чувством общего дела между нею, Николаем и Михаилом Архангелом, и ступала по плотной земле площади, как по белым облакам.

Наутро Апракса проснулась с таким радостным чувством, будто что-то очень хорошее случилось у нее самой. Вспомнила: Роман! Перевернулась, пряча лицо в подушку, чтобы сестры не увидели ее улыбки. Сама над собой посмеялась мысленно: радуюсь, будто жених появился! Будто приехали чужие бояре и объявили: сватает, мол, Роман плечеевский дочь твою, Святослав, Апраксинью... «Вот я дура-то!» – радостно укорила сама себя, тайком смеясь. Не до сватовства ему, он лежит в порубе, в темноте, в боли ранений, но теперь у него новый постельник, хорошая подушка, все у него теперь есть, как положено князю... А ей хорошо просто потому, что ему теперь легче. Иначе как она могла бы радоваться, зная, что совсем рядом страдает человек?

Поднявшись и переделав утренние дела, Апракса пошла в поварню и отозвала в сторону Федотовну. Расспросила ее, как устроен Роман, не нуждается ли еще в чем. Но не называла его по имени: обнаружила, что язык не поворачивается, как если бы она, произнеся его имя, выдала бы всю стаю своих неясных чувств и мыслей о нем – о том, чьего лица ни разу не видела. Федотовна заверила, что теперь пленник лежит, как у родной матери, и желать ему больше нечего, кроме господней милости.

– Передай княгине, Апраксинька, я ее приказ исполняю, как положено, ходить за ним буду, как за сыном родным! – заверила Федотовна, полагая, что это княгиня прислала дочь.

– Да, и еще матушка сказала, чтобы снесли ему корыто и воды гретой. До бани он еще не скоро доберется, так не грязным же лежать…

Через день, когда Апракса спускалась с крыльца, к ней вдруг подошел незнакомый отрок и почтительно поклонился. Апракса взглянула на него с удивлением: всю свою челядь она знала, а откуда здесь взяться чужому?

– Бог тебя наградит, Апраксинья Святославна! – вежливо сказал отрок, еще раз кланяясь. – От князя моего поклон и благодарность великая твоему отцу и матушке, за их доброту и заботу.

– От князя… тво… – было удивилась Апракса, но тут же сообразила, и сердце застучало от волнения. – Ты кто?

– Я – Богдалец, слуга князя Романа. При нем состою, хожу за ним. Он велел мне благодарность передать Святославу с княгиней, что позаботились о нем, зла не помня: и постель у него теперь хорошая, и еда.

– А… – Апракса не сразу придумала, как ответить, и оглянулась, не слушает ли их кто. – Я… да, передам. Передам, а ты… больше никому не говори об этом.

Богдалец взглянул на нее, брови его слегка дрогнули, в глазах мелькнуло было удивление, но тут же сменилось пониманием. Апракса тоже посмотрела на него пристальнее, пытаясь понять, можно ли на него положиться. Отец упоминал, что за князем Романом ходит какой-то отрок, вместе с ним привезенный.

– А ты, стало быть, вместе с ним… с Романом прибыл? Ты с ним и в битве был?

– Был, госпожа. – Отрок еще раз слегка поклонился. – Сам слышал, как он сказал: нет больше той любви… Воевода Рагуил ему: мол, куда ты, княже, это ж верная смерть! А князь ему: как сказал господь, кто последует за мной, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни2222
  Иоанн, глава 8, стих 12.


[Закрыть]. Что значит, кто себя не пожалеет ради братьев, тот будет господом помилован. И не оставил господь князя Романа. Смерть совсем рядом прошла, однако он из рук ее изъят был по божьей воле.

Апракса слушала, все сильнее удивляясь: отрок говорил легко и гладко, и знал Писание, словно инок!

– Ты что… Писанию обучался?

– Слышал я слово божье.

– Какого же ты рода? Может, ты сын боярский?